О зимней стуже и о летнем ветре

I

Мягкий свет от созданных Рейстлином огненных шаров деликатно наполнял комнату, разбивал мрак ночи, но не был слишком ярким, дерзким. То, что нужно. Присев на кровати, Крисания, облачённая лишь в тонкую ночную рубашку, внимательно смотрела на Маджере, наконец подошедшего к ложу. До этого он очень долго стоял у окна, точно советовался о чём-то с тёмным небом и тем призрачным видением, что обещало через месяц обратиться луной — последней полной луной, чей свет нужно будет отдать кинжалам. Ведь несколько дней назад они свершили второй ритуал… «И после, когда они пили чай в кабинете Рейстлина, а он, как и всегда, в последние дни был в необычном для себя благожелательном расположении духа — язвил, конечно, но не слишком ядовито, — Крисания сказала: — Знаешь, теперь мы могли бы навестить Утеху. Тебе стоит лично поблагодарить Карамона за спасение, а я всё же хочу увидеть Арианну. Ты что-то не договариваешь насчёт неё… да и почему-то они с Тикой поссорились — как подумаю об этом, становится тревожно. Рейстлин отставил чашку, явно потеряв часть своего благодушия: — Утеха, значит… Поверь, Крисания, никакой радости мой визит Карамону не доставит, что же касается Арианны… — он задумался, барабаня указательным пальцем по чашке. — Поговорим о ней позже. Это прозвучало тревожно. Но Крисания и без того понимала, что случилось что-то плохое. Она сделала глоток чая — малинового, с мятой, — кивнула: — Хорошо, Рейстлин. Крисания была в тёплом платье с длинными рукавами, но всё равно немного мёрзла. С того момента, как они провели ритуал, вернувший Рейстлину магию, холод не оставлял её, будто напоминая о том исходе, что неминуемо должен был настигнуть жрицу. "Точно я могла бы забыть! Но какое блаженство — видеть Рейстлина ожившим, счастливым…" Вдруг в золотых глазах Маджере заплясали искорки: — Милая… Крисания таяла каждый раз, когда он обращался к ней так. А с той ночи, когда они стали близки, точно муж и жена, Рейстлин часто называл её ласково. — Давай лучше поговорим о том, что ты хочешь для себя. Не для моего бестолкового братца или… — он явно хотел сказать что-то про Арианну, но осёкся. — Что мне сделать для тебя, Крисания? По правде говоря, одно желание у Крисании точно было — давнее, полузабытое, но влекущее. И она призналась, чувствуя, что имеет право просить: — Я хочу… чтобы ты ещё раз обратился драконом при мне. Я… соскучилась. Рейстлин выгнул бровь: — По дракону? — притворно нахмурился. — Я так и знал, что он привлекает тебя больше, чем я. — Он милый, — заявила Крисания с ноткой игривости. — Вот как, — протянул Рейстлин, перегнулся через стол и накрыл своей длинной узкой ладонью пальцы Крисании. — Раз ты так хочешь, то обязательно увидишься с драконом на днях — я должен убедиться, что моей нынешней мощи хватит для превращения. Она серьёзно кивнула, по тону Маджере ощущая, что в целом он не сомневается в своём успехе. — У меня есть ещё одно желание, — продолжила Крисания, глядя на тонкие губы Рейстлина, которые было так приятно целовать… так сладко ощущать на своём теле… Его золотые глаза светились вниманием, предвкушением — он уловил её интонацию, он ждал. — Мне хочется изучить твоё тело, Рейстлин. Рассмотреть… Крисания боялась, что Маджере начнёт спорить, но он не стал. Кивнул коротко, и лишь прикушенная на секунду губа выдала его волнение». Теперь Крисания потянулась навстречу Рейстлину, спросила: — Могу я?.. И он выдохнул: — Да. Затем Рейстлин осторожно присел на колени рядом с Крисанией — так, чтобы