О зимней стуже и о летнем ветре

I

Иногда боль отступала. Стихала, становясь лишь отголоском самой себя — настолько слабым, что Рейстлин не обращал внимания на этот дискомфорт. Эта тень боли была ничем по сравнению с истинной мукой, разрывавшей его тело снова и снова. Когда приходила настоящая боль, Рейстлин не мог двигаться. Не мог продолжать свой путь под алыми кронами, закрывавшими небо. Когда приходила та самая боль, Рейстлину оставалось только упасть на траву и принять свою участь. Он пробовал бороться — сначала, пока ещё не понимал, что боль неизбежна, неумолима, всеохватывающа, что она не снимается известными ему чарами, что она решила уничтожить его, разорвать изнутри — медленно и мучительно. Нестерпимо. Да, лучше было лежать на траве с закрытыми глазами и пытаться уловить голос. Вкрадчивый. Нежный. Утешительный. В голосе крылась вся истина и вся его надежда. Голос принадлежал Крисании. Боль хотела забрать у Рейстлина воспоминания о ней — о том, как она распускала по плечам длинные волосы цвета воронова крыла; как нехотя улыбалась в ответ на его ироничные замечания; как её голос наполнялся теплом, когда она говорила о помощи страждущим; как прижималась к нему, принимая его поцелуи; как целовала его пальцы… Воспоминаний было множество. Рейстлин не собирался расставаться ни с одним из них. — Моё. Только моё, — шептал он упрямо. Когда боль слегка стихала, отходила в сторону, Рейстлин поднимался с земли и спешил вперёд — на голос, потому что она ждала. Потому что она страдала. Рейстлин не мог разобрать, что именно говорила Крисания. Важен был лишь сам звук её голоса. Нежное обещание, которое крылось в нём: «Возвращайся скорее, будь со мной, ведь я уже твоя, твоя…». И Рейстлин торопился, как мог, но не понимал, сколько прошёл и сколько ещё осталось идти. Красный лес разрастался бесконечно, запутывая мага и сводя с ума. Боль вгрызалась в Рейстлина слишком скоро — порой он хватался за голову, пытаясь изгнать её, вырвать из собственного разума. Но был не в силах сделать что-либо. Боль заставляла его закрыть глаза и увидеть их — тени прошлого, чьих лиц Рейстлин и не помнил толком. Они приходили неясными силуэтами, отчаянными криками, пугающими хрипами, напрасными просьбами или угрюмым молчанием. Они приходили, чтобы напомнить Рейстлину: их смерть — дело его рук. И поэтому боль неисчерпаема. Маг понял всё это не сразу — в один из приступов, когда боль разрывала его горло, вонзалась в нижнюю половину лица, и тёмный силуэт склонился над ним, беспощадно нанося удары чем-то невидимым, но очень острым, Рейстлина вдруг охватило ледяное, пробирающее до костей узнавание. «Мне было шестнадцать, — вспомнил он. — И я…» Боль выбила все мысли из его головы, но позже, когда она ослабла, картина прошлого развернулась перед его внутренним взором: разговор с Айгером, задание, на которое Тика увязалась вслед за Карамоном, и мужчина, желавший поживиться чужим добром, спровоцированный слухами, распущенными самим Рейстлином… Казалось, горячая кровь снова залила руки Маджере, а затем стала запекаться коркой, въедаться в кожу. Рейстлин наблюдал за этим безучастно. Лес играл с ним. А, возможно, лес был только декорацией — последним, что впечатлило его перед тем, как он ступил в ту проклятую реку, а с его разумом играл кто-то куда более могущественный. Незримый дух, охраняющий кинжал? «И чего же этот дух хочет от меня?» — задумался Маджере, вспоминая пещеру, где ценой возвращения к реальности была правда. Но в чём крылась правда сейчас? Рейстлин сделал пару шагов вперёд, следуя за голосом Крисании, внимая ему. Крисания наверняка хотела бы, чтобы его правдой было раскаяние. Возможно — просьба о прощении. Признание в том, что сила никогда не стоила чужой жизни, что все совершённые им убийства — практически всегда ради какой-то цели, крайне редко во имя мести или в приступе гнева — тяжким грузом лежат на его совести. Что он желал бы вернуться в прошлое и поступить иначе. «Какая грубая ложь». Рейстлин возвращался к этим размышлениям вновь и вновь… В чём заключалась его правда? Могла ли она стать ключом к освобождению? «Я не раскаиваюсь. Убийства никогда не приносили мне даже тени удовольствия, но я делал это… забирал чужие жизни — с того первого раза в шестнадцать лет. Тогда мне было по-настоящему плохо, хотя я отчаянно стыдился этого. Ещё пару месяцев мне снились кошмары — в них вместо убитого мужчины я расправлялся то с Тикой, то с Карамоном или Айгером, а в самых худших — с мамой. Но потом… потом прошло время, и всё стало забываться. Изучение новых заклинаний увлекло меня, магия доказала — она стоила этого. Стоила любой жертвы. И дальше… случались ритуальные жертвоприношения, кровь всегда даёт силу… И были битвы с теми, кто смел возражать против господства Такхизис. И, конечно, то время, когда я истреблял белых магов, чтобы… отвлечься. Случались годы затишья — я никогда не убивал без надобности, но потом… Такхизис призывала меня или новые чары требовали крови. И я делал то, что должно. Таков мировой порядок, верно? Сильный берёт, слабый умирает… И нет ничего страшнее слабости. Поэтому я не раскаиваюсь… Прости, Крисания». Правда не помогала — что тут удивительного? Разве такая правда может дать надежду на спасение от боли, послужить ключом, открывающим врата. «Если бы Крисания знала, о чём я думаю сейчас, она продолжила бы молиться за меня, звать, ждать?» Рейстлин стремился вперёд, но пейзаж вокруг не менялся, и ничего не происходило. Только новые волны боли. Только голос Крисании впереди. «Сколько я уже тут? Неделю? Месяц? Годы?» Липкий страх охватывал Маджере, сжимал горло: что если он не выберется, что если его правда так отвратительна, что он останется тут навсегда в назидание всем, кто когда-либо решит пойти его путём? «Может быть, я уже умер?» Рейстлин с ужасом оглядывался, точно где-то в этом бесконечном лесу, в котором алые дубы сплетались с алыми клёнами, мог быть указатель, что-то вроде таблички «загробный мир». Затем Маджере упрямо тряс головой: «Нет. Нет! Если я умер, то с чего бы Крисании звать меня? А я знаю… я точно знаю, что её голос не иллюзия!» Он остановился на тропе, пнул ногой камешек и крикнул настолько громко, насколько мог: — Что мне делать?! Когда эта пытка закончится? В чём смысл?! Ответ пришёл далеко не сразу — сначала опять была боль, поглощающая, разрывающая тело на части … «Нейвут», — промелькнуло в его растерзанном разуме, а затем всякая способность мыслить исчезла. Кроме боли ничего не осталось. Даже голос Крисании не мог пробиться через этот густой, обволакивающий его алый мрак. Только страдания. Только муки. И ощущение полной, невыносимой беспомощности. …когда приступ закончился, Рейстлин не спешил встать. Он лежал с закрытыми глазами, не желая смотреть на переплетённые ветви деревьев, на кроваво-красную, напоминающую о крови, листву. «Сколько я ещё выдержу?» — думал Рейстлин. Он догадывался, что его силы поддерживают восстанавливающими зельями, что муки отступают, когда ему дают обезболивающее. Но нельзя жить на них вечность… Это должно закончиться. «Если не помогает правда, то что тогда?» Вдруг в темноту под его веками закрались слабые проблески света. Они всё крепли, разрастались, пока не сложились в яркую картину. Рейстлин увидел самого себя на маленькой, но залитой солнечным светом кухне — похожей на ту, что была в доме его детства. Сидя за небольшим столом, у окна, Рейстлин перебирал розовую ароматную малину. Потерявшие форму, сочащиеся соком ягоды он откладывал в коричневую миску, а упругие, совсем недавно зарозовевшие — в белую. Его золотые пальцы окрасились от ягоды, сок пробрался под ногти. Вообще его руки выглядели непривычно загрубелыми, точно он целыми днями выполнял тяжёлую работу — вспахивал землю, полол растения, колол дрова, готовил еду и мыл посуду… Да и его облик казался странным — всё те же седые волосы, но наспех собранные в хвост, чтобы не мешали за работой, в золотых глазах — непривычная теплота, и одет он был не в привычную мантию, не в плащ… но в серую холщовую рубаху и простые чёрные штаны, нелепо смотревшиеся на его золотой коже. Рейстлин не успел возмутиться этим странным маскарадом. В кухню вошла Крисания — она смотрела на того Рейстлина с неприкрытой, смущающей и пугающей любовью. Её чёрные волосы были убраны в тугую косу, и внезапно с такой простой, деревенской причёской она была восхитительно хороша. И вся Крисания казалась вовсе не бледной, не чересчур худой… О, нет. Даже наоборот, совсем наоборот — Рейстлин тяжело сглотнул, осознав, что ткань синего платья Крисании была натянута на округлившемся животе, что и в самой мягкости её фигуры, и в нежной улыбке легко читался ответ. — Ты слишком много внимания уделяешь этой Хелен, — проворчал Рейстлин из видения. К счастью, хоть интонации у него остались Рейстлиновские. — Ей нравятся наши снадобья, и она задаёт вопросы о здоровье… Почему не ответить? — Крисания пожала плечами — нежными, округлыми, затем подошла к Рейстлину со спины, обвила