О зимней стуже и о летнем ветре

I

Рейстлин и сам не знал, почему проснулся среди ночи — не от кошмара точно. Крисания настояла на том, чтобы он выпил успокоительный отвар, а после такого зелья сновидений не бывает — лишь приятная, обволакивающая и сулящая отдых тьма. Так всё и случилось: после приёма отвара Рейстлин запомнил только, как Крисания помогла ему лечь в кровать — и он не стал сопротивляться, позволил себе ещё одну слабость, — как она устроилась рядом, за его спиной, и помедлив немного, прижалась крепче, обняла, давая почувствовать приятную, обнадёживающую тяжесть своей хрупкой руки. Маджере хотел сказать что-то… и не смог, провалился в сон, больше всего на свете желая проснуться в какой-нибудь иной, правильной, реальности. Той, где магия никогда не покидала его. «Ненадолго хватило зелья», — угрюмо подумал теперь Рейстлин, сверля взглядом густую тьму, заполнившую комнату. Ночь выдалась беззвёздной и безлунной — мёртвой. «Тьма, тьма… вся жизнь — одна тьма». Вдруг Крисания пошевелилась во сне, плотнее прижимаясь к Рейстлину, которого по-прежнему обнимала со спины. Её рука теперь покоилась на его груди, а длинные волосы жрицы укрывали его точно плащ — щекотали нос, лезли в глаза. Рейстлин усмехнулся, затем осторожно, чтобы не потревожить Крисанию, отодвинулся и перевернулся — хотелось видеть её лицо. Она забеспокоилась, пару раз смешно дёрнула носом, а потом легла на бок, оказавшись спиной к Рейстлину. «Вечно делает всё не так, как надо… Милая». Теперь уже он приобнял Крисанию со спины, прижал к себе, вдыхая привычный запах мяты и тепла с её шеи. Удивительная. Нужная. Она приняла его слабость, его позор. Она не задавала глупых вопросов, не произносила нелепых утешений, только прижимала Рейстлина к себе, гладила по волосам, даря нежность и покой. Она, кажется, больше всего на свете боялась, что он примет её чувства за жалость, прошептала пару раз: «Это сострадание, понимаешь? Я не…» Рейстлин не то, чтобы верил ей… скорее — не хотел думать, анализировать, вникать. Не хотел отталкивать Крисанию. Слишком нуждался в ней. А если бы поразмыслил, если бы осознал, что Крисания вообще по натуре своей была жалостлива, и конечно, не могла вовсе выкинуть за порог это мерзкое чувство… Да, тогда ему бы пришлось прогнать её. Потребовать, чтобы она переместилась прочь и не возвращалась. «Так было бы правильнее. Но я просто… Я не стану. Потерять и магию, и её… невыносимо». Маджере и не заметил, как обнял Крисанию крепче, сильнее. «Значит, на том и успокоишься? — поддел внезапно проснувшийся Айгер. — Твоя женщина под боком, толпа детишек в доме… Это ведь лучшее из того, на что ты можешь надеяться без магии. Впрочем… — голос Айгера стал ледяным. — Ты не заслужил такого счастья, Маджере. Помнишь, как ты поступил с моей женой и нерождённым ребёнком?». В горле Рейстлина пересохло, пальцы на руках свело судорогой. Маджере показалось, что он наяву видит учителя — плечи, согбенные виной перед семьёй, которую он не смог уберечь; трагически искривлённый рот; светлые глаза, полные отчаяния. А потом рядом с Айгером появилась его жена, Тиара, — растрёпанная, с заплаканным лицом, прикрывающая живот… Рейстлин закрыл глаза, прогоняя видение, не желая снова переживать её безобразную, мрачную смерть. Но это не помогло — Айгер исчез, но яркий, трагический образ Тиары остался с Рейстлином, захватил внимание, не позволяя отвернуться. Вдруг черты Тиары изменились — она стала тоньше, изящнее, во много раз красивее… Она обратилась Крисанией, но всё так же прикрывавшей живот, отчаянно смотревшей на невидимого палача. «Нет! Нет! Нет!» — безмолвно закричал Рейстлин, замотал головой… Но видение не исчезло, лишь до боли знакомый, терзающий голос коснулся его слуха, зашептал: «Я всегда буду рядом, сынок. Ничего не бойся». Ложь… Всё — ложь. Горькая. Бесконечная. Рейстлин сделал усилие над собой, широко распахнул глаза. Сердце бешено колотилось в груди, и казалось дорогая, нарушившая своё обещание тень — совсем близко. Маджере не хотел думать о ней. Не хотел вспоминать. Он вжался губами в шею Крисании — целовал её нежную кожу, вдыхал её запах, твердил про себя: «Я верну магию, Крисания… милая… Я стану богом… и тебя точно никто никогда не отнимет. Даже смерть».