ей было удобно снимать с него рубашку. Маджере двигался медленно, одеревенело, и кажется, с каждой секундой терял ту уверенность, которая переполняла его после возвращения магии. Когда Крисания потянула рубашку вверх, он и вовсе застыл, не сразу сообразив, что нужно поднять руки. — Рейстлин, — попросила она, и он подчинился, не слышно, но тяжело вздохнув — кадык на его горле дёрнулся, челюсти сжались. Ткань, видимо, казавшаяся Рейстлину чем-то вроде брони, покинула его тело — Крисания отложила рубашку в сторону. Вдруг шары, парящие над кроватью, исчезли, и Рейстлин с Крисанией остались в кромешной темноте. Но несмотря на этот непроглядный мрак, Маджере ловко перехватил ладонь Крисании, которой она пыталась коснуться его груди. Рука Рейстлина была ледяной, голос дрожал, и Крисания не сомневалась — он ненавидит себя за эту дрожь. — Крисания, — начал он, и она заранее знала, что услышит. Не выдержала, перебила: — Не отговаривай меня, Рейстлин. К тому же ты ведь уже раздевался передо мной несколько раз… Твоё тело… в нём нет ничего отталкивающего. Нервный смешок. Пальцы Рейстлина обхватили ладонь Крисании так сильно, точно он хотел проникнуть ей под кожу, срастись с ней костями. — Ты ничего толком не видела. Уж я-то знаю… И… мы можем оставить всё так, — заговорил запальчиво, нервно. — Давай я применю чары — закрою своё тело иллюзией, я останусь без одежды, но ты… — Рейстлин! — возмутилась она. Что за безумная идея пришла ему в голову! Зачем это всё? К тому же Крисания не хотела вплетать магию в их близость — сама мысль о такой возможности пугала и отталкивала. Она нащупала пальцами его лицо, коснулась острой линии подбородка, худых щёк, прошептала нежно: — Пожалуйста, доверься мне. Рейстлин не ответил — тишина охватила их. Глаза Крисании стали понемногу привыкать к непроглядному мраку, и ей показалось, что она видит, как по лицу Рейстлина рябью прошли сомнения и страх. Наконец над ними снова вспыхнули огненные шары. Рейстлин сказал: — Хорошо… Явно хотел добавить что-то, но не стал. Лёг на кровать — по-прежнему напряжённый, точно замороженный. Крисании так хотелось, чтобы он расслабился… Она знала: достаточно было отказаться от её просьбы. Он бы вздохнул с облегчением — как и в прошедшие дни с энтузиазмом, восторгом, нежностью стал бы изучать её тело. Но Крисании тоже хотелось… провести исследование, она терпеливо ждала, когда он будет готов. Теперь она склонилась над Рейстлином, рассматривая его, убеждаясь в том, что для страхов мага не было никаких реальных оснований. Да, его тело золотилось в свете шаров, но Крисания не считала это мерзким. Скорее наоборот — Рейстлин напоминал ей распахнутый ларец с сокровищами. Осмелев, она произнесла нежно, искренне: — Ты прекрасен. Рейстлин издал странный, приглушённый звук — видимо, скептический смешок. Крисания коснулась пальцами серебристых волос на его груди, потом провела по соскам — Рейстлин слегка вздрогнул. Крисания надеялась, что ему так же приятно, как бывало ей, когда он играл с её грудью… Щёки Крисании залились алой краской — всё её тело постепенно охватывал жар. — Я тоже разденусь, — решила Крисания, и губы Рейстлина сложились в довольную улыбку. Крисания поспешно сняла платье, оставшись в нижней рубашке. Рейстлин издал разочарованный стон, слишком громкий: — Нет-нет. Так нечестно. Снимай всё. Это смущало, конечно… но и радовало. Рейстлину и правда нравилось её несовершенное, слишком худое тело. Крисания исполнила его просьбу, на мгновение коснулась собственной груди, сжала… — Что