руками его шею, немного склонившись, зарылась носом в его волосы, поцеловала в висок. — Ты не должна утомляться, — категорично заявил Рейстлин, поймал её ладонь и поцеловал жадно, горячо. Он резко отодвинул в сторону чашки с малиной, затем встал и посадил Крисанию на стол — она приняла всё это, и совершенно очевидно было, что она позволяет ему властвовать, что она желает его и ни капли не боится его недовольства. У настоящего Рейстлина перехватило дыхание, когда он заметил на пальцах тех Рейстлина и Крисании одинаковые, лишённые драгоценных камней, кольца из серебра. Воздуха и вовсе перестало хватать, когда Рейстлин из видения втянул Крисанию в страстный, горячий, полный голода и неги поцелуй, когда, оторвавшись от её губ, он выдохнул: — Заботься о себе, милая, — и это ласковое в устах других обращение, звучало без малейшей сладости — как факт, как непреложная истина. — Ты носишь моего ребёнка. Ты моя. Крисания в ответ пробежалась пальцами по его рубахе, через ткань потёрла его соски. Затем приглашающе раздвинула ноги и прошептала: — Я твоя, а ты мой, Рейстлин. Весь. Настоящий Рейстлин в отчаянии сжал руки в кулаки: — Нет! Хватит… Что за… бред! Глупость! И видение, в котором Крисания уже стонала, уже притягивала ближе, уже распустила его волосы и зарывалась в них пальцами… стало таять. Исчезать. Пока наконец сладкие стоны не утонули в тишине. Теперь Рейстлин видел себя, восседающего на массивном, изукрашенном драгоценными камнями троне. В этом Рейстлине не было ничего простого, ничего домашнего — властелин, возможно, даже бог, он принимал своё величие как должное. Его плечи покрывал чёрный плащ, подбитый алым, седую голову венчала корона из золота с крупными рубинами. В правой руке Рейстлина танцевало синее пламя. С возвышения, на котором стоял трон, маг смотрел на просительницу… как странно! Как жутко! Это была Крисания, но будто пережившая что-то страшное, неумолимое — она казалась лет на двадцать старше той себя, которую он знал в реальности. Её лицо приобрело желтоватый оттенок, лоб прорезали несколько морщин, волосы испортила седина… Неприятно тощая, в плохоньком сером платье она тем не менее смотрела на Рейстлина из видения с вызовом: — Вы обещали, что люди получат свой хлеб, если… принесут жертву, — голос Крисании дрогнул, и настоящему Рейстлину, сердце которого сжималось от жалости, стало интересно: о какой жертве идёт речь. Рейстлин из видения взглянул на Крисанию холодно: — И где же она? Крисания вдруг сделала шаг вперёд: — Я подумала… может… — потом резко оборвала себя, точно устыдившись собственной робости, секундной слабости. Сказала громко, глядя в его безжалостные золотые глаза: — Возьми меня, Маджере. Забери мою жизнь. Не трогай девочку. Рейстлин усмехнулся, направил синее пламя к Крисании, и оно обвилось вокруг её шеи, точно ошейник. Сжал, но она лишь стиснула зубы. Не отступила. — Не смей говорить со мной так, жрица падшего бога! Не смей думать, что если когда-то я… выделил тебя, то ты имеешь какие-то права. Ты жива лишь по моей милости. Он растворил синий огонь, Крисания зашаталась, едва не упала на колени, обхватив рукой шею. Рейстлин продолжал так же беспощадно, холодно: — Для ритуала мне нужна девственница. А ты сама отдалась мне, разве не помнишь? Сама просила о большем… — он театрально взмахнул рукой, затем брезгливо скривился. — Но сейчас я бы к тебе не притронулся. Настоящий Рейстлин не выдержал. Эта безумная фантазия была отвратительна. Он… никогда бы не поступил так с Крисанией, он не стал бы… — Довольно! Нет! Крик Маджере разрезал видение, иллюзорная Крисания истаяла, напоследок взглянув на него так, что сердце заболело. Но тот величественный Рейстлин остался, а напротив него появился первый двойник — из слишком спокойного, домашнего видения. Его руки всё ещё были запачканы малиновым соком, а волосы — снова убраны в неаккуратный хвост. Двойники сверлили друг друга презрительными, полными неприятия взглядами. Настоящий Рейстлин же решился озвучить догадку, в верности которой не сомневался. Он обратился к Рейстлину из первого видения: — Ты… отказался от магии, чтобы выбраться отсюда? Тот кивнул, объяснил: — Магии хватило для победы над Такхизис, для возвращения Паладайна… но потом сила ушла навсегда. У настоящего Рейстлина пересохло во рту — жизнь без магии была непредставима, ужасна, и всё-таки то, что он видел… — И ты… не жалеешь? — выдохнул настоящий Рейстлин, вспомнив, как Крисания из видения смотрела на двойника, как обнимала его, как отдавалась ему. — Ты ведь всё видел, — губы двойника тронула усмешка. — Зачем спрашиваешь? Настоящий Рейстлин отвёл взгляд — двойник выглядел слишком довольным, будто постиг великую тайну, будто он намного умнее себя прошлого. «Чушь», — подумал настоящий Рейстлин. Это не могло быть правдой — жизнь без магии… Даже звучит глупо. И… страшно. Безумно страшно. Магия жила в его венах, вела его вперёд, выделяла и делала особенным. Магия дала ему силу, знания, власть. Магия обещала ещё большее могущество — ведь Рейстлин собирался сразить Такхизис, стать богом! Как отказаться от этого? Можно ли предать всё, к чему он стремился, что планировал с такой тщательностью, снова и снова упиваясь деталями… И ведь очевидно: без магии он был всего лишь болезненным мужчиной — уже не молодым, и с невыносимым характером. Без магии его и вовсе не существовало. «А этот глупый блаженный двойник — только игра воображения. Счастье с Крисанией! Но ведь она захотела меня — сильного, властного, способного защитить её… Да, она желает меня с магией! Если магия меня покинет, то Крисания, пусть и не признается никогда, но будет разочарована моей немощью… она начнёт жалеть меня! "Бедный, несчастный Рейстлин Маджере — ещё один страждущий в списке белой жрицы!" Отвратительно… Нет! Нельзя и помыслить о том, чтобы пожертвовать магией, расстаться с ней… для чего тогда было всё то… то роковое… непоправимое… то, о чём я… не жалею. Конечно, не жалею». И твёрдо решив не расставаться с магией, не отказываться от своей сути, Рейстлин взглянул на другого своего двойника — достигшего вершины. Тот сразу же заговорил: — Всё просто, — двойник протянул Рейстлину руку, унизанную перстнями. — Я отказался от своих чувств к ней… осталась лишь похоть. И знаешь — так гораздо легче. Ты ведь и сам думал об этом: пресытиться её телом и забыть. Настоящий Рейстлин поморщился: — Я… не собирался выкидывать её, как мусор. Я… Властный двойник усмехнулся: — В тебе говорят чувства к ней. Те, которые ты не хочешь признавать. Те, что зовёшь «желанием». Но ты… опасно близок к самому страшному. Или, — он взглянул на первого двойника. — Хочешь стать вот таким безумцем, бросившим всё ради юбки? «Нет, — подумал настоящий Рейстлин. — Конечно, нет…» Выбор был очевиден. Настоящий Рейстлин попытался мысленно прогнать двойников, но они по-прежнему стояли перед ним, столь похожие, но вместе с тем абсолютно разные. Они оба были противны Рейстлину. И этот первый, с его руками, заляпанными малиной, — слишком простой, опустившийся, жалкий… «Муж и будущий отец! Да разве это для меня?!» Но раздражал и второй, цинично использовавший Крисанию в своих целях — наверняка она не только отдала ему своё тело, но и вслепую, ведомая обманом, сделала всё, чтобы он стал богом… А он избавился от неё, когда наигрался. Или… может, она ушла сама, но сердце её было разбито, а судьба исковеркана. «Я в любом случае не поступлю с ней так, — упрямо подумал настоящий Рейстлин. — Конечно, Крисания ничего не узнает о моих планах получить божественную силу, но я разорву всякие личные отношения с ней. Не буду заманивать, не притронусь больше. Я… поступлю с ней честно. И для этого необязательно сохранять чувства к ней… Я и без этих чувств — зачем они вообще появились?! — не обижу её». И прикусив губу, вытолкав прочь из головы любые мысли о Крисании — о её вкрадчивом голосе и выразительных глазах, о её нежности и упрямстве, о её откровенности и смущении, — Рейстлин коснулся руки своего властного двойника. — Я отказываюсь от… чувств к ней. Выведи меня отсюда, — сказал Рейстлин, и голос его внезапно прозвучал тихо, слабо, почти умоляюще. Двойник из первого видения отвернулся, процедил: «Ты погубишь свою Крисанию. А я… возвращаюсь к жене». Второй двойник напротив — торжествовал. Его неприкрытая радость показалась настоящему Рейстлину безобразной: «Я пойду его путём, но не стану таким… Никогда». Вдруг оба двойника исчезли, а перед внутренним взором Рейстлина вспыхнули алые буквы: «Так, значит, больше всего на свете ты дорожишь магией?». В этом вопросе, не требовавшем ответа, было что-то тревожное, точно Маджере неправильно разгадал загадку, точно его ждало не избавление от мук, а что-то неминуемое, ужасное… Но Рейстлин не успел толком подумать об этом, его потянуло куда-то вверх… и пока он летел, забыл и странные алые буквы, и свой выбор, и двойников… в памяти остались только боль, силуэты тех, кто погиб от его рук и голос. Так нужный ему голос Крисании. Ведь она продолжала ждать.