***

Когда утром Крисания проснулась, Рейстлин уже бодрствовал, сидел на кровати — скользил по её лицу отрывистыми взглядами, наматывал её локон на палец. Этот жест был таким естественными, таким правильным, что Крисания не сдержала широкой, сердечной улыбки. Произнесла тихим со сна голосом: — Рейстлин… Сама не знала, что хочет сказать. Вчера, засыпая рядом с ним, уже посапывающим, на время расслабившимся, Крисания думала с тоскливой нежностью: «Рейстлин был сегодня очень искренним, уязвимым… Позволил увидеть своё отчаяние, открылся… Дал позаботиться о себе. Он и правда нуждался во мне! Но чем всё это обернётся завтра? Вряд ли Рейстлин простит мне то, что я стала свидетелем его горя. Наверняка снова оттолкнёт, будет жесток, замкнётся… Как мне выдержать это? Что делать? Молчание я перенесу, но если он начнёт… оскорблять меня из-за своей боли? Если опять скажет что-то невыносимое, ужасное, а потом… раскается? Как я должна поступить? Я так люблю его, так хочу быть рядом с ним… Но ведь и мне больно… я тоже…» Сейчас, глядя на его умиротворённое лицо, Крисания не понимала: это затишье перед бурей? К чему готовиться? «Почему он нежен? Или… теперь разозлится из-за того, что я застала его…» Она не успела додумать мысль. Рейстлин, видимо, ожидавший от неё продолжения фразы, спросил напряжённым тоном: — Что такое, Крисания? — он перестал играться с её волосами, замер. — Ты… выглядишь настороженной. Рейстлин нахмурился, кинул взгляд на свои пальцы: — Я сделал тебе больно? Она поспешила опровергнуть его догадку — тоже села на кровати и одновременно отрицательно покачала головой: — Нет, нет… Просто… Прикусила губу, не зная, как сказать правду. Сейчас, под пристальным взглядом Рейстлина, собственное беспокойство показалось Крисании мелочным и глупым. На самом дне его золотых глаз притаилось истинное, бескрайнее горе. «Он кажется печальным, хрупким… Он страдает без магии каждую секунду! А я… столь эгоистична! Неважно, сколько ужасных слов он скажет — я всё выдержу, всё вынесу. Я не смогу его оставить… Не хочу». — Неважно, Рейстлин, — сказала Крисания, коснувшись его тонкой руки, лежавшей поверх одеяла. Ладонь была очень холодной. От её слов он нахмурился ещё больше, во взгляде появилось непримиримое, жестокое выражение: — Нет. Ты хотела что-то сказать буквально секунду назад… И ты так смотришь… — заявил резко, властно. — Скажи. Крисания тяжело вздохнула, отвела взгляд от его прекрасного, столь любимого ею лица. Сказала, рассматривая дверь: — Ладно, я скажу… Но знай, — всё же повернулась к Рейстлину, но лишь на секунду. — Знай, что я… я понимаю, что не права, что я не должна думать о таком сейчас… Молчание Рейстлина было внимательным, требовательным. Крисании пришлось решиться: — Честно говоря, я ожидала, что ты снова закроешься от меня… Думала, ты будешь… Не смогла продолжить. Нервно сглотнула вязкую слюну, скопившуюся во рту. На Рейстлина не смотрела — было стыдно за себялюбивые мысли. «Теперь он точно прогонит меня и будет прав». Крисания вздрогнула, когда на её плечо легла ледяная узкая ладонь. — А ты хорошо изучила меня. Голос Рейстлина был полон трагической иронии. Маджере не сдержал вздоха. Затем пододвинулся к Крисании, осторожно провёл пальцами по её щеке, шепнул ей в шею: — Я не хочу быть жестоким с тобой. Ты знаешь? Знала ли она? Сложный вопрос. Призналась: — Я стараюсь верить в это всем сердцем… И я… очень хочу быть рядом с тобой, понимаешь? Рейстлин ничего не ответил. Крисания не понимала, что означало его молчание, но оно, к счастью, не было слишком ледяным или терзающим. И хотя поговорить им всё же пришлось, однако к самой важной теме они не возвращались довольно долго. Крисания перенесла себя и Рейстлина в его кабинет — лицо Маджере на миг искривилось судорогой, он плотнее сжал губы, — затем он сухо объяснил ей, как направить магию так, чтобы можно было переместить блюда с кухни: «Представь тарелки с кашей, мясом, сыром. Потяни их к нам — сюда». Подсказал нужную формулу — правда, повторил слова всего два раза. «Представь и потяни!». Легко сказать, но тяжело сделать! Крисания пыталась раз за разом, ощущая себя бездарной ученицей на сложном занятии. Во всех подробностях представляла завтрак, который они с Рейстлином столь часто делили, потом воображала, будто блюда уже стоят на столе в его кабинете, делала плавное движение руками, которое показал ей Маджере… и ничего не удавалось. Снова и снова. Крисания ощущала липкий пот на лбу, чувствовала, как подрагивают руки. — Видимо, от завтрака нам придётся отказаться, — заметил Рейстлин после очередной неудачной попытки. Он сидел на стуле, положив ногу на ногу, и с первого взгляда мог показаться расслабленным, но Крисания видела, как напряжён каждый его мускул. «Чего он хочет больше — чтобы я провалилась или чтобы у меня всё получилось?» — с горечью подумала Крисания. Вслух она сказала, стараясь сохранять спокойствие: — Совсем недавно ты говорил, что не хочешь быть жестоким со мной. Прозвучало куда более обиженно и укоризненно, чем было в её голове. Их взгляды встретились — в золотых глазах Рейстлина промелькнул отголосок раскаяния. Он тяжело вздохнул, затем крикнул: — Тень! Слуга тут же материализовался из воздуха — слегка поклонился Рейстлину и Крисании. Жрица улыбнулась Тени, и тот вернул ей улыбку. Краем глаза Крисания заметила, что Маджере скептически усмехнулся, явно находя все эти любезности лишними. — Доставь сюда наш завтрак, — велел Рейстлин. — И… делай это всегда. Не дожидайся приказа. Тень кивнул: — Слушаюсь, господин. Вскоре на столе появились блюда, полные еды, и чайник с двумя чашками. Из носика шёл пар, пахло малиной. — Спасибо, Тень, — сказала Крисания в пустоту. Слуги в комнате уже не было. Рейстлин точно хотел прокомментировать её слова, но сдержался. — А все эти дни, как ты получал еду? — спросила Крисания, разливая чай по чашкам и ставя одну рядом с Маджере, присевшим на стул. — Пока ещё мог, призывал блюда сам. Потом — приказывал Тени. Крисания села напротив, зачерпнула ложку каши — золотистой пшённой, с клубникой. «Вечно у него деликатесы на столе. Да и я уже привыкла… Грешно». Но пшёнка с клубникой определённо была наименьшим из её грехов. Некоторые мысли Крисания упорно отгоняла прочь, однако сейчас, глядя на порезанные спелые ягоды и по-настоящему не видя их, внезапно остро ощутила, как далеко отошла от истинного пути. Да, её любовь к Рейстлину была от бога — в этом Крисания не сомневалась. «Но вот моё сострадание к нему сейчас… это чувство захлёстывает меня, и хочется сделать для Рейстлина всё… абсолютно всё… А ведь он сам сознался, что забирал жизни ради силы, и сейчас, возможно, несёт заслуженное наказание. Может быть, это испытание очистит его, обратит к свету… Я должна верить в благость божьего замысла, должна молиться о прозрении и раскаянии для Рейстлина. Но я… я чувствую в себе лишь желание послужить ему на пути возвращения магической мощи, потому что только с магией он будет счастлив. Магия для него важнее всего… Или… или всё же нет?» Надежда была слишком безумной. Крисания спросила, чтобы отвлечься: — Рейстлин… ты сегодня правда хотел, чтобы я смогла призвать блюда с кухни? Маджере отложил ложку с кашей, которую так и не донёс до рта — он смотрел на клубнику с таким презрением, точно ему в тарелку насыпали червяков. Он долго молчал, то и дело поглядывая на Крисанию, затем произнёс тихо: — Я не знаю. Мне… показалось интересным научить тебя, но… — сделал нетерпеливый жест рукой, отвёл глаза в сторону. — Крисания, я… Из горла Рейстлина вырвался горький смешок, а затем его настиг очередной приступ кашля — Маджере напрасно пытался сдержать его, зажимая себе рот. Кашель был сухим, раздирающим внутренности, беспощадным. Рейстлин отодвинулся от стола, уткнулся головой в колени и в этой уязвимой, несвойственной ему позе попытался вытащить из кармана плаща фляжку с зельем. Сердце Крисании разрывалось от сочувствия, от желания помочь. Она подскочила со стула, тут же оказалась рядом с Рейстлином… и, взглянув на его руку, уже сжимавшую фляжку, замерла. Его изящные руки с длинными пальцами, так ловко перебиравшими ингредиенты или листавшими гримуары. Руки, способные сотворить чудо. Нёсшие смерть. Созданные для магии — как она сама не раз думала. Теперь эти руки, по-прежнему дорогие ей, как и всё в Рейстлине, цеплялись за фляжку с восстанавливающим зельем — отчаянно, будто Маджере хотел убедиться, что способен хотя бы на это: самостоятельно принять свой отвар. «Без магии он считает себя слабым, он стыдится своей немощи… Если я начну ухаживать за ним как сиделка, то оскорблю. Разрушу всё…» И хотя больше всего Крисании хотелось помочь Рейстлину, она, закусив губу от напряжения, сделала полшага назад. Заметив, что в его чашке поубавилось чая, Крисания с удовольствием долила напиток — не могла совсем не позаботиться. Специально не смотрела на него в это время. Затем всё же не выдержала, взглянула и тут же наткнулась на взгляд Маджере, который откинулся на спинку стула. Кашель оставил Рейстлина — зелье он очевидно выпил, однако немного разлил на собственную мантию. На мгновение Крисания испугалась: вдруг она совершила ошибку? «Что если он всё-таки ждал помощи, а я проявила равнодушие? Что если решит, будто мне противна его слабость? О, как разобраться, как понять!» Был только один способ получить ответ — Крисания сглотнула. Как же трудно! Почему просто нельзя понимать друг друга без слов? — Рейстлин… я… поступила правильно? Ей казалось, что язык во рту ворочается тяжело, и сама она — нелепая и глупая со своими странными тревогами и дурацкими вопросами. Но уголки губ Рейстлина вдруг приподнялись в мягкой улыбке: — Да. Пожалуй, да… — правда через секунду улыбка исчезла, он нахмурился. — Или… тебе было противно? «И как он может подозревать меня в таком?! О, если бы я могла сказать ему, что люблю… Хотя это бы только испортило дело. Он бы точно меня прогнал». Подчиняясь зову сердца, а не голосу рассудка, Крисания подошла к Рейстлину близко-близко, жестом показала, что хочет сесть к нему на колени. Маджере изогнул бровь, но не стал возражать — Крисания надеялась, что ему не будет тяжело. Оказавшись у Рейстлина на коленях, Крисания тепло улыбнулась, обвила его шею руками. Он, помедлив, обнял её, и они долго сидели так, прижавшись друг к другу, греясь обоюдным теплом — наконец тишина между ними была спокойной, нежной, идеальной. — Я понял, — тихо сказал Рейстлин, целуя Крисанию в лоб. — Но мне сложно поверить в то, что ты можешь хотеть быть рядом… даже сейчас. Уткнувшись в плечо Рейстлина, привычно пахнущее корицей, она рискнула поправить его: — Я хочу не только быть рядом. Я хочу тебя — всего. Вместо ответа он приподнял голову Крисании за подбородок и поцеловал её в губы — властно, но нежно, будто пытался проверить, действительно ли она говорит правду, будто хотел сказать: «Ты прекрасна. И ты — моя. Верно?». Крисания ласкала пальцами его шею, закрыв глаза, прижималась к нему ещё ближе, теснее, не желая больше думать и сомневаться, каяться и укорять себя. «Я люблю Рейстлина, люблю… и значит, должна поступать так, как велит сердце. И Небесный Отец не может разгневаться на меня, ведь он сам одарил меня свободной волей и способностью любить… сам направил к Рейстлину». Маджере первым разорвал поцелуй, погладил Крисанию по щеке костяшками пальцев. Наверное, кашель слишком утомил его — он не желал продолжения ласк. Крисания не стала смущать Рейстлина вопросами, вместо этого с нежностью провела по его волосам и соскользнула с коленей. Пробормотала: — Ну теперь пора и поесть. Он хмыкнул, ничего не говоря. Но когда Крисания почти съела свою безнадёжно остывшую кашу, Рейстлин сказал серьёзно: — Я хотел научить тебя призывающим чарам, однако… когда я вижу, как ты колдуешь, это… больно, — невесёлая ухмылка коснулась его губ. — Я знаю, что звучу жалко… и глупо. Рейстлин явно собирался продолжить свою речь, поэтому Крисания напряжённо слушала. — И… я рад, что ты не стала помогать с кашлем. Я не хочу быть для тебя ещё одним страждущим. Так… омерзительно. — Я люблю заботиться о тебе, — тихо сказала Крисания. — Ты и без того заботилась обо мне слишком много. Она скрестила руки на груди: — Как и ты — обо мне. Разве нет? На это Рейстлину сложно было ответить. Они оба знали правду: он сделал для неё больше, чем любой другой человек на свете, за исключением, конечно, её родителей. Рейстлин оберегал её. Поддерживал. Следил, чтобы она ни в чём не нуждалась. Дарил подарки. Крисания задумчиво поглаживала подаренное Рейстлином кольцо. Сказала, кажется, наконец найдя решение: — Знаешь… ты можешь говорить мне, когда захочешь побыть один… или когда тебе действительно не нужна будет моя помощь. Если ты пообещаешь, что не станешь прогонять меня в других случаях… ну когда тебе и правда необходима забота, то я поверю… Не стану навязываться и обижать тебя, понимаешь? Она не была уверена, что Рейстлин её понял. Она и сама не до конца понимала, как такая система может работать. Положила правую руку на стол и принялась неосознанно перекатывать в пальцах ложку. «А если он начнёт всё время отсылать меня прочь, когда ему плохо? Если не доверит даже немного своей боли? И… как мне поверить в то, что я и правда не нужна Рейстлину в какой-то определённый момент, что это не маска и не поза?» Рейстлин отпил из чашки. Потом ещё раз. И ещё. — Я попробую, — наконец сказал он, глядя Крисании в глаза, нежно касаясь её руки. И это звучало как обещание.