ты со мной делаешь, — сдавленно прорычал Рейстлин, попытался встать, но Крисания, подчиняясь сиюминутному порыву, придавила его к кровати ладонью. — Нет. Ещё рано. Рейстлин нахмурился, Крисания же снова прошлась взглядом по его торсу — худому, с явно проступающими рёбрами, обтянутыми жёлтой кожей. Её особенно занимали шрамы — она начала медленно трогать их, ощупывать пальцами, привыкая, примериваясь: несколько тонких, похожих на молнии расчертили его правый бок, россыпь помельче застыла на животе, а вот самый заметный, властно привлекающий внимание — большой, бугристый вздымался прямо над сердцем. — Ну, хватит! Хватит! — вдруг взорвался Рейстлин. Он всплеснул руками, которые до этого удерживал распрямлёнными, хотя явно хотел сжать в кулаки. Поднял ладони вверх, и кажется, намеревался закрыть ими лицо, но ощутив беспомощность этого жеста, застыл — возмущённый и неловкий, сейчас он был особенно дорог Крисании. Она поймала его правую руку, поцеловала пальцы: — Рейстлин, я ведь говорю: ты красивый. Особенный. Крисания прижалась к нему ближе. Ощутив желание коснуться большого шрама на груди языком, так и сделала. Рейстлин охнул: — Зачем… — Хочу, — просто ответила Крисания. — Откуда этот шрам? Рейстлин сглотнул, его голос прозвучал сдавленно: — Тот свиток, без которого мы с тобой не нашли бы кинжалы, охранял старый дуб. Он потребовал кусочек моего сердца в качестве оплаты. Поражённая Крисания закрыла рот ладонью, не зная, что сказать. Она привыкла к тому, что магия жестока и требовательна, но… «Отнять кусочек сердца! Как так можно?!» — И ты… — пробормотала она. — Сделал это, — подтвердил Рейстлин. — Дуб сам вскрыл мою грудь, а вот залечивать рану отказался. Такое невежливое дерево. Не обращая внимания на его иронию, Крисания покрыла сросшуюся кожу поцелуями, а оторвавшись от своего сладостного занятия, сказала тихо, но твёрдо: — Мне жаль, что я не была рядом с тобой. Рейстлин тут же возразил: — Думаешь, я позволил бы ему отведать твоё сердце? В золотых глазах Рейстлина читалось ясное, искреннее: «Твоё сердце, Крисания, должно принадлежать только мне». И от его неприкрытой жадности жар, владевший Крисанией, стал ещё более невыносимым. Она застонала, когда Рейстлин резким движением заставил её перевернуться, подмял под себя. Он захватил её губы и целовал горячо, головокружительно… Затем его рука, как и в прошлые дни, скользнула вниз, между бёдер Крисании. Пальцы Рейстлина — изучающие, пытливые — подталкивали Крисанию к чему-то неизведанному, желанному… но не давали облегчения. Так случалось уже несколько раз… Крисания порой ощущала, что он задевает какую-то важную, пленительную точку, что если бы он надавил чуть сильнее, то произошло бы нечто особенное, завораживающее… Но Рейстлин не делал то, чего Крисании так хотелось, что казалось ей столь правильным, почти неизбежным. И измученная, не понимающая себя она шептала: «Ты можешь… не пальцами». Потому что, когда Рейстлин входил в неё, то через некоторое время ему становилось так восхитительно хорошо, и в его наслаждении было счастье Крисании. Ей нравилось гладить его по растрёпанным седым волосам. Нравилось то, как он нежно целовал её губы и щёки — весь полный неги и благодарности. Смутные, не испытанные ощущения отступали — Крисания жила его удовольствием. Вот и сейчас она приготовилась к тому, что всё будет так: Рейстлин подведёт её близко к краю, но она не упадёт. Зачем ей падать? Возможно, ей и вовсе не дано познать то наслаждение, которое переживал Рейстлин. Может, все эти смутные