II

Странно… когда Крисания осознала — а она не сомневалась в верности своей догадки, — что Рейстлин хочет стать богом, небо не упало ей на голову, мир не перевернулся… Вообще ничего не изменилось. И Рейстлин продолжал лежать на кровати, страдая от боли, мучаясь, горестно вздыхая, издавая жалобные стоны… Да, всё осталось по-прежнему. Он не очнулся, чтобы тут же объясниться с ней. Он не собирался облегчать её ношу ответами. «Да и что мне дадут его ответы? Я всё решила для себя… Я знаю, что делать», — повторяла порой Крисания, гладя Рейстлина по щеке или нежно касаясь его волос. Её чувства к нему тоже не изменились. Она любила Рейстлина так, как может любить молодая девушка, чьё сердце раньше не знало подобных чувств, чья душа изголодалась по привязанности, а тело, прежде не знавшее ласки, горело и жаждало того нового и неизведанного, что таилось на кончиках его пальцев. Правда, сейчас она больше всего хотела просто увидеть его глаза открытыми, просто услышать его голос. …в ту ночь Крисания с трудом забылась тяжёлым, муторным сном. Она стояла в большом мраморном зале на коленях и молилась о победе Небесного Отца. Плита холодила кожу — тонкое чёрное платье, явно переделанное из мантии Рейстлина, не согревало. Слышался шум битвы, но самих сражавшихся Крисания не видела — они были скрыты от неё серым магическим покровом, который мерцал и переливался посредине зала. Затем раздался жуткий рёв, точно кто-то ранил большое животное, точно кто-то мучил его, не давая умереть спокойно… Вдруг покров засиял алым и разлетелся на куски. Рейстлин сделал шаг к Крисании — он казался ещё выше, чем раньше, а его золотые глаза горели злым, холодным торжеством. И там, за его спиной… никого не было. — Твой бог мёртв, — бросил Рейстлин презрительно, а затем склонился и обхватил пальцами её шею, приподнял, заставляя посмотреть в его глаза. — Я слышал, ты молилась о победе этого ничтожества, а должна была восхвалять меня! Какая неблагодарность! Какая мерзкая ложь… Помнится, ты говорила, что ты моя… Крисания побледнела, попыталась сорвать его руки с шеи: — Как ты… я думала… ты хотя бы немного, — воздуха не хватало, но Крисания произнесла глухо, постепенно проваливаясь в темноту. — Я… любила тебя. Но я всегда… буду служить Паладайну. И тогда Рейстлин отшвырнул её прочь. — Кри… Крис… что… Кто-то пытался будить её: звал хриплым, дрожащим голосом, осторожно, точно разучившись, касался её плеча, щеки. И открыв глаза, всё ещё оставаясь в плену этого жуткого, невыносимого сна, Крисания увидела перед собой… Рейстлина. Но не того — безжалостного, полного ненависти и презрения к ней, а настоящего — так любимого ею. На его лице читалось беспокойство за неё. Он казался растерянным и очень искренним. От контраста между сном и реальностью, от того, что Рейстлин наконец-то очнулся — ведь это не сон во сне?! — Крисания разрыдалась. Она плакала горько, отчаянно, и он явно испугался за неё, порывисто, неловко прижал к себе, пробормотал: — Ты… из-за меня? Крисания кивнула. Но про сон говорить не хотелось. Глупый. Нелепый сон. Рейстлин никогда не поступит с ней так. Не станет насмехаться. Не бросит. — Ты очнулся, — произнесла она удивлённо, всё ещё не веря, что он действительно обнимает её, что он больше не страдает от боли. Не страдает ведь? — Рейстлин, — мягко улыбнулась она. Слегка отстранившись, коснулась ладонью щеки Рейстлина, на которой хорошо чувствовались щетинки — Тень собирался побрить его завтра вечером. «Тени больше не придётся его брить. Рейстлин справится сам! Он очнулся! Он… он действительно… улыбается мне!» — Я не верю, — призналась она, присев на кровати. Рейстлин хотел последовать её примеру, но она замахала руками: — Нет… нет! Ты ещё слаб! Скажи, как ты себя чувствуешь? Тебе… больше не больно? Конечно, он не послушался её — присел. Но улыбка стёрлась с его лица, вмиг сменившись задумчивостью. И когда Рейстлин снова взглянул на Крисанию, то в его золотых глазах плескалась грусть и… вина? Да, что-то похожее. — Нет. Мне совсем не больно, — глухо сказал он. Слова тяжело упали в ночь, точно Рейстлин поднимал их с самой глубины души. — Но я не помню… почему. — Это неважно, — сказала Крисания то, что думала. Она любовалась Рейстлином, наслаждалась звуком его голоса, внутренне трепетала, когда он сжал её ладонь в своей. «Он тут… он по-настоящему тут… И ему больше не больно!» — Вряд ли это может быть неважным, — хмуро отозвался Рейстлин. Крисания поняла, что сглупила, сказала примирительно: — Наверняка ты сумел пройти испытание — вот и ответ, — помолчав, спросила о волновавшем. — Ты потом расскажешь, что с тобой происходило? Почему тебе было больно из-за вод реки, а мне — нет? Рейстлин внимательно посмотрел на Крисанию, затем осторожно поцеловал её ладонь, вздохнул так, точно в этот самый момент испытал острую, невыносимую боль: — Ты чистая… Какая же ты чистая… И Крисании стало не по себе, и почему-то снова встал перед глазами ужасный сон, но она поспешно отогнала видение о Рейстлине с безжалостными глазами, сказала искренне: — Всё — потом, потом… О, как же я счастлива, что могу говорить с тобой! Рейстлин! Крисания сама привлекла его к себе, пытаясь быть осторожной, боясь слишком сдавить, навредить. И его ответное нежное, но крепкое объятие заставило её счастливо улыбнуться. «Мы справились, — твердила она мысленно. — Мы смогли… Он смог».

***

— И Тень сказал, что я могу переместиться сама, что во мне есть магия… — рассказывала Крисания. Рейстлин слушал внимательно, жадно. Он несколько дней добивался от неё связного рассказа о произошедшем. Крисания панически боялась навредить ему, всё твердила, что он не должен слишком волноваться. И хотя Рейстлин старался быть мягче с ней, наконец не выдержал, взорвался и заявил, что должен немедленно узнать правду. «– Не надо так сильно меня оберегать! Я не младенец, не старуха и не баба на сносях, если ты не заметила! — вскричал он недовольно, и Крисания, которая до того была очень серьёзна, вдруг рассмеялась. Быстро прикрыла губы ладонью, извинилась: — Прости, просто… Рейстлин, ты даже не представляешь, как я рада слышать твои колючие ответы… Он растаял даже не от её слов — хоть они и были безмерно тёплыми, обжигающе откровенными, — а от самой интонации: Крисания говорила сердцем. Это смущало, пожалуй, даже пугало. Но всё же… после стольких дней боли и мрака — очаровывало. И он перестал злиться на неё, но рассказ вытребовал». На словах о магии Рейстлин кивнул со значением. Это было неудивительно. Расстраивало только то, что его кольцо Крисании больше не нужно — осознание кольнуло сердце холодком. Крисания, видимо, поняла, о чём он думал. Она коснулась кольца — огладила ободок из белого золота: — Рейстлин… а если я оставлю его себе… надолго, ты не будешь против? Они сидели на кровати, в его руках была чашка горячего восстанавливающего отвара — не привычного, с корицей, а какого-то нового, сваренного Крисанией по недавно найденному рецепту. Разумеется, на распитии отвара под рассказ настояла именно она. Услышав её вопрос, Рейстлин не сдержал довольной, собственнической улыбки, с помощью магии подвесил чашку в воздухе и произнёс ехидно: — Разумеется, я потребую назад своё имущество, а ты как думала? Крисания нахмурилась, хотела что-то сказать. «Проклятье! Она же не могла решить, что я говорю серьёзно?» Рейстлин придвинулся к девушке поближе. Поддев её подбородок кончиками пальцев, заставил посмотреть на себя, прошептал в её нежные, созданные для поцелуев губы: — Это был подарок, Крисания. Кольцо твоё. А потом он поцеловал её так жадно и нетерпеливо, как хотел все те несколько дней после пробуждения, когда они ограничивались объятиями. И Крисания, сначала напряжённая, явно опасающаяся, что и этот поцелуй для него — слишком большая нагрузка, всё же оттаяла, сама углубила поцелуй, зарылась пальцами в его волосы, лаская… Рейстлин прикрыл глаза, ощущая, как тело отвечает на её нежность и страсть, сплетённые воедино. Если бы она сейчас захотела, если бы решилась… От томных мыслей Рейстлина отвлёк непривычный, глухой звук. Крисания вздрогнула, оторвалась от его губ. Одновременно обернувшись, они увидели, что кружка, которую он подвесил в воздухе, упала вниз. Весь отвар вылился на одеяло — хорошо хоть их не окатило горячей водой. Недовольство охватило Рейстлина: «Странно… это ведь простейшие чары. Видимо, я действительно ещё недостаточно восстановился». Ободряющая улыбка Крисании вызвала приступ раздражения, но Рейстлин подавил эту вспышку. Она хотела как лучше. Она очень старалась — и сейчас, и в те дни, пока он страдал от боли. «Она столько сделала для меня». Рейстлин не мог долго злиться на Крисанию, ещё и потому что с самого пробуждения на него периодически накатывала необъяснимая глухая тоска, терпкая вина перед Крисанией — точно он сделал что-то ужасное. «Но я чист перед ней», — убеждал себя Рейстлин вновь и вновь. Вот и сейчас пришлось гнать эти непонятные ощущения прочь. Крисания же пока сменила одеяло, обновила отвар в его кружке и лишь потом присела рядом и продолжила рассказ. То, что она отправилась к Карамону, было ожидаемо. Крисания обрисовала этот эпизод в двух словах, явно о многом умолчав. Грея руки о кружку, Рейстлин испытующе взглянул на жрицу: — Ты ведь думаешь, что я специально спрятал Карамона в междумирье? Что я держу его там как лекарство для себя? Крисания склонила голову, вглядываясь в Рейстлина. Некоторое время она молчала, затем сказала спокойно: — Но ведь отчасти это правда. Ты не мог не думать о такой возможности, — затем её голос всё же потеплел. — Однако я верю, что в первую очередь ты сделал это ради его безопасности, ради его счастья. Рейстлин кивнул, не зная, что тут можно сказать. — Я отправлюсь в Утеху завтра, — вдруг сказала Крисания. — Нужно сообщить Карамону о том, что с тобой теперь всё в порядке. Он будет рад это слышать. — Разумеется. А Тика вообще закатит пирушку в честь моего возвращения к жизни! Крисания нахмурилась, но промолчала. Думала ли она, что Рейстлин решит переместиться в Утеху вместе с ней? Возможно. Но не настаивала. А Рейстлин вовсе не жаждал поскорее поговорить с братом: «Обойдусь пока без обвинений Карамона в том, что я якобы в очередной раз его использовал. Я ведь... Я спас его! И Тику! И всю эту проклятую Утеху». После неловкого, затянувшегося молчания Рейстлин попросил продолжать, и Крисания приступила к рассказу о том, как она и Тень заботились о нём. Вообще Крисания слишком привязалась к его слуге — долго восхваляла Тень, явно надеясь на то, что Рейстлин восхитится преданностью своего создания. — Для него это естественно. Он умеет только служить мне, — холодно заявил Рейстлин. Скрестив руки на груди, Крисания посмотрела на Маджере с осуждением. Но он точно не собирался извиняться за абсолютно правдивые мысли о своём слуге! Это абсурд. И всё же Крисания заговорила первой — она и правда сейчас не могла долго на него сердиться. Пожалуй, это было даже мило. Она сказала таким тоном, точно говорила о погоде: — И я кое-что узнала о кинжалах. Рейстлин, выпивший почти весь отвар, встрепенулся: — Что же? — Сейчас покажу. Крисания снова встала с постели и достала из шкафа два обёрнутых в серую ткань кинжала. Положила их перед Рейстлином, указала на лезвия, на каждом из которых были начертаны слова на эльфийском языке, складывавшиеся в единую надпись. Маг поставил чашку на тумбочку, начал разглядывать кинжалы, обдумывая фразу. — Сила трёх полнолуний… закалит сталь, лишь тогда… смогут кинжалы уничтожить Тёмную богиню… освободив её мощь, — прочитал Рейстлин. Увидел на одном из кинжалов магическую формулу, которую явно нужно было произнести в полнолуние, и почувствовал прилив уверенности в себе. Осталось несколько шагов до обретения высшей силы. «Пройдёт совсем немного времени, и я стану богом». Они встретились взглядами с Крисанией, она кивнула: — Ты хорошо перевёл. Почему её голос слегка дрожал? Почему она смотрела на него так испытующе? Будто хотела задать вопрос и не решалась. Будто ей всё было известно и без его ответов. — Одно полнолуние мы пропустили, — объяснила Крисания, всё ещё приглядываясь к нему. — Но следующее — уже через неделю. — Отлично, — кивнул Рейстлин, едва сдерживая торжествующую ухмылку. Он выжил. Он вернулся. И вскоре… вскоре достигнет своей цели. К тому же Крисания была рядом, тянулась к нему… и даже этот незаданный вопрос, который она так старалась спрятать, его не смущал. «Ещё спросит. Сейчас пусть просто остаётся со мной. Это ощущается так… правильно». Рейстлин обнял девушку, вдохнул аромат её волос — что-то цветочное с привычным отголоском мяты. Она не сопротивлялась, положила голову ему на плечо, прижалась крепче. — Крисания, — сказал Рейстлин, наслаждаясь моментом, ощущая, что всё теперь будет хорошо, ведь даже то чувство вины, которое он почему-то испытывал перед Крисанией, сейчас почти истаяло. — Не думай, что я не осознаю, сколько… ты сделала для меня. Улыбнулся тепло, нежно: — Ты моя спасительница. Она слегка зарделась: — Я не могла поступить иначе. Рука Рейстлина скользила по её идеальным чёрным волосам, так приятно было ощущать их нежную густоту под своими пальцами. Он спросил, потому что в её рассказе этот момент показался странным, точно она пыталась что-то скрыть: — Так, когда мне стало плохо в лесу, ты сразу начала поить меня зельями? А потом решила, что нужна кровь Карамона? Крисания слегка напряглась, но ответила ровно: — Да. Ты прав. «Что она скрывает? Неужели… дала свою кровь?» От мысли о том, что это могло значить, Рейстлину стало тревожно. Крисания, конечно, заботилась о нём, проявляла нежность, кажется, хотела его… но она ведь не могла… «Конечно, она не любит меня. Её сердце занято Паладайном, и это… это хорошо, что она не может любить меня. Очень хорошо». Желая отвести разговор в сторону от опасной темы, которой сам же и коснулся, он спросил шутливо: — Скажи лучше, каково это — чувствовать себя колдуньей? Нравится? Она насупилась — смешно, как ребёнок: — Никакая я не колдунья! Рейстлин не смог удержаться, поинтересовался деланно-невинным тоном: — Предпочитаешь, когда тебя зовут чародейкой? Его пальцы теперь оглаживали её плечо — косточки проступали так явно, что это немного пугало. «Она опять похудела. Видимо, толком не ела, пока заботилась обо мне. Но я прослежу, чтобы она хорошо питалась». — Перестань, — сказала она уже вполне серьёзно. И это явно относилась не к его касаниям. Продолжила, глядя Рейстлину в глаза: — Я вовсе не чародейка и не колдунья. Я белая жрица. И… меня никогда не отмечали как одарённую. Эта магическая искра, случайно обнаружившаяся во мне, — всего лишь недоразумение. Рейстлин тоже оставил шутливый тон: — А ты не думала, что именно магическая искра, как ты это называешь, может связывать тебя с белым богом? Крисания остервенело закачала головой: — Нет. Ты… не понимаешь, Рейстлин. Моя вера в Паладайна — вот отсюда, — Крисания коснулась своего сердца. — А магия… для меня она живёт тут. Крисания дотронулась до своей головы. — Я знаю, ты любишь магию, у тебя, возможно, всё иначе… Но я… для меня она лишь инструмент и не имеет отношения к моей вере. Вера… она выше магии. Намного. Понимаешь? По стройности её ответа стало ясно, что жрица не раз обдумала всё это, пока Рейстлин пребывал не здесь. Рассуждения Крисании казались ему слишком идеалистичными, высокопарными, а её отношение к магии — незаслуженно пренебрежительным. Но он не собирался спорить с ней — зачем? Та искра, которую она нашла в себе, была слишком мала, чтобы Крисания стала могущественной колдуньей, а иное не имело смысла. — Я не могу с тобой согласиться, но переубеждать не стану, — честно сказал Рейстлин. Крисания примирительно улыбнулась: — Хорошо. Они ещё долго сидели, обнявшись, будто заново привыкали к близости друг друга, напитывались взаимным теплом. Тишина поглощала и убаюкивала их. Лишь иногда молчание прерывалось шутливым замечанием или ласковым словом. Эта нежность была слишком упоительна и дорога обоим, чтобы нарушать её новым витком обсуждения или даже страстью. К тому же Рейстлин, разморенный, постепенно проваливающийся в сон, вовсе не был уверен, что, если бы Крисания сейчас захотела его, он смог бы оказаться на высоте. «Да и с чего бы ей хотеть большего? Она ведь говорила, что готова ограничиться только поцелуями. А теперь, когда я больше месяца лежал тут точно разлагающийся от боли труп… нет, даже если до испытания и был момент, когда ей захотелось чего-то значительнее поцелуев, то теперь… глупо надеяться. Странно, что я не осознал раньше. В тот момент, когда мы прервались из-за падения кружки, мне наверняка лишь показалось, что она жаждет меня, как я — её. Я просто... Обманываю себя. Или... нет?» Рейстлин ощутил тоску — он так забылся, что решил, будто её желание равносильно его собственному. Нелепость. Затем поцеловал Крисанию в лоб. Занятый своими размышлениями, он никак не ожидал её вопроса: — Рейстлин… ты расскажешь мне, что это была за боль? Ты понял, почему река так подействовала только на тебя? «Разумеется, — едва не ответил он. — Ты никогда не отнимала у человека жизнь. Тебе не за что было страдать». Но побуждение сказать правду быстро растворилось. Рейстлин представил, как признается Крисании в своих преступлениях, как увидит на её прекрасном лице отвращение, страдание… Она будет жалеть его жертв и — немного… или больше, чем немного — его самого. И потом она начнёт молиться. А ещё… «Крисания будет ждать раскаяния. Но… раскаялся ли я? Было ли раскаяние условием моего освобождения, моего возвращения в реальность? Что же это такое! Если бы я только мог вспомнить, чем заплатил за прекращение мук! И если раскаянием… Нет, неважно. Я не мог раскаяться по-настоящему, потому что… я не должен сожалеть. Всё это было необходимо». — Знаешь, — сказал он, пытаясь звучать как можно более сердечно, так, будто доверял ей важную тайну. — Я не помню. Я… будто бы знал, когда только проснулся, но потом… всё ушло. Взглянул на неё искренне: — Ты разочарована? — Нет, — поспешила заверить его Крисания. — Главное — что ты больше не страдаешь. А затем она приникла к его губам в нежном, ласковом поцелуе, и Рейстлин внутренне восторжествовал: он сделал правильный выбор. Если бы сейчас рассказал ей правду, она бы точно его не поцеловала. «Крисании известно, кто я, но зачем напоминать об этом снова? Ей лучше не знать. И, может, тогда… она всё-таки захочет большего».

***

Несмотря на возражения Крисании, уже на следующее утро Рейстлин встретился с Даламаром — тот был обеспокоен столь долгим исчезновением шалафи, пришлось дать ему целый список заданий самого разного рода, чтобы направить мысли в другое русло. Впрочем, по-настоящему Рейстлина волновал не Даламар, а Такхизис. Он долго раздумывал: стоит ли появиться у неё в замке без приглашения, дать знать о себе? Помучившись, всё-таки отказался от этой идеи: «Такхизис сразу заподозрит неладное, если я проявлю инициативу. Явно у неё были свои дела, понадоблюсь — вызовет к себе». Успокоенный собственными размышлениями, Рейстлин попытался вернуться к обычной жизни в башне: работа над заклинаниями, пополнение запасов зелий, чтение книг… Вот только было кое-что тревожное, беспокоящее Рейстлина всё сильнее с каждым днём: его магия ощущалась иначе. Порой она… отказывалась слушаться. Когда Маджере призывал с полки книгу, то в его руке вдруг оказывалась кружка. Когда намеревался перенестись в библиотеку, появлялся в спальне. А на днях, попытавшись вызвать огонь, смог создать лишь пару искр. Да, позже, буквально через несколько минут, Рейстлин сотворил огромного огненного змея, вихрем пронёсшегося по кабинету. Однако он не мог забыть той жуткой секунды, когда вместо огня над его ладонью взметнулись только две жалкие искорки. Неужели Крисания была права, и он поторопился с возвращением к обычной жизни? Рейстлин пытался объяснить беды с магией так, но в глубине души боялся, что проблема окажется куда серьёзнее. Он пил зелья — старые, новые, — он пролистывал книги, выбирая ритуалы, которые могли бы помочь ему, но всё это не давало нужного эффекта. Магия точно утекала из его тела — капля за каплей. Да ещё и приступы кашля стали случаться гораздо чаще. «Я остановлю это, — обещал себе Рейстлин, лёжа в ночи без сна. — Моя магия восстановится. Я… вернусь к себе настоящему». И если совсем недавно ритуал, который нужно было провести с кинжалами, ничуть не беспокоил Маджере, казался лишь ступенью на пути к цели, то теперь он ждал полнолуния со смутной тревогой. Крисания, видимо, догадывалась о чём-то, во время своих визитов в башню пару раз спрашивала, всё ли с ним в порядке. Рейстлин, разумеется, заверял её, что тревожиться не о чем. «Если она узнает правду, то начнёт жалеть меня, и всё станет только хуже. А пока… пока ничего ужасного действительно не происходит. Я ищу решение. Настой с кровью химеры не помог, значит, нужно опробовать рецепт с драконьей чешуёй — хорошо, что и моя собственная подойдёт…» Да, в ответ на вопросы Крисании Рейстлин лишь поддразнивал её: «А что? Боишься, я развалюсь без своей няньки?». Она смешно ворчала и, встав на цыпочки, целовала его в нос — очень милая форма протеста против его сарказма. В такие моменты — а ещё в те другие, полные сладкого томления, когда Крисания просила поцеловать её, когда сама подставляла губы, — Маджере жалел о том, что Крисания снова стала жить в гостинице, вернулась к заботам о страждущих. Теперь она проводила в башне лишь вечера: приходила к ужину, ела с ним, делилась впечатлениями дня, порой задавала безобидные вопросы о его любимых вещах или привычках. Он отвечал тем же, с интересом узнавая о ней всё больше. Потом они оказывались на диване, где неминуемо переходили к невинным ласкам — Рейстлин покрывал поцелуями её лицо, шею, руки. И в такие секунды забывал о том холодном волнении, которое терзало его сердце все остальные часы дня и ночи, о страшной перспективе совсем лишиться магии. Но Крисания уходила, и липкая тревога снова накрывала Рейстлина с головой. «Почему бы тебе не попросить её остаться?» — спрашивал голос Айгера в голове без привычной язвительности. «Потому что тогда мне придётся рассказать ей правду», — мрачно отвечал Рейстлин.

***

Алтарь из серого камня, необходимый для ритуала, Рейстлин с помощью магии поставил посреди поляны, которую обычно использовал для превращения в дракона. К счастью, этот простой приём дался ему легко — обошлось без кашля да и камень в процессе не обратился, например, водой. Крисания, не подозревавшая о терзавших мага страхах, встала напротив него и положила на алтарь кинжалы. Жрица была сегодня в белоснежном платье с длинными рукавами, которое Рейстлин подарил ей на днях — хотелось её порадовать, — из-за этого её хрупкий силуэт резко выделялся на фоне чёрной, будто пришедшей из самой бездны, ночи. Полная луна силилась разбавить этот мрак, но была недостаточно сильна. Крисания, точно прочитав мысли Маджере, взглянула на робкое ночное светило: — Надеюсь, её силы хватит. — И я, — честно ответил Рейстлин. Он протянул Крисании левую руку, а правую простёр над кинжалами, готовясь с помощью магии направить силу луны в сталь. «Надеюсь, этот ритуал не истощит мою магию окончательно», — добавил Рейстлин про себя. Но как он мог отказаться? Как мог упустить шанс? Нет, это было бы чистейшей глупостью, а он… он наверняка найдёт средство, которое укрепит его силы. «Может, тоже попробовать лунный свет?» Избавляясь от лишних мыслей, прислушиваясь к безмолвной, подавляющей ночи, Рейстлин стал абсолютно серьёзен. Велел Крисании: — Повторяй за мной. Она кивнула. Её ладонь в его руке напряглась. Как же жрица хочет послужить своему богу, как мечтает вернуть его в их мир… Рейстлин смотрел на то, как холодный ночной ветер треплет тонкое платье Крисании, как он легко играет с её чёрными волосами. Наверняка жрица мёрзла, но совсем не обращала на это внимания. Миссия для неё была важнее всего. «Важнее… того, что происходит между нами?» Глупость. Сентиментальная глупость. Укоряя себя, Рейстлин начал произносить слова заклинания. Крисания вторила ему, точно идеальное эхо — её голос придавал чарам новый смысл, превращал магический ритуал в священнослужение. Когда они повторили формулу три раза, лунный свет, вдруг став ослепительно белым, озарил кинжалы, и те засияли сначала синим, а затем — алым. Ещё мгновение — и сталь вернулась к своему обычному виду. Луна казалась такой же блеклой, будто и не подарила им снежно-белое сияние. Ладонь Крисании в руке Рейстлина была ледяной, но её лицо светилось торжеством, восторгом. — Мы смогли! — воскликнула она, обходя алтарный камень и прижимаясь к Рейстлину всем телом. — Какая же ты холодная! — ужаснулся он искренне и сотворил лёгкие согревающие чары. Через мгновение ужаснулся: «Не надо было этого делать — я ведь мог поджарить её изнутри». Но, к счастью, магия оказалась послушна — Крисания, явно чувствуя, как тепло охватывает её замёрзшее тело, улыбнулась: — Спасибо, — приподнявшись на цыпочках, шепнула. — Но знаешь, Рейстлин, когда ты согреваешь меня в своих объятиях, это даже лучше… И ты так хорошо пахнешь. Маджере, довольный откровенностью Крисании, вновь верящий в то, что она и правда желает его, прижал её к себе, переместил в башню, захватив с собой кинжалы. «Всё удалось! Значит, этот эликсир с драконьей чешуёй помог… Прекрасно! Надо увеличить дозу! Надо…» Он не успел додумать мысль. Приступ жестокого, разрывающего лёгкие кашля скрутил его резко, беспощадно. Рейстлин успел только отойти, буквально отскочить от Крисании. Тут же осел на пол, пытаясь то ли зажать себе рот, то ли нащупать фляжку с привычным зельем во внутреннем кармане плаща. «Проклятье! Как унизительно…» Конечно, Крисания подбежала к нему, нашла его фляжку, открыла, подала. Но руки Рейстлина тряслись, кашель не прекращался, точно он собирался выплюнуть свои внутренности и наконец избавиться от этой проклятой заразы, и он не смог удержать фляжку. Отвар вылился на пол… Крисания пробормотала смущённо: — Это моя вина, прости… Кинулась к шкафу за новой порцией. Рейстлину хотелось крикнуть: «Хватит! Прочь! Ты не должна это видеть! Я так жалок сейчас… Я ненавижу быть таким! Слабое ничтожество… Ты говорила, что хочешь моих объятий, но теперь… теперь ты просто жалеешь меня!» Но он был не в силах говорить. Вопреки попыткам встать, лежал на полу, остро ощущая собственную немощь. Омерзительную никчёмность. Он даже не смог оттолкнуть Крисанию, когда она, опустившись на колени, стала осторожно вливать отвар в его рот, когда рукавом своего прекрасного белоснежного платья начала вытирать его губы. — Не надо, — всё же пробормотал Рейстлин. Разодранное кашлем горло не желало слушаться. Крисания подала ему воды. Потом, игнорируя его слабые попытки отстраниться, сказала мягко, настойчиво: — Рейстлин, тебе нужно прилечь. Не упрямься. Я помогу тебе дойти до дивана. Он отрицательно покачал головой: только этого не хватало! Она поможет ему дойти! Он, что же — несчастный калека? Страждущий у неё на попечении?! Крисания погладила его по щеке: — Рейстлин… пожалуйста, будь благоразумен. Прими мою помощь. Лежать на полу из упрямства и правда было весьма глупо. Рейстлин в отчаянии прикрыл глаза. Она такая сильная, красивая, юная… Она должна презирать его за слабость, но слишком добра для этого. Значит, убьёт жалостью. Скоро начнёт отворачиваться от его поцелуев… Размышляя так, Рейстлин позволил Крисании довести себя до дивана. Но смотреть на неё не мог. Не открыл глаза, зная, что не вынесет её сочувственного взгляда. И в полной темноте, запретив себе прислушиваться к дыханию Крисании, сидевшей рядом и сжимавшей его руку, Рейстлин размышлял: «Моя магия… сегодня она хорошо послужила мне, однако тут же потребовала расплаты. Моё тело рассыпается, моя сила исчезает… Но я буду бороться! Я не останусь без силы… Я не могу». Страшная, очевидная истина вырисовывалась перед Маджере: каким-то неведомым, пугающим образом он заплатил за возвращение к реальности своей магией — не могло же всё это быть просто совпадением, — но Рейстлин отказывался верить в то, что сделал такой выбор добровольно. «Магия важнее всего, — упрямо подумал он. — И я ещё поборюсь». Затем осторожно сжал руку Крисании — она не тревожила его, не пыталась утешить или что-то объяснить, но оставалась рядом. «Я докажу ей, что я не просто жалкий калека. Я сотру сегодняшний вечер… Обязательно».

III

Весь следующий день Рейстлин проводил эксперименты над собой: пробовал творить магию с различными усилителями — собственным посохом, зачарованным кольцом, древним манускриптом, оставшимся ещё от Айгера, — затем изготавливал новые укрепляющие зелья. Пил их. Колдовал. Под вечер у него кружилась голова, и всё тело горело от этих бесконечных усилий. Перед появлением Крисании Рейстлин выпил ледяной воды, чтобы прийти в норму. И когда жрица материализовалась в кабинете, он сказал небрежно: — Жаль, что тебе вчера пришлось стать свидетельницей этого мерзкого приступа… Крисания сделала шаг к нему — сегодня на ней было простое синее платье из тех, что носят не для красоты, а для удобства. «Опять весь день посвятила страждущим», — подумал Рейстлин с лёгким раздражением. Она уделяла неблагодарным людям столько внимания! Будто уже забыла, как отплатили за доброту её прошлые страждущие в Веле. — В том приступе не было ничего мерзкого, — сказала Крисания, подойдя совсем близко, положив руку ему на грудь, точно хотела коснуться сердца. — Просто я испугалась за тебя. А ты… Её брови сдвинулись к переносице, в голосе послышалась учительская нотка: — Ты упрямился и… Рейстлин хмыкнул — он не ожидал такой отповеди и теперь хотел поскорее переключить внимание Крисании на что-нибудь другое. «Она так глупо врёт: как мой приступ мог быть не мерзким? Или ей нравится видеть меня слабым, зависимым от её милости?» Пока мысли не захватила глухая, беспощадная злоба, Рейстлин поспешил отшутиться: — Да-да, я понял, что был невыносимым пациентом. Можешь наказать меня за непослушание. В его голове последняя фраза звучала не так двусмысленно. Он сглотнул, думая о том, каким сладким могло бы быть наказание от Крисании. Притянул её ближе, забывая и про своё недовольство, и про ожидавший их на столе ужин. На губах Крисании играла влекущая, обещающая удовольствие улыбка — кажется, она тоже не особо спешила с едой. К счастью, магия позволила Рейстлину перенестись на кровать — он не хотел сегодня жаться на диване, рискуя упасть. Крисания явно не была против — прикусила ему губу, запустила руку в волосы, не давая отстраниться. Её тело под его ладонями было таким горячим, но как же Рейстлин хотел коснуться её не через ткань… «Кружить по скромной линии её декольте, — прекрасно, однако я желаю большего. Позволит ли она?» Крисания лежала под ним, подставляла шею под его жадные губы, гладила его плечи сквозь мантию. — Крисания, — спросил он, прервав ласки. — Может, сегодня ты… — его голос дрогнул, потому что мысль об отказе была непереносима. — Разденешься? Ну то есть… спустишь платье хотя бы до пояса, понимаешь? Я бы хотел… Язык заплетался, слова теснились во рту — просить о таком, объяснять вслух было ужасно, невыносимо смущающе. В мыслях он столько раз снимал с неё одежду, и это всегда происходило легко, едва ли не играючи, но в реальности Рейстлин, вопреки сильному желанию, не мог просто сорвать с неё платье. Это казалось неправильным, грязным, варварским. Вся его уверенность, вся бравада разбивались о слишком внимательный, слишком нежный взгляд Крисании. Никто никогда не смотрел на него так. И уж тем более — в постели. Да и тех девиц, которые были нужны лишь для скоротечного удовольствия, Рейстлин никогда бы и не подумал спрашивать о том, желают ли они раздеться. — Я тоже хотела бы, — смущённо призналась Крисания. Она присела на кровати, но вместо того, чтобы сразу снять платье, как он ожидал, спросила: — Рейстлин… а ты ведь тоже снимешь мантию? — Что? — удивлённо переспросил он. Крисании такие разговоры тоже явно давались тяжело. Она отвела взгляд, посмотрела на свои руки, затем всё же решилась: — Я тоже хочу, чтобы ты разделся по пояс. Хочу… видеть тебя. — Нет, — резко ответил Рейстлин, отсаживаясь от Крисании ближе к краю кровати. Её желание было полнейшей глупостью: видеть его! «Да на что там смотреть — на болезненно-жёлтую кожу? На хилый торс, не способный вызвать желание у женщины? Или, может, на отвратительные шрамы, которые не смогла излечить магия?! Как Крисании вообще пришло такое в голову…» Крисания смотрела на него недоумённо, обиженно. Она поправила платье, которое, даже сбившись немного, ничего толком не оголяло. Сказала серьёзно: — Рейстлин, почему «нет»? — Не заставляй меня объяснять, — хмуро отозвался он. Затем всё же добавил: — Если я разденусь, это будет… Нет. Не мог сказать. Так мучительно. Почему она не понимала?! Или в своей идеальности забыла, как могут быть уродливы другие люди? Выпалил резко, стыдясь своего смущения, той горечи, что сквозила в каждой фразе: — Ты больше ничего не захочешь — вот почему. — Неправда! Рейстлин, ты… — потянулась к нему. Он отшатнулся, будто Крисания намеревалась сорвать с него мантию помимо воли. — Ну, что «Рейстлин»?! — взорвался он, вскакивая с кровати. — Что ты заладила?! Это невыносимо, Крисания! Ты такая красивая… Ты… неужели ты не видишь, что я… урод. И под этой мантией — одно уродство. Он не хотел быть таким откровенным. К собственному ужасу, Рейстлин ощутил, как горят щёки. Конечно! Говорить всё это, выносить её обиженный — было бы на что обижаться! Он просто берёг её! — взгляд. — Ты, верно, забыл о шрамах на моей спине, — отозвалась Крисания. Её голос слегка звенел от сдерживаемого волнения. — Я… тоже уродлива. Рейстлин скривился: её самоуничижение было непереносимо. — Хватит! Ты не должна. Губы Крисании тронула невесёлая усмешка: — А разве это неправда? — Неправда, — отчеканил Рейстлин. — Твои шрамы меня не отталкивают. И они... вовсе не делают тебя уродливой. Ты... прекрасна. Они замолчали. Рейстлин ещё немного постоял у кровати, затем всё же снова сел. Желания больше не было — а он ведь намеревался показать ей, что, несмотря на вчерашний приступ, вовсе не немощный, не больной, что он способен на многое, — осталась только горькая неловкость. Крисания подтянула к себе колени, обхватила их руками и закрыла глаза. Она казалась уставшей и несчастной, надломленной, точно слова Рейстлина о его уродстве глубоко ранили её. Или она всерьёз переживала из-за своих шрамов? Так убивалась из-за подобной мелочи, не способной испортить её в глазах Рейстлина? Маджере ждал, но Крисания, кажется, не собиралась идти на мировую. Он хотел бы убедить себя, что ему это безразлично, но не мог. Тяжело вздохнул, бросил в пустоту: — Не только у тебя есть шрамы, Крисания. Она встрепенулась, взглянула на него: — Да? Он кивнул: — Я многие сводил магией… моё тело и без того достаточно… — под её суровым взглядом сказал только. — Несовершенно. Но есть шрамы от заклинаний, которые нельзя убрать или скрыть. И к тому же… Вдруг страшная догадка поразила его: а если Крисания так спокойно говорит о его теле, потому что уже всё видела? Вдруг, когда он был без сознания, она омывала его… Крисания смогла разгадать значение его взгляда, ответила поспешно: — Я не видела. Тебя мыл Тень. Я… только ухаживала за твоими волосами, — добавила с нежной улыбкой. — Мне очень нравятся твои волосы. Потом она продолжила тихо: — Рейстлин… если ты готов принять мои шрамы, то почему не даёшь увидеть свои? — Дело не только в шрамах. Она сказала явно подхваченным у него колким тоном: — Я догадываюсь, что твоё тело того же цвета, что и руки, и лицо… Или ты считаешь меня глупой? Нет. Глупой он её определённо не считал. И всё-таки… Крисания продолжила уже мягче: — И я знаю, что ты худой. Я, кстати, — тоже… А, говорят, мужчины любят… ну, — она смутилась. — Ну, чтобы у женщины была большая грудь… и бёдра… а я… В своём смущении Крисания показалась ему гораздо младше, чем была. Рейстлин придвинулся к ней, обнял: — Я не хочу женщину с большой грудью и бёдрами… ну разве что ты удачно скрываешь свои округлости. За эту колкость она ткнула его пальцем в бок. А потом сказала, глядя на его ладонь, скользившую по её плечу: — Но у тебя были такие женщины. Ты… можешь сравнивать. А я… видела полуголых мужчин, только когда лечила их. Ну и… в общем ты понял. — Я не стану сравнивать, — серьёзно пообещал Рейстлин, стараясь не думать о полуголых раненых мужчинах, которых она видела. По правде говоря, он предпочёл бы, чтобы она вообще никаких мужчин никогда не видела. — А я не… не разочаруюсь, когда увижу тебя без мантии, — сказала Крисания, наконец посмотрев ему в глаза. — Ты веришь мне? Поверить было сложно. Он кивнул, чтобы успокоить Крисанию — она была искренна с ним, он понимал, как это тяжело. — Когда-нибудь мы попробуем, — пообещал Рейстлин, с трудом представляя, как снимает мантию перед Крисанией. Что будет написано на её лице? Она может утверждать, что не разочаруется, что ей не будет противно, но на самом деле… «Как она может так сильно отличаться от других женщин? Хотеть моё тело, а не… кого-то вроде моего брата — молодого, сильного, с развитой мускулатурой? Странно. Едва ли возможно». От тягостных мыслей Рейстлина отвлекла Крисания: — Честно говоря, я бы поужинала, — улыбнулась ему с преувеличенной дерзостью, которой явно пыталась замаскировать неловкость. — Хочешь, перенесу нас в кабинет? Сначала Маджере напрягся: «Она поняла, что у меня проблемы с магией?». Но потом осознал: Крисания просто хотела продемонстрировать ему свою силу, как-то компенсировать неловкое признание в собственных страхах. И Рейстлин сказал шутливо: — Неужели и правда сможешь? И Крисания доказала ему: она могла — научилась хорошо, даже без посоха. Насчёт собственных сил Рейстлин был далеко не так уверен… и это угнетало куда больше всех постельных признаний.

***

Возможно, Крисания ждала, что они попробуют переступить черту — раздеться друг перед другом, уже завтра, но… Рейстлин больше не мог думать об этом. Вообще ни о чём, кроме одно, думать не мог. С самого утра магия, точно взбешённая его вчерашними попытками подстегнуть её, разжечь, совершенно отказывалась слушаться. Вовсе не проявлялась. Самые простые заклинания, освоенные давным-давно — в первые же недели учения у Айгера, теперь не давались ему. Ужас сковал Рейстлина, когда он не смог поднять в воздух перо, когда вода в чашке отказалась нагреваться. Он вслух, буквально по слогам проговаривал магические формулы, которые раньше лишь мимолётно произносил про себя. Он делал сложные, ученические пассы руками, хотя давно уже способен был обходиться без них. Он снова и снова брал в руки усилители… Но магия молчала. Жестокая — она игнорировала все попытки Рейстлина воззвать к ней. «Я не чувствую магию в себе», — с ужасом осознавал Рейстлин. Его сила всегда текла по венам бурным потоком. Тело оказывалось слабым, хлипким, подводило и не справлялось, но магия продолжала жить в нём, используя эту жалкую оболочку, вознося Рейстлина к небывалым высотам. Магия давала смысл, знания, уверенность в себе, власть. Магия оправдывала всё. — Я не мог лишиться её, — лихорадочно бормотал Рейстлин. — Не мог… К обеду ему удалось вызвать на кончике указательного пальца слабую искорку. Это приободрило, но ненадолго — искра истаяла, оставив Рейстлина в глухом, мрачном одиночестве. Вечером, правда, в кабинет перенеслась Крисания, но при взгляде на неё Рейстлин почувствовал лишь раздражение — отвратительное, завистливое, скручивающее внутренности узлом. Крисания открыла в себе магию. Крисания владела ей и могла свободно переместиться в башню, а он… Он терял самого себя. Он был жалок и слаб. Книги молчали, зелья не помогали, усилители, кажется, лишь навредили… — Рейстлин, что-то случилось? Боли вернулись? — обеспокоенно спросила Крисания, и от её волнения стало только хуже. «Она должна просто уйти и оставить меня в покое. Всё равно она… недостаточно хотела меня вчера, ставила условия… А сейчас ничто уже не имеет значения». Рейстлин не стал грубить Крисании — то тёплое, запретное, странное, что таилось в его сердце для неё, не позволило оскорбить её. Он ответил спокойно, прячась за маску вежливости: — Нет. Всё хорошо, Крисания. Спасибо… что беспокоишься обо мне. Рейстлин не чувствовал благодарности. Ни капли. Но так вероятность того, что она — смущённая его «сердечным порывом», — перестанет задавать вопросы была куда больше. Маджере оказался прав. Крисания, нежно улыбнувшись, перешла к рассказам о страждущих. Он делал вид, что слушает, изредка со значением кивая. Он думал только о магии. «Остались ли в моём теле хотя бы крохи силы? Как разжечь их? Как вернуться к себе прежнему?! Я, что, правда отдал магию ради спасения своей шкуры, ради прекращения боли?! Нет… я не мог этого сделать! Не мог!» Рейстлин силился вспомнить, что ещё было в Красном лесу, кроме боли, кроме силуэтов жертв и голоса Крисании… Но алая пелена скрывала от него важные воспоминания. Он был счастлив, когда Крисания наконец переместилась к себе. Он снова кинулся к книгам и терзал их, как зверь, пытаясь найти ответы. Но хотя в старых томах хватало рецептов относительно укрепления магической мощи, и Рейстлин выписывал на лист номера страниц с этими советами, в глубине души он чувствовал: это бесполезно. И всё-таки… не желал сдаваться.

***

Один день сменял другой. Уже пятые сутки магия совсем не отзывалась. Ни искорки. Ни шепотка. Только одно сплошное ледяное ничто. Рейстлин стоял у книжного стеллажа, лбом уткнувшись в древние переплёты. Он привык, что всё в мире было решаемо… с помощью магии. Ладно — не всё. Магия не могла воскресить маму, например. Или мгновенно убить Такхизис, избавив Маджере от её владычества. Однако… «Магия лучше всего на свете. Магия… Без магии…» Столько уже было передумано за эти дни, столько спрятано в самые далёкие, потаённые уголки сердца. Страх захватывал Рейстлина с каждым часом, с каждой минутой. Что ему делать без магии? Все планы рухнут, вся жизнь обратится прахом. Да и будет ли жизнь? Если кто-то из наместников узнает о его бессилии, тут же убьёт. Такхизис с удовольствием понаблюдает за расправой. «Эта свора псов ненавидит меня… Они будут издеваться, мучить... И стоит ли цепляться за жизнь, в которой у меня нет магии? Кем я буду? Несчастным, больным осколком себя прежнего. Не больше». Рейстлина преследовало ощущение, что не так давно он уже рассуждал о жизни без магии. И он не сомневался — то было в Красном лесу. Но больше ничего вспомнить не мог, хотя выпил уже не одно зелье для восстановления памяти. «Я отрёкся от магии! Нет. Не верю. Скорее солнце бы упало на землю… Но тогда — почему?!» Он издал протяжный стон и ударился головой о корешки книг. И опять. И снова. Если ничто не поможет… Если магию не удастся вернуть — останется одно средство. Один выход. Запасов яда у него достаточно. И лучше уж смерть, чем жизнь в ничтожестве. «А как же Крисания? — поинтересовался внутренний голос. — Она наверняка примет тебя и без магии. Может, даже завершит вашу миссию в одиночку… а потом вернётся к тебе. Она жрица — вымолит у Паладайна прощения для тебя за былые грехи». Рейстлин заскрежетал зубами. Нет. Этого не будет. Он не примет от Крисании такой жертвы — остаться с ним, беспомощным, нелепым, похожим на собственную тень. «Да я стану не лучше Тени! Какая ирония! А она утопит меня своей слезливой жалостью, своими историями о раскаянии… Она… примет меня даже таким? Или… Нет. Лучше яд». — Рейстлин? Её голос показался ему шуткой воображения. Не зря ведь только что думал о ней. Но, обернувшись, Рейстлин действительно увидел Крисанию.

***

Рейстлин отдалялся от неё. Крисания это видела. Чувствовала. Пыталась понять… Всё началось сразу после того, как она отказалась раздеться перед ним, попросила, чтобы это было взаимно. И тогда, в тот вечер, Крисании показалось: Рейстлин принял её мысли, её условие — не затаил обиду. «И странно было бы обижаться из-за такого… Как он вообще мог подумать, что я по пояс останусь без одежды, а он не снимет мантию? Это выглядело бы как-то… Да, ужасно. Просто ужасно. И я бы совсем сгорела от стыда! И ведь дело не только в моём комфорте. Я и правда хочу увидеть его тело… Хочу дотронуться, поцеловать. Разве это плохо?» Вернувшись от него тем вечером, Крисания чувствовала себя счастливой — им удалось договориться, они открылись друг другу… Но уже на следующий день всё начало рассыпаться — правда, едва заметно. Крисании тогда показалось, что Рейстлин немного задумчивый, но он так искренне поблагодарил её за заботу… Она поверила. А позже, когда день за днём Рейстлин становился всё более отстранённым, замкнутым, а его редкие, кривые улыбки полнились фальшью, Крисания задумалась: «Может быть, и в тот раз он лишь играл? А на самом деле…» Но что было на самом деле? И стоило ли подозревать Рейстлина во лжи? В нелепых обидах? Крисания путалась, терялась. На сердце всё ещё камнем лежала открытая ею правда — понимание, что Рейстлин собирается стать богом. Она не хотела сразу же говорить с ним об этом, слишком дорожила совместным временем, слишком наслаждалась каждым его словом, жестом, касанием… Возможностью быть рядом с ним, вместе провести магический ритуал. Почувствовать, что она не одна, что она — его. Она была так безмерно счастлива из-за того, что Рейстлин проснулся. Не стала мучить его вопросами и сомнениями, когда он сказал, будто не помнит ничего о своём испытании, о боли… Крисания почувствовала тогда — Маджере скрывает что-то, но промолчала, надеясь: когда-нибудь он сам признается. А теперь… теперь она застряла в этом клубке лжи, словно муха в паутине. И всё думала, думала: «Рейстлин решил отказаться от меня… из-за чего? В голову приходит только тот вечер, это нелепое раздевание, но… он правда мог обидеться из-за этого? О! Если бы я знала!» Крисании стыдно было молиться Паладайну о решении таинственного, мучащего её вопроса. Но она так привыкла поверять Небесному Отцу свои печали и теперь чувствовала себя одинокой — всеми брошенной. В один из вечеров она не появилась в башне, а Рейстлин, кажется, вовсе этого не заметил. По крайней мере, на следующий день он ни о чём не спросил. Не проявил ни капли беспокойства. И он совсем перестал касаться её, не целовал, не обнимал, о делах не спрашивал. Он был поглощён чем-то иным. Он, видимо, совсем перестал ею интересоваться. Как жестоко… Сердце Крисании то горело от обиды, то замерзало в его ледяном молчании. Ей хотелось кричать. Хотелось высказать ему всё. Но что говорить? Как объяснить свои чувства тому, кто и в хорошем расположении духа, ненавидел подобные разговоры? А Крисании такие беседы тоже давались нелегко, совсем нелегко… Но в тот день, похожий на все другие в последнее время, беспросветно унылый, Крисания не выдержала. Если бы кто-нибудь спросил, почему именно сегодня, она решилась задать Маджере терзавший её вопрос, Крисания не смогла бы ответить. Просто волнение, сомнения, боль от его безразличия, жившие в ней, выплеснулись наружу. Просто другого пути не было. И теперь Крисания стояла в кабинете Рейстлина и смотрела на него, прижавшегося лбом к книжной полке так, точно он хотел раствориться в ней, пропасть на страницах книг. Не сразу Крисания решилась нарушить тишину, дать знать о своём появлении. Но, когда она всё же позвала его по имени, маг обернулся и впился в неё холодным взглядом. Маджере явно был зол из-за того, что она нарушила его покой. И будто что-то ещё таилось в его золотых глазах… Крисания не успела понять — Рейстлин посмотрел в сторону, бросил: — Приветствую. Что-то случилось? «Я буду смелой. Я спрошу». И, заставив себя разжать сцепленные в замок руки, Крисания сказала преувеличенно спокойно: — Это я хотела у тебя спросить. — Вот как, — протянул Рейстлин. «Раньше он бы постарался сократить дистанцию между нами, захотел бы оказаться поближе, а теперь стоит у своей книжной полки, будто защищает её от меня. Чем я заслужила такое обращение? Тем отказом?.. Как странно! Но я спрошу. Спрошу». Крисании трудно было заставить себя говорить откровенно, когда во всей его позе — откинулся на книжный стеллаж, руки скрещены на груди, губы сжаты в упрямую, безразличную линию — явственно ощущалось нежелание слышать и видеть её. — Ты… переменился, Рейстлин. Ты так холоден, будто… злишься на меня за что-то. Будто… — она прикусила губу, а затем решилась. — Это из-за того, что я тогда отказалась раздеться? Вопрос повис в воздухе. Во взгляде Рейстлина внезапно отразилось недоумение, будто он вообще не понимал, о чём шла речь, будто тот вечер Крисании лишь приснился. «Может, мне всё привиделось? И его… интерес ко мне, и поцелуи? Разве можно так злиться, так безжалостно игнорировать того, кого совсем недавно целовал? Нет. Я не могу понять этого». — Раздеться? — переспросил Рейстлин холодно, затем, точно вспомнив, к чему относились её слова, издал горький, режущий смешок. — Что за нелепость… Да мне плевать — разденешься ты или нет. Крисанию точно окатили ледяной водой. Унижение стало нестерпимым. Она инстинктивно отступила на шаг, бросила, не думая, только чувствуя, что проваливается в бездну холодного, бесконечного отчаяния: — Так, ты… не хотел? Ты и об этом лгал мне? Глупый, жалкий вопрос — она поднесла ладонь к губам, точно ещё могла забрать слова обратно. Какой смысл спрашивать Маджере о чём-либо? Он то ли просто решил развлечься и убедительно разыгрывал заинтересованность, а теперь устал, заскучал с ней… То ли… «Всё же хотел соблазнить меня для достижения своей невообразимой цели? Но потом… передумал? Решил унизить? Не понимаю… Не понимаю. Но как же больно». И, не дожидаясь его ответа, Крисания кинулась к двери. Та не поддалась сразу. Крисания, отчаянно боровшаяся с подступавшими слезами, сначала не заметила бронзовый ключ в замке. Попыталась повернуть… — Тебе нельзя уходить через дверь — кто-нибудь может увидеть, — внезапно раздался за спиной, совсем рядом, голос Маджере. — И почему ты… не переместилась? «Не привыкла. Забыла, что умею», — могла бы ответить Крисания, но не стала. Она не хотела с ним разговаривать. Не хотела слышать его. В ушах всё ещё звучало ледяное: «Да мне плевать — разденешься ты или нет». Точно она навязывалась ему, предлагала себя, как гулящая девка… Вдруг она ощутила его руки на своих плечах, его тело, прижавшееся к ней. «Но почему… Ему ведь всё равно! Он сам сказал, что ему всё равно!» Да, сказал. Она точно слышала. А теперь… обнимал её крепко, до боли, точно боялся, что она исчезнет, точно вовсе не мог без неё. Ошеломлённая, запутавшаяся Крисания вздрогнула, забилась: — Не надо. Хватит. Мне больно… Он ослабил хватку, но не отпустил совсем: — Крисания… — и глухо, ей в волосы, почти неслышно. — Прости. Она постаралась придать голосу твёрдость, хоть и не повернулась к нему — вела беседу с дверью. — За что ты извиняешься, Рейстлин? За это оскорбление? За молчание в последние дни? Или… — не сдержалась, всхлипнула. — Ты врал мне, да? Вся твоя нежность, всё тепло… — Нет же! — развернул её к себе резко, точно куклу. — Проклятье, Крисания! Как ты можешь думать так?! Он был взбешён сейчас — ноздри вздымались, лоб избороздили морщины, руки на её плечах тряслись. Крисания чувствовала его искренность. Но тогда почему он… — Я не знаю, что думать, — честно ответила она, сглотнула, не сбрасывая его рук со своих плеч, но и не прижимаясь к нему. — Как бы ты себя ощущал, если бы… если бы оказался на моём месте… и после того разговора я бы игнорировала тебя, а потом… потом сказала бы… Крисания взглянула в искажённое болью и раскаянием лицо Рейстлина, вытолкнула ужасное, терзавшее её гордость, испытывавшее её любовь на прочность: — «Мне плевать — разденешься ты или нет»! Я, что же… какая-то грязная женщина, утомившая тебя своим вниманием? Рейстлин на мгновение прикрыл глаза, потом прижал Крисанию к себе. Его голос был потусторонним, скрипучим, ей приходилось прислушиваться, чтобы разобрать слова: — Ты права… милая. Ты права. Но я… просто… просто не могу думать ни о чём, ни о ком… Я… — слова его стали бессвязными, голос затих. И Крисания почувствовала, что Рейстлин распадается от отчаяния и что дело далеко не только в раскаянии за грубость. — Расскажи мне всё, — тихо попросила она, всё же обнимая Рейстлина в ответ. Наверное, она слишком быстро его простила, но ничего не могла с собой поделать. Он с такой болезненной нежностью прошептал «милая». И он был в ужасе, когда она усомнилась в его намерениях, в его… чувствах. — Тут нечего рассказывать, — отозвался Рейстлин далеко не сразу. Затем выдохнул Крисании в волосы. — Моя магия исчезла, Крисания… Красный Лес забрал её. Наверное, я сам отдал её, чтобы спастись от той боли, но… не понимаю, как я мог. Почти перед каждым словом он делал длинную, полную горечи, паузу. Крисания прочувствовала весь тот ужас, который он испытывал сейчас. Всю боль. Она осторожно взяла Рейстлина за руку и усадила на диван, затем прижалась к нему, понимая, что любые слова тут будут лишними, глупыми, раздражающими. Она только сострадала, поглощённая его болью. Обнимала крепко. «Как я могла не увидеть этого, не понять? Ведь он действительно в последние дни не колдовал при мне, не подзывал к себе чашку чая чарами… Но я просто… я была так поглощена собственными страданиями! Так обижена! Какая же я эгоистка…» Рейстлин, видимо, оценил её молчание, отсутствие глупых вопросов — всё ли он перепробовал, точно ли он уверен, — он сказал: — Знаешь… там, во время испытания, я ведь чувствовал боль своих жертв — всех, кого когда-то убил… Крисания внутренне содрогнулась, но не отстранилась, напротив — крепче обняла Рейстлина, понимая, что он хочет продолжить свою исповедь, что ему необходимо высказаться. И охваченная раскаянием, озарённая любовью к нему, она хотела дать ему хотя бы это — внимание, отсутствие осуждения, всё принимающую тишину. — Мне было шестнадцать, когда я забрал первую жизнь… Он был разбойник. Уродливый. Глупый. Он… — Рейстлин сглотнул, его голос дрогнул. — Я должен был его убить… иначе мне не открылись бы новые чары, понимаешь? Крисания не понимала, конечно. Забрать жизнь ради обретения силы — чудовищно. Ей бы подобное и в голову не пришло. Но она кивнула, потому что понимала другое: Рейстлин нуждается в ней. Возможно, он и сам не осознаёт, насколько она необходима ему сейчас. И Крисании очень хотелось быть рядом с ним. В любом случае — с магией или без неё. — Но теперь всё это потеряет смысл, — продолжил Рейстлин. — Моя жизнь… всё, что я сделал… зачем это без магии? Без своих сил я останусь просто… «Убийцей», — повисло в воздухе, утонуло в тихом, сдерживаемом, подавляемом всхлипе. А потом ещё одном. И ещё. Рейстлин плакал горько, отчаянно, вцепившись в Крисанию так, чтобы она не видела его лица, вжавшись в неё столь крепко, точно они в этот момент стали единым целым, точно он никогда не собирался её отпускать и не было ни дней молчания, ни жестоких слов. Великий маг обернулся мальчишкой — несчастным, растерянным, тоскующим. И этот мальчишка тянулся к Крисании, жаждал её тепла. «Я приму его любым, — думала Крисания, остро ощущая собственное бессилие. — Но Рейстлин не сможет жить без магии. Она была для него всем. Она. Не я… И я сделаю всё, что угодно, лишь бы он снова обрёл силу. Лишь бы он жил».