***

Рейстлин пообещал Крисании принимать её помощь, когда она действительно нужна… и это было трудно. Очень трудно. Пользуясь обретённым правом отвергать её заботу и оставаться в одиночестве, даже когда Крисания находилась в башне, он часто предостерегающе поднимал руку, когда жрица стремилась помочь ему при очередном приступе кашля, или резко выходил из кабинета, если нестерпимо хотелось сказать ей какую-нибудь гадость. Несомненно, это было удобно. Однако… Будь на то воля Рейстлина, он бы совсем не позволил Крисании помогать ему. Точнее — его почти не оскорбляло её стремление пересматривать горы книг, чтобы отыскать что-то полезное для него (вряд ли он мог пропустить нужную запись, но пусть жрица занимает себя, раз ей так хочется — он порой острил на эту тему, но по-настоящему не раздражался). И он соглашался принимать те укрепляющие отвары, которые она делала в его кабинете по рецептам своих наставниц. Но Крисания хотела не только этого… Стоило Рейстлину закашляться при ней, как она вся напрягалась, сосредотачивалась, явно желая тут же броситься в бой с его недугом. Крисания сдерживалась — ведь они договорились. Но Рейстлин видел, насколько тяжело ей не помогать ему во время приступов — не пытаться подать фляжку с отваром, не усаживать на диване поудобнее, не делать компресс на лоб, который, по её словам, должен был бы облегчить его состояние. И порой… порой Рейстлин сдавался и кивал: мол, мне действительно нужна твоя помощь. Терпел ту суету, которую она неизменно разводила вокруг него, принимал заботу, ощущая себя никчёмным, слабым, безнадёжно больным. Злился, конечно. Злость прожигала его изнутри, выплёскивалась в отрывистых вдохах, в мелочных капризах («Подогрей отвар! Он холодный!», «Спой мне, жрица… Нет. Только не твои псалмы, а что-то, после чего не хочется повеситься»). Хуже этих моментов, когда Рейстлин шёл на встречу Крисании — а, может, просто чему-то тёмному и жалкому в себе, о чём думать вовсе не хотелось, — были только те другие, когда жрица пыталась его утешить. Рейстлину казалось, что он хорошо прячет свою боль из-за потери магии, что отчаяние, съедавшее его ежесекундно, надёжно скрыто под маской деланного спокойствия. Но очевидно он ошибался. Периодически во взгляде Крисании сквозило такое острое, разрывающее сердце понимание, что хотелось закричать ей: «Уйди прочь! Не трогай! Не возвращайся!». «Но она должна была бы остаться. Вопреки всему. Ведь только так правильно». От всех этих противоречивых желаний становилось только хуже. А если Крисания всё же решалась заговорить с ним о потере магии, завести речи о том, что он в любом случае должен жить дальше, что он больше и ценнее своего дара… О, тогда Рейстлин выбегал из комнаты, не отказывая себе в удовольствии громко хлопнуть дверью. Разве что пару раз… пару раз он остался, промолчал и обнял Крисанию так крепко, будто хотел впитать её в себя — весь её свет, всю её проклятую веру… И в один из дней после такого откровенного объятия Рейстлину приснился странный сон: он видел мальчика — одетого в поношенную серую рубаху, худого, высокого, с пронзительными голубыми глазами и тёмными волосами до плеч. Мальчик смотрел на Рейстлина с ужасом, даже с брезгливостью. — Так, вот в кого ты превратился. А ведь обещал… обещал маме, что не станешь колдовать. Никогда. На слове «маме» голос мальчика дрогнул, глаза заблестели от слёз, и он поспешно отвернулся, но Рейстлин всё равно отчётливо услышал конец фразы. Рейстлин резко распахнул глаза. Он лежал в темноте, в одиночестве — попросил Крисанию не ночевать с ним сегодня. Хватило вечерней откровенности. Хотя… «Жаль, что она не настаивала, не убеждала. У этого нового правила определённо есть свои недостатки». Сейчас пустота на второй половине кровати давила на Рейстлина. Поймав себя на сильнейшей глухой тоске, он ударил кулаком по простыне. Нет. Правильно, что он попросил Крисанию уйти, а она послушалась. В последнее время он так цепляется за неё. Это жалко, унизительно, глупо… Чтобы не думать о своих странных отношениях с жрицей, которые всё сложнее было укладывать в слово «желание», Рейстлин мысленно вернулся в свой сон. Маленький мальчик… Мгновения хватило, чтобы узнать в щуплом, болезненном мальчишке самого себя. А во сне Рейстлин не мог сделать этого. Странно. И слова… «А ведь обещал… обещал маме, что не станешь колдовать. Никогда». «И правда обещал», — вдруг осознал Рейстлин, с несвойственной ему живостью вскакивая с кровати, делая круг по комнате и тут же захлебываясь коротким сухим кашлем. В голове всплыла мутная картина — недавно засыпанная землёй могила, камень с её именем — «Розамунд Маджере», — и он сам уткнувшийся носом в этот камень, плачущий, зовущий её… Да, кажется, тогда Рейстлин и дал это обещание. Даже Карамону не сказал — то был секрет между ним и мамой. Но мама ведь и сама не сдержала обещание, позволила тьме забрать себя, оставила Рейстлина… Рейстлин прикусил костяшки пальцев. И ещё раз. И опять. «Я нарушил своё обещание так скоро, что забыл о нём… Сначала, наверное, намеренно. Потом… магия стала для меня всем, детские иллюзии отошли в прошлое. Мне удалось убедить Айгера взять меня в ученики…» Маджере вздохнул, глядя на свои бессильные, бесполезные руки с костяшками, истерзанными от частых покусываний, к которым он привык в последнее время. Посчитал ли бы учитель достаточной местью за себя и свою семью то, что Рейстлин лишился сил? Приступ кашля, заставивший осесть на пол, не удивил. Если раньше Рейстлин думал, что тело наказывает его недугом за то, что он использует магию, не считаясь с собственной болезненностью, то теперь никак не мог объяснить происходящее. Он не колдовал, он стал никем, а тело предавало, сотрясаясь от кашля. Снова и снова. «— Наверное, просто дышать для моей оболочки — уже слишком большая нагрузка, — горько сказал он Крисании на днях, не удержавшись. Она как раз подавала ему отвар, осторожно гладила по плечу. От Крисании пахло мятой, а её руки были такими тёплыми, успокаивающими. И услышав его слова, она только вздохнула и произнесла нежно, слишком нежно: — Я верю, что тебе ещё станет лучше». Вера, вера! Везде — сплошная вера. А у Рейстлина её не было ни капли. И не то, чтобы он жаждал ею обзавестись… Рейстлин сходил с ума от осознания, что остался жалким, лишённым магической силы калекой. Ничего не помогало. Он всё чаще думал о своих ядах.

***

Крисания стремилась выглядеть уверенной и сильной, но на самом деле её мучил страх. Тяжёлый. Вязкий. Страх, что им так и не удастся найти способ вернуть Рейстлину магию. Страх, что Рейстлин не сможет жить без дара. Думал ли он о самом страшном, самом жутком грехе? Помышлял ли о том, чтобы лишить себя жизни? Крисания не смела задать ему такие пугающие вопросы. «И правду он не скажет. Рейстлин пытается быть откровенным со мной, но подобное, страшное… Нет. Об этом говорить нельзя». И проглатывая свой страх, загоняя его в самые глубины сердца, Крисания старалась быть полезной для Рейстлина: вызвалась готовить ему отвары, пересматривать книги из библиотеки — вдруг бы там нашлось что-то полезное. Сам Маджере в это не верил. Бросил на днях, увидев, что она сидит на диване, обложившись очередной стопкой томов, принесённых Тенью: — Ты серьёзно думаешь, что я не изучил каждую строчку в этом замке? — его лицо исказила ядовитая, полная затаённой печали ухмылка. — Или считаешь, что я не только потерял магию, но и читать разучился? Крисания вздохнула. Она знала: в последнее время Рейстлин изо всех сил старался её не обижать, но его разъедали горе и страх… Он не мог быть вежливым постоянно. Объяснила спокойно, глядя в его золотые, неземные глаза (печально, что магия оставила его, но проклятье Такхизис так и не спало), думая о том, как он дорог ей: — Ты мог что-то пропустить, Рейстлин. Не из-за потери магии или ещё чего-то… а просто потому что ты человек. — «Просто человек»! Как верно подмечено, — фыркнул Маджере и удалился. «Ладно, хотя бы не поссорились», — устало подумала Крисания, скользя взглядом по бесполезным строчкам. В этой книге под названием «Важные события магической истории» не было ничего, что могло пригодиться Рейстлину. Крисании крайне редко удавалось отыскать в старых томах что-то, что казалось ей значимым. И тогда сердца её на мгновение касалась надежда: «Вдруг, вдруг это оно! Важное! Нужное! И я смогу помочь ему!». « — Я вычитала, что эликсир с чешуёй дракона… — А знаешь, есть ритуал, для которого нужен лунный камень… — Говорят, если окунуться в Золотое озеро в полнолуние…» Каждый раз всё заканчивалось одинаково — Рейстлин хмурил брови и заявлял, что уже пробовал отысканное ей средство. Когда она на днях завела речь о Золотом озере, Маджере и вовсе взорвался: « — Золотое озеро?! Действительно, что за блестящая идея! — его голос, полный фальшивой радости, треснул, точно стекло. Рейстлин подошёл близко-близко к сидевшей на диване Крисании, склонился и прошипел прямо ей в губы: — Знаешь, я бы обязательно воспользовался твоим ценным советом, если бы Золотое озеро не пересохло около 200 лет назад… Вот незадача, да?! Крисания покраснела — пристыженная. Она ощущала себя недоучкой. Но… жрицы никогда не упоминали о Золотом озере, и Крисания, увидев необычное название, решила, что это особый водоём, о котором знают только маги. — Прости, — пробормотала, вцепившись пальцами в обложку книги — шершавую, в подпалинах. Добавила тихо: — В следующий раз буду уточнять сведения, я просто… Лицо Рейстлина, в котором секунду назад ещё было что-то демоническое, злое, смягчилось. Он присел рядом, коснулся плеча Крисании пальцами: — Ладно. И жрице стало чуть теплее. А Рейстлин, помолчав, сказал тихо: — Понимаешь, Крисания, все эти рецепты касаются укрепления имеющейся у мага силы. Но мне больше нечего укреплять… Я не чувствую в себе магии — даже искры, которую можно было бы обратить пламенем. Крисания убрала книгу в сторону, затем придвинулась к Рейстлину поплотнее и положила голову ему на плечо: — Но разве раньше не бывало, чтобы маг… терял свою силу? Маджере слегка поморщился при её словах, но не отодвинулся, произнёс как можно более безразлично: — Я ищу подобные случаи, но ничего не нахожу. — Я тоже буду искать, — пообещала Крисания, не зная, что ещё сказать. Хотя… она могла бы сказать многое, очень многое… но Рейстлин не стал бы слушать». …в один из дней, не принёсших ответа, но приблизивших их ко второму полнолунию, второму обряду с кинжалами — время текло неумолимо, и Рейстлин уже пару раз говорил, что проводить обряд придётся Крисании, — они лежали на его кровати в спальне. Маджере лениво гладил Крисанию по щеке, порой задевая и шею. Это были даже не ласки, а так — отдалённые намёки на них. Хотя Крисания и стыдилась подобных мыслей, но, по правде говоря, очень скучала по тем моментам нежности — и особенно! — страсти, которые случались с ними раньше. Она понимала, конечно, что Рейстлину сейчас не до этого — вот и теперь он гладил её, без подлинного желания, точно кошку, а сам мыслями явно унёсся в свою трагедию. Его губы сжались в прямую линию, в глазах плескалась тоска. Рейстлин не хотел сдаваться, но каждый день без магии углублял его боль, иссушал его душу. Крисания всё чаще ловила его на том, что он смотрел в одну точку и взгляд его казался пустым и бессмысленным. Однажды, когда Крисания попробовала заговорить об этом, Рейстлин пробормотал: «Я отослал Даламара… дал новое задание… никто не заметит». И больше ничего не сказал, точно Крисанию действительно волновал Даламар или соблюдение тайны… Нет, конечно, она бы и под пытками не рассказала никому, что Маджере лишился магии, но дело было не в этом, совсем не в этом… «Может, если я покажу Рейстлину, как сильно хочу его, он немного приободрится? Почувствует себя лучше?» Влекомая такими размышлениями, Крисания поймала губами кончики пальцев Рейстлина. Он вздрогнул от этой внезапной ласки. И ещё больше удивился, когда она, слегка придвинувшись к нему, стала целовать линию его подбородка, а затем — коснулась губ. Рейстлин ответил сначала осторожно, даже как-то неуверенно — они давно не целовались, с того утра, когда установили своё правило. Крисания была бы рада, порой ждала от Маджере инициативы, но он лишь изредка обнимал её или поглаживал. «Нет. Сегодня… сегодня будет по-моему… И Рейстлину понравится», — упрямо подумала Крисания, углубляя поцелуй.

***

Крисания целовала его с небывалой страстью — точно он был самым желанным мужчиной в этом мире. Смешно. С каждым днём, всё больше осознавая свою никчёмность, он терял право касаться её… Да и желание почти не пробуждалось, лишь слегка тлело иногда — Рейстлин нуждался в Крисании, но то была не страстная потребность, а что-то мягкое, нежное. Просто обнимать её, ощущая, что в мире есть ещё нечто надёжное, тёплое. Его. «Моё! Она моя… какая жалкая фантазия. Я цепляюсь за Крисанию, потому что стал слабым. Это отвратительно. Это…» Крисания прижималась к нему, всё более откровенно, распаляюще. Прикусила его губу, а затем на мгновение отстранилась, провела ладонью по его щеке: — Ты… больше не хочешь меня? — робость в её голосе казалось странной при той страсти, что она только что проявила. Но, кажется, именно неуверенность Крисании заставила Рейстлина всё-таки почувствовать желание — постепенно нарастающее, властное. Впервые за много дней член напрягся — тело требовало разрядки. Не было больше мыслей, не было рассуждений о том, имеет ли он право… Да гори оно всё! Вместо ответа Рейстлина сам захватил губы Крисании — целовал долго, жадно, всё больше распаляясь. Ощущая давно не посещавшую его уверенность в себе, заставил её лечь на спину — терзал её шею, прикусывая и зализывая собственные метки, но Крисания не возражала, лишь притягивала его плотнее к себе, изгибалась, а затем сама положила его руку себе на правую грудь. Рейстлин охотно подчинился — сжал, потом потёр сквозь ткань заострившийся сосок. Крисания издала сладкий стон, прошептала горячо, возбуждённо: — Рейстлин… Рейстлин… сними с меня платье… — потом добавила уже более спокойно. — И если хочешь, не раздевайся сам. Его руки дёрнулись, чтобы исполнить её просьбу — почти приказ, но к горлу вдруг подкатило холодное, беспощадное осознание… Её слова в тот раз: «Я тоже хочу, чтобы ты разделся по пояс. Хочу… видеть тебя». Тогда Крисания наотрез отказалась снимать платье, пока и он не окажется полуголым, переживала из-за этого, а теперь… «Подачка. Жалость к больному уроду», — понял Рейстлин, и резко отстранился от неё. — Рейстлин… — пробормотала Крисания. «Она что же думала, я не замечу этой милостыни?» Тело ещё хотело Крисанию, но Рейстлин скорее отрезал бы себе руку, — всё равно без магии в руках нет смысла — чем прикоснулся к ней. Маджере потряхивало, он попытался встать с кровати — вдруг Крисания вцепилась в его ладонь. На её лице больше не было ни капли сладострастия, только ледяной ужас. «Поняла, что я разгадал её замысел». — Прости… — её голос сорвался. — Прости… я… не думай только, будто я… это не из жалости, просто… Крисания взглянула на Рейстлина пристально, будто пыталась изучить его мысли, пробраться в душу. Внезапно резко выпустила его руку, пробормотала тихо: — Ты так и считаешь. Ты мне не поверишь… Её голос дрогнул, она явно пыталась сдержать слёзы. Отвернулась, а потом отодвинулась на другой край кровати — как можно дальше от Рейстлина. Через секунду и вовсе поставила ноги на пол, встала, оправила платье: — Я уйду. В её голосе было столько страдания, столько тоски… Плечи, всегда такие прямые, согнулись, точно ноша на них стала невыносимо тяжёлой. И хотя Рейстлин по-прежнему не верил Крисании, слышал жалость в этой её отвратительной уступке, он почему-то не мог отпустить её вот так. Возможно, то была ещё одна слабость. Возможно, он провалился в самую бездну или ещё глубже. — Крисания… подожди. Он не подошёл к ней, но кивнул на кровать, сказал тихо: — Ты обещала переночевать тут. Крисания, стоявшая к нему спиной, готовившаяся перенестись прочь — да, удобно исчезать посреди ссоры, когда у тебя есть магия, — обернулась. На лице её было написано неверие такое очевидное, что это, пожалуй, могло бы быть смешно, если бы у Рейстлина ещё осталось настроение смеяться. Подумав, она кивнула, легла на кровать и замерла, явно не зная, что делать дальше. «Боится, что я передумаю?.. А я точно не передумаю?» Но Рейстлин, посомневавшись, всё-таки лёг рядом, а спустя ещё некоторое время обхватил ладонь Крисании пальцами и держал долго-долго. И это было важнее слов.

II

Раньше Крисания думала, что не сможет любить Рейстлина ещё больше, что её чувство настолько велико, прекрасно, могуче… дальше — только служение. Но бог у неё уже был. И — тут она с горечью вспоминала о прошлых амбициях Маджере — она не допустила бы, чтобы Рейстлин заменил для неё Паладайна. Нет, она не хотела видеть Рейстлина богом. Она хотела… «Чтобы он был моим, чтобы сказал: « "Я люблю тебя"». Эти мечты сладкие и невозможные обрели новую силу после той ночи, когда Рейстлин — внезапно — проявил понимание, не дал ей уйти. Тогда, лёжа рядом с Рейстлином в темноте, чувствуя, как его прохладные пальцы сжимают её руку, Крисания осознала: в его обвинении была истина… «Я и правда хотела уступить ему, согласиться, чтобы он не раздевался, из сострадания… наверное, из жалости. Он ведь так несчастен в последнее время… Это было нечестно с моей стороны». Крисания прикусила губу, думая о том, как они будут разговаривать завтра утром. Сейчас их спасала темнота — надёжная, убаюкивающая, — но когда ночь отступит, когда они вынырнут из своих тяжёлых снов… Что тогда случится? «Вдруг Рейстлин изменит решение?» Точно угадав ту тревогу, что терзала Крисанию, Рейстлин крепче сжал её руку — и она позволила себе поверить: ничего между ними не изменится к худшему. И когда на завтра Маджере не вернулся к сложной теме, ничем не выдал своей обиды, Крисанию охватило поразительное чувство: она ощущала, как её любовь к Рейстлину становится сильнее. От наполнявшей всё тело любви хотелось постоянно двигаться — если читать, то меряя шагами комнату; если есть, то только быстро, чтобы скорее подскочить и бежать-бежать-бежать… Бежать, конечно, к Рейстлину. А если он рядом, то бежать, чтобы сделать что-нибудь полезное для него. «Рейстлин! Рейстлин! Рейстлин!» — стучало сердце Крисании, и щёки заливало алым, а на губах играла счастливая улыбка. Улыбку приходилось прятать от Маджере — так неуместна была она сейчас. Но порой Крисания всё равно не могла удержаться, ведь она вдруг осознала столь ясно, что в сердце Рейстлина живёт чувство к ней — не просто желание или временная привязанность, а нечто серьёзнее, добрее, красивее. Нечто, способное обратиться настоящей любовью — столь же сильной, как та, которую она испытывала к нему. Вдохновлённая своим возросшим чувством Крисания в очередной раз листала книги из числа тех, что когда-то принадлежали наставнику Рейстлина. Она особенно долго пытала один том — старый, разваливающийся в руках, но будто притягивающий, манящий. «Я ведь не читала эту книгу раньше… Точно?» Ещё раз взглянула на обложку — полустёртое название угадывалось с трудом — что-то о древних магических практиках, если Крисанию не обманывало зрение. Жрица покачала головой, сначала подумав о том, что стареет — вот зрение уже не такое острое, как раньше, — а затем представив реакцию Рейстлина на подобное заявление. «Он бы посмеялся? Или рассердился? Впрочем, сегодня он такой меланхоличный… он бы, наверное, и вовсе меня не услышал». Крисания тяжело вздохнула — холод мгновенно пронзил её тело. «Как же помочь тебе, любимый?» Вдруг одна из страниц привлекла её внимание. «…маг, потерявший свои силы…» — прочитала она про себя и поспешно прижала ладонь к губам. «Неужели удалось отыскать что-то полезное? Рейстлин ведь говорил, что так и не нашёл сведений о подобных случаях». Крисания срочно начала читать сначала: «Редко, но встречается на свете маг, потерявший свои силы. И нет человека несчастнее него, ведь он утратил связь с нитями бытия, с наивысшим и прекраснейшим искусством этого мира». Жрица оторвалась от книги, погладила страницу пальцами: — Ты ошибаешься, автор. Хуже всего на свете — утратить веру в Небесного Отца… — дополнила шёпотом. — Или потерять человека, которого любишь. Но давно умерший автор этого безбожного труда, разумеется, не мог её слышать. И пробежав взглядом несколько абзацев, повествующих о мучениях мага, оставшегося без магии, Крисания прочитала: «Известен лишь один способ вернуть свою магию — получить силу другого человека. Ритуал прост…» Крисания скользнула взглядом по описанию ритуала — и правда весьма просто, даже не придётся пить кровь друг друга или делать что-то столь же странное. Продолжила чтение: «За всю известную нам историю мира ритуал проводили лишь несколько раз. Дело в том, что магия должна быть отдана добровольно, вся, до последней капли. Даритель ничего не оставляет себе». Сердце Крисании билось о грудную клетку неистово, безумно. О, неужели, неужели она нашла решение?! Неужели она сможет… «Я так хочу ему помочь! О, Паладайн, не осуди меня за то, что я хочу сделать с твоим даром… ведь и магия — наверняка твой дар, пусть она и гораздо слабее веры». Следующие строки были на другой странице: «Мне удалось узнать и другое, тщательно скрываемое: даритель обречён на смерть. Говорят, это происходит из-за того, что магия скреплена с жизненной силой. Но, возможно, всё дело — в глубинной противоестественности ритуала: забрать чужую магию — значит, посмеяться над богами, распределившими свои дары между смертными... Правда, какое-то время тело дарителя ещё борется, пытается жить без магии. Согласно слухам, собранным мной на Востоке, где о тёмных ритуалах всегда знали больше, даритель, отдав магию, может прожить от трёх месяцев до года». Горло Крисании сжал спазм, пальцы вцепились в книгу. Она снова и снова вчитывалась в роковой абзац. …обречён на смерть… …какое-то время тело ещё борется… …от трёх месяцев до года… «Достаточно, чтобы вернуть в мир Паладайна, исполнить мою миссию», — внезапно пришла в голову холодная, безжалостная мысль. Достаточно, и всё же… Крисания усилием заставила себя дочитать до конца: «Возникает вопрос: сам маг, лишённый своих сил, тоже рискует умереть? Даритель спасает его жизнь?». «Да», — тут же решила Крисания. Но автор был с ней не согласен: «На этот счёт нет единого мнения, однако сведущий в таких делах архимаг Гласиус Ардонский рассказал мне, что всё зависит от того, как быстро разрывается связь магии и нити жизни конкретного человека. Чем медленнее мага покидали силы, чем больше времени на это ушло, тем выше шанс, что он будет жить и без магии — правда, его здоровье ухудшится». Это походило на правду — приступы кашля действительно стали случаться с Рейстлином гораздо чаще… «А значит, и остальное правда? Значит, если я отдам ему свою искру магии во время ритуала, то… умру через три месяца. Если повезёт… то через год». Крисания снова и снова перечитывала абзацы, поражаясь тому, что Рейстлин не нашёл эту книгу раньше. Или всё-таки отыскал, но отбросил прочь? «Он не захотел бы от меня подобной жертвы. Он…» Крисания тяжело сглотнула. Почему-то ей казалось, что Рейстлин не видел эти страницы, что он не знает о шансе… «Я и правда могу помочь ему. Я молилась о такой возможности… Хотела вернуть ему магию, чтобы он больше не страдал, не превращался в собственную тень. О, Рейстлин… Рейстлин! Если бы ты только принял жизнь без магии, без своих сил, но разве ты способен на это? Я ведь слышу, что по ночам тебя преследуют кошмары, вижу, что днями ты сам не свой — подавленный, несчастный, лишь изредка оживающий для меня». Крисанию бросило в холодный пот, когда она представила, как однажды перенесётся в башню и найдёт тело Маджере — остывшее, закоченевшее. Потому что больше всего на свете он боится быть слабым, зависимым. «И он не верит ни во что, кроме силы… И он любит магию. Меня… он только готовится полюбить, но магия… Она давно с ним. Она его оплот, его святыня, его жизнь. Мою потерю он переживёт, но без магии… без магии мой Рейстлин исчезнет». Крисания поняла, что плачет, только когда солёная капля упала на страницу — ту самую, что обещала ей неминуемую смерть. Жрица вздрогнула, оттёрла слёзы. «Нельзя быть такой слабой. Нельзя оплакивать не случившееся счастье. Я могу вернуть ему магию, могу спасти Рейстлина… и разве имеет значение то, что произойдёт со мной? Как малодушно думать о себе! К тому же… когда я умру, то Паладайн, возможно, перенесёт меня в те чертоги, где вечно счастливы мои родители, братья…» Но от этой мысли стало лишь тоскливее. «Значит, и в посмертии нас с Рейстлином ждёт разлука? Нет… Нет, если мне суждено уйти слишком рано, то я буду просить Паладайна о милости — соединить наши с Рейстлином души так, как будет угодно Небесному Отцу. А до этого… до этого мы вернём Паладайна в наш мир, и я вымолю у него прощение для Рейстлина, если тот вдруг снова обратится мыслями к своему безумному плану — решит всё-таки дерзнуть стать богом…» Но Крисания не могла сейчас думать об амбициях Маджере. Другое волновало её, другое мучило сердце. «Рейстлин не простит мне, если узнает о жертве. Не примет… Но другого выхода нет! И я… я хочу… я должна… Умереть за любимого — прекрасно, возвышенно. Это почти так же чудесно, как умереть за своего бога. И я сделаю это. Я всё вынесу. Я избранная Паладайна, жрица, дочь князя Таринского. Я столько раз мысленно клялась Рейстлину в любви! Так неужели я отступлю?! О, Небесный Отец, не осуди меня за то, как я собираюсь распорядиться своей жизнью! Я ещё послужу тебе… Я сделаю всё, что смогу… Но я должна… Ты читаешь в моём сердце, ты знаешь, как я люблю его, как хочу, чтобы он был счастлив!» И преисполненная решимости, Крисания принялась осторожно вырывать из книги ту страницу, где говорилось о плате за ритуал, а заодно — ещё несколько из разных мест тома, чтобы всё это не выглядело подозрительно. «Рейстлин ничего не узнает… Я буду с ним до последнего, а потом… перед смертью я уйду, чтобы ему не было слишком больно… чтобы он забыл меня до того момента, когда мы встретимся там, где велит Паладайн».

***

Когда Крисания появилась в кабинете, её глаза сияли восторгом. Это сразу насторожило Рейстлина — как и то, что она прижимала к себе какую-то книгу. «Значит, очередное очень важное, спасительное открытие», — хмыкнул про себя Маджере, который сидел на стуле и смотрел в пустоту. По правде говоря, он не знал, сколько времени провёл так — ничего не делая, ни о чём не думая. Разрушаясь. С каждым днём беспощадная истина всё яснее представала перед ним: магию не вернуть. Никогда. И Рейстлин постепенно перестал задаваться терзавшим его вопросом: как он вообще мог отдать магию в Красном лесу. Да и злость при мысли о собственном ничтожестве отступила. Её всё больше вытесняло мёртвое оцепенение. Крисания, правда, ещё была способна пробиться сквозь холодную тьму, окружившую его плотным кольцом. Может, поэтому Рейстлин не находил в себе сил отказаться от неё. Может, поэтому простил ей даже жалость. Но в глубине души он боялся, что однажды Крисания не справится — её света не хватит. И останутся только тьма и холод. Когда-нибудь. Не сегодня. — Рейстлин! — вскричала она. — Читай! Втолкнула ему в руки книгу — этот жест был отчаянным, чересчур нервным, совсем не подходящим Крисании. И мрачное предчувствие коснулось сердца Рейстлина, но… стоило ему начать читать, как всё забылось. Потому что на этот раз… на этот раз Крисания, кажется, действительно нашла что-то стоящее. Рейстлин снова и снова пробегал сулящие надежду строчки глазами. Конечно, он сразу понял, что предлагала жрица. «Она хочет отдать мне свою искру магии… И если бы был другой выход, если бы я мог отказаться, то я так бы и поступил… Но я не стану. Даже если дело в жалости, даже если она позже вздумает попрекать меня — плевать». Он готовился к худшему, заранее представлял, как Крисания, пожалев о своём решении, станет упрекать его, требовать чего-то… Но эти фантазии — размытые, ущербные — разбивались о тёплый взгляд жрицы, горевший нежностью, почти молитвенным восторгом, желанием сделать его счастливым. «Я правда имею такую власть над ней?» — Значит, хочешь отказаться от своей магии, — сказал Рейстлин нарочито небрежно, в то время как его пальцы, сжимавшие книгу, занемели от напряжения. — А я думал, ты считаешь колдовство удобным. Странное выражение промелькнуло на лице Крисании — будто мимолётная тоска, будто дело было не только в потере магии… — Рейстлин, — она коснулась его пальцев, улыбнулась мягко и печально. — Скажи… только, пожалуйста, будь честен… «Какое дерзкое требование!» — хотелось съязвить Маджере, но он промолчал, потому что голос Крисании звенел от искренности… от чего-то, что Рейстлин не мог разгадать. — Скажи, есть ли шанс, что ты сможешь жить без магии? Что… поможешь мне по мере сил вернуть Паладайна… может, дашь уроки, подготовишь к встрече с Такхизис… а затем удалишься со мной в какой-нибудь маленький домик на краю света? От её вопроса горло сжалось, наполнилось вязкой, не проглатываемой слюной, и вдруг странные картины промелькнули перед глазами: тонкие золотые пальцы, испачканные малиновым соком, округлившийся живот Крисании, простые серебряные кольца, горячий шёпот: «Я твоя, а ты мой, Рейстлин. Весь». Рейстлин затряс головой, отгоняя морок… «Что это? Так ярко… Нет. Всё — фантазии, глупость, ложь. Крисания в любом случае останется со мной — она готова отдать мне свою магию, готова на всё… Может быть… Может быть, потом она примет меня и как нового бога. Почему нет? Если она зашла столь далеко…» И он сказал, не глядя Крисании в глаза: — Не знаю, что из всего этого звучит более странно — допущение, что ты в одиночку убьёшь Такхизис, или наша совместная жизнь в маленьком домике… Может, ты и кольца приготовила? Крисания закусила губу — смущённая, разочарованная. Рейстлин, держа книгу в одной руке, второй привлёк к себе девушку: — Ты уже знаешь ответ на свой вопрос, Крисания. Ты ведь так умна, — он нежно поцеловал её в лоб, заговорил горячее, сердечнее. — Даже если… мы действительно решили бы жить вместе на краю света, думаешь, нас не нашёл бы никто из чёрных магов? Думаешь, я бы стал подвергать тебя опасности — остался бы рядом, не будучи способным защитить тебя? — Мне не нужна защита. Только ты, — призналась Крисания, уткнувшись носом в его мантию. И Рейстлину на мгновение показалось, что она плачет. Но когда Крисания подняла на него глаза, слёз не было. «Да и с чего бы ей плакать? Она ведь знает, кто я». Но на всякий случай Маджере сказал — не искренне, конечно. — Если ты не хочешь отдавать мне свою искру магии, то не делай этого. Ты не обязана. Крисания положила ладонь на левую сторону его груди, точно хотела достать до сердца: — Я хочу. Мы проведём ритуал. И в голосе её не было ни капли сомнения.

***

Если бы речь шла, о чём угодно другом, Рейстлин бы проявил большую подозрительность: как так вышло, что он сам не нашёл этот ритуал? Точно ли у него не будет побочных эффектов? Маджере думал об этом и теперь — но вскользь, не слишком настойчиво. Он изучил книгу, в которой Крисания нашла поразительный, неведомый ему ранее ответ. Он обратил внимание на то, что часть страниц вырвана, и хотя посчитал данный момент странным, отбросил сомнения прочь. Крисания горячо поддерживала его: «Этой книге, возможно, сотни лет, Рейстлин. Неудивительно, что кто-то когда-то вырвал страницы!». Пытаясь быть чуть добрее, чуть благороднее, чем обычно, Маджере предложил Крисании немного повременить с ритуалом: «Попробуем изучить вопрос, выяснить, не повредит ли тебе изъятие магии. Я никогда не слышал о подобной практике… Даже для меня она звучит пугающе». Но Крисания отмахивалась и отнекивалась, упорно подталкивала его к тому, чтобы как можно скорее свершить ритуал: «К чему медлить? Ты ведь хочешь возвращения магии, Рейстлин. Я… готова отдать тебе силу хоть сейчас, милый». Она столько раз заверила его в том, что не пожалеет о своей жертве, что это и не жертва вовсе («Я не пользовалась магией годами. Я рада, что сила помогла мне перенести нас из Красного леса, помочь тебе, но в остальном… Для меня это совсем неважно»). И Рейстлин поверил, дал уговорить себя, потому что… Потому что одна мысль о скором возвращении магии заставляла его сердце стучать быстрее. Он уверял себя: «С Крисанией точно всё будет хорошо. Я позабочусь о ней. Я…». Чувства путались, на губах то и дело блуждала нервная улыбка. Рейстлин не мог откладывать. Не хотел. И раз Крисания сама спешила, то он не стал сопротивляться. …на следующий вечер, которого оба ждали с неотступным, убивающим волнением, они стояли напротив друг друга на той самой поляне, где не так давно Рейстлин в первый раз закалил кинжалы силой луны. Теперь до нового полнолуния оставалось две ночи. «И если наш ритуал действительно сработает, то именно я вновь закалю кинжалы… Неужели и правда магия Крисании может перейти в меня? Я раздую эту искру, превращу её в пламя… Я… Только бы это не оказалось ложью. Крисания так верит в благополучный исход дела, что, кажется, и меня заразила надеждой… Если всё рухнет…» Крисания ободряюще улыбнулась: — У нас обязательно всё получится. По просьбе Рейстлина она снова была в белоснежном платье — ему нравилось смотреть, как её чёрные густые волосы контрастируют с тканью. «Мог ли я подумать, что Крисания во всей своей красоте, юности, вере зайдёт так далеко, решится на жертву ради меня? Мог ли ожидать, что она столь явно захочет быть моей?.. Маленький домик на краю света… вот, о чём ты грезишь, милая. Но я дам тебе больше — сделаю спутницей и любовницей бога. И ты будешь счастлива». Он улыбнулся, поддразнивая: — Всё-то ты знаешь, маленькая жрица. Но голос был хриплым от волнения. Крисания подала ему алую ленту, которая ночь пролежала в настое из алой розы, чертополоха и крови химеры. Рейстлин, как и полагалось по ритуалу, обвил лентой их соединённые ладони, приговаривая на древнем эльфийском наречии: — Я связываю тебя с собой, чтобы забрать то, что никогда мне не принадлежало. — Я хочу быть связанной. Отдать тебе всё моё — истинное желание моего сердца, — ответила Крисания на эльфийском. Она вчера зубрила эти слова, работая над произношением с помощью Маджере. Теперь её голос звучал чётко, слова лились с губ красиво, ясно — Крисания была прекрасной ученицей. Рейстлин достал из мантии пригоршню порошка из корня белого дуба — насыпал горсть в свободную руку Крисании, половину оставил себе. — Я изгоняю прочь ту силу, что лишила меня магии. Я даю дорогу будущему, — произнёс Рейстлин, и порошок осыпался с его пальцев — ветер подхватил белую пыль и разметал по поляне. — Я клянусь никогда не сожалеть. Да развеются мои сомнения, — откликнулась Крисания, тоже отпуская порошок прочь. Затем Рейстлин шагнул ближе, прижался к Крисании всем телом, склонившись, выдохнул ей в губы: — Я, Рейстлин Маджере, готов принять твой дар, если он действительно доброволен. — Я, Крисания Таринская, отдаю тебе свою магию. И не жалею. Голос Крисании звучал так возвышенно и искренне, точно она прямо сейчас славила бога. Произнеся ритуальную фразу, она плотнее обхватила ладонь Рейстлина, а затем приникла к его губам. Маджере знал, что поцелуй в губы не был обязателен — допускалось поцеловать одаряемого в лоб или щёку. Но Крисания выбрала лучший способ — сквозь сладость её губ он не сразу, но ощутил, как по телу разливается горячее, призывающее, прекрасное… Магия! Если бы Рейстлин и Крисания могли бы взглянуть на себя со стороны, то увидели бы, как через пару секунд после того, как губы жрицы коснулись мага, её тело вдруг засветилось белым и золотым. Чистый свет уже через мгновение проник в Рейстлина, но сразу стал другим — чёрно-алым, зловещим. Мгновение — и свет истаял, но Маджере ощущал, как кровь быстрее бежит по венам, как сила, к которой он так привык, по которой неистово скучал, снова бьётся в нём, разрастается, крепнет… Он думал, что раз магическая искра Крисании мала, то и, перейдя в него, сила останется такой же — нужно будет раздувать её, увеличивать с помощью всех тех бесчисленных ритуалов, которые они с Крисанией находили в дни отчаяния. Но нет… сила увеличивалась сама, точно понимала, кому теперь принадлежит, для чего должна служить. Уверенность и магическая мощь переполняли Рейстлина — как давно он не чувствовал этого! Как давно не был собой! Он оторвался от губ Крисании на мгновение, шепнул горячо: — Получилось! Получилось! И она улыбнулась нежно, восторженно: — Рейстлин… я так счастлива! Он погладил Крисанию по щеке, чувствуя острую, болезненную нежность к ней — свершившей невозможное. «Она оставалась рядом в самые тёмные часы, не отвергала, не предавала, пыталась не унизить жалостью… А потом спасла меня. И вот — смотрит так, точно это я сделал для неё что-то важное, осчастливил её. Ни тени упрёка. Только тепло. Невероятно! И всё мне, всё для меня…» Он спросил заботливо: — С тобой всё хорошо? Крисания кивнула: — Всё прекрасно. Правильно. И такой красивой, такой идеальной она была в этот момент, что Рейстлин не удержался — вновь поцеловал её. Ласка из нежной, благодарной быстро превратилась в настойчивую, страстную, жаркую, потому что Рейстлин сейчас ощущал себя всесильным. Потому что он мог всё. И хотел всё… Хотел её. Он прижал Крисанию к себе и поспешно переместил в спальню, ощущая восторг от того, что эта простая магическая манипуляция снова подвластна ему. Но мысли о чарах отошли на второй план, когда Крисания потянулась к пуговицам на его плаще… и Рейстлин не стал возражать. «Она отдала мне магию. Она не может отвернуться от моего тела. Не должна. К тому же… в комнате так темно». Рейстлин разделся первым, и нетерпеливо разорвал магией платье и исподнее Крисании. Она охнула: — Но платье… Маджере, опьянённый собственной дерзостью, усмехнулся: — Подарю тебе другое. Сотни платьев, милая. Но самым прекрасным было то, что Крисанию по-настоящему не волновали платья. Только он. Рейстлин уложил её на кровать, навис сверху, целуя всё так же жадно, неистово, желая выпить её всю, захватить, забрать у этого жалкого бога окончательно. «Моя. Моя. Моя». Крисания изгибалась, когда Рейстлин целовал её грудь, ласкал языком соски, когда его рука скользнула ей между ног, где было жарко, влажно… Всё для него. Он не дал ей времени изучить его тело — позже, позже… Неважно. Он ведь выполнил условие. И она… она хотела, постанывала, тёрлась о его руку, не думая о стыде. — Прекрасная, — шепнул Рейстлин, входя в неё осторожно, но решительно, потому что член затвердел невероятно, потому что всё тело требовало её жара, её узости. — Ты… — его голос сорвался от возбуждения, от горячечного волнения. — Тебе больно? — Чуть-чуть, — тихо ответила Крисания. И Рейстлин поцеловал её за ту нежность, которой был полон её голос, за все те дары, которые она преподносила ему. Потом, надеясь, что не причинит ей слишком сильной боли, начал двигаться — осторожно, контролируя себя… Но когда Крисания зарылась рукой в его волосы, когда потянула на себя, желая нового поцелуя, он не выдержал, стал погружаться в неё всё быстрее. Жар захватывал, испепелял, требовал выхода… И она — хрупкая, нежная, невинная — под ним, вокруг него… В этот миг не было ничего желаннее, ничего слаще… Рейстлин ощутил, как горячее, необходимое удовольствие прошло по телу, выплеснулось прочь. Достигший высшего блаженства, распалённый и измотанный, он приник к Крисании, уткнулся носом в изгиб её шеи. Она тут же подняла руку, погладила его по голове. Не сразу, далеко не сразу, но Рейстлин всё же открыл глаза, взглянул ей в лицо. Крисания была такой задумчивой, сосредоточенной на чём-то своём, далеком… слишком сосредоточенной для того, кто получил удовольствие. Он нахмурился, спросил прерывистым, всё ещё хриплым от прошедшего возбуждения голосом: — Крисания, ты… — Что? «Да, голос и правда очень спокойный. Проклятье! Она ведь была мокрая, готовая… Так что же…» Но Крисания явно не понимала причину, по которой его настроение переменилось. Сдвинула брови: — Рейстлин, что-то не так? Тебе… больно? «Какая же ты наивная порой», — Рейстлин потёр лоб. Никогда раньше он не думал о том, что женщине тоже должно быть хорошо. То есть… кто-то из его любовниц стонал, кто-то — нет. В сущности это не имело значения. Рейстлин знал, что женщины тоже способны получать удовольствие, однако никогда не считал чьё-то наслаждение своей задачей. Но Крисания… он хотел, чтобы она дошла до пика вместе с ним. Хотел видеть её разгорячённую пережитым телесным восторгом, хотел, чтобы она пожелала ещё... И почему не получилось? Но радость от обладания ею, от возвращения магической мощи была слишком велика, чтобы грустить из-за чего бы то ни было. «В следующий раз ей будет хорошо, — решил Рейстлин. — Я… постараюсь для неё. Надо почитать книги вроде тех, на которые я… натыкался в юности». — Не думай так, — наконец сказал маг, поцеловав Крисанию в лоб. — Мне было очень хорошо. — Мне — тоже, — бесхитростно откликнулась она. И ложь не рассердила, потому что для Крисании она вовсе не была ложью. Очевидно, девушка полагала, что так всё и должно происходить. Рейстлин погладил её по голове, затем накинул на себя рубашку и, повесив в воздух золотой шар для освещения, — какую же радость приносили ему магические жесты! — откинул одеяло, которым Крисания поспешно прикрылась сразу после того, как Рейстлин оставил её. С помощью чар Маджере стёр девственную кровь между её ног, убрал следы своего возбуждения. Крисания попыталась сказать что-то, но он отрицательно покачал головой, говоря взглядом: «Позволь мне позаботиться о тебе». И она не стала возражать. Рейстлин снова прикрыл Крисанию одеялом, а затем положил ладонь ей на живот, чтобы забрать боль, на которую она не жаловалась. Крисания улыбнулась смущённо, прильнула к Рейстлину, и обнимая её крепко-крепко, вдыхая еле уловимый мятно-цветочный аромат, исходивший от её волос, он ощутил себя таким счастливым, каким не был, кажется, никогда в жизни.