ощущения лишь привиделись ей. Но вдруг Рейстлин сказал хрипло, почти отчаянно: — Крисания… милая… если бы ты говорила что-то… мне было бы легче. — Говорить? — удивлённо переспросила Крисания. Поглаживая её между ног не так интенсивно, как две секунды назад, Рейстлин посмотрел Крисании в глаза: — Скажи, когда будет хорошо. Или… может, надо как-то… не знаю. «Говорить о подобном… так смущающе! Разве Рейстлин не понимает? Да и что он хочет услышать? А вдруг я обижу его?» Видимо, Рейстлин понял, что тревожило Крисанию, по выражению её лица. Он тяжело вздохнул: — Ты не обидишь меня правдой, милая. И она почувствовала, что он хотел сказать: «Доверься мне, как я тебе доверился». Захваченная этим хрупким мгновением Крисания кивнула, дала безмолвное обещание. А затем Рейстлин приник к её груди — лизал, покусывал, целовал. Не сразу, но его пальцы опять скользнули между ног Крисании — туда, где снова разгорался огонь, где становилось непристойно мокро. И когда Крисания ощутила, что он опять задел ту самую точку, то с её губ сорвалось: — Да! Вот… так… Рейстлин, довольно улыбнувшись, повторил эксперимент. И ещё раз. И опять. — Сильнее… больше… — просила Крисания, уже не думая о том, прилично ли так говорить, и не обидится ли Рейстлин на её руководство. Она чувствовала в себе его пальцы — два, три? — и то, как ещё один палец кружил по той самой точке, то надавливая, то отпуская. А потом… потом стало настолько хорошо, что Крисания закричала, не владея собой, растворившись в этом моменте, забывшись… — Рейстлин, — произнесла она с неожиданной для себя хрипотцой, ощутив его губы на виске — он целовал её так нежно, почти целомудренно. Крисания открыла глаза, только теперь осознав, что они были закрыты… «И когда я?» Рейстлин смотрел на неё с благоговением, с неприкрытым восторгом. Он сидел на коленях — рядом, и Крисания впервые за дни их близости так ясно увидела его ничем не прикрытое возбуждение. Раньше Рейстлин не показывал ей себя. Раньше она, возможно, и сама бы ощутила стыд… А теперь ей нравилось разглядывать его налитый кровью, перевитый выступающими венами член, который казался сейчас таким твёрдым, большим… нужным. — Я хочу, — призналась Крисания. Она всё ещё не отошла от острого, первого в её жизни истинного телесного удовольствия, но уже ощущала странную, неправильную пустоту. Чувствовала, что наслаждения может быть больше… При её словах глаза Рейстлина загорелись золотом. Не теряя ни мгновения, он дал Крисании то, в чём они оба так нуждались.

***

Рейстлин двигался всё быстрее, жёстче, подводя Крисанию к краю, заставляя забыть обо всём на свете — даже о неминуемой, подступающей к ней смерти. Крисания громко застонала, поднимая руки вверх, проводя ладонями по его животу, слегка царапая отросшими ногтями тонкую золотую кожу… И вдруг услышала другой стон — отчаянный, горький. Этот голос не принадлежал ни ей, ни Рейстлину. Этот голос… и другие голоса — насмехающиеся, полные грязи, отвратительные… «Нет, нет!» — пронеслось в голове Крисании, а потом она поняла, что Рейстлин исчез, что она лежит посреди гостиной в поместье Таринских — голая, разгорячённая, беззащитная. И мужчина, лицо которого невозможно было запомнить, приближается к ней. И Арианна, уже взрослая, держит в объятиях маму — они обе застыли в углу и ждут расправы над Крисанией. «Почему они не помогают мне? Почему… За что?! И где он? Где Рейстлин?» — Рейстлин! — позвала Крисания, тщетно пытаясь встать. — Рейстлин, пожалуйста… Рейстлин! Но он не приходил, не возвращался, а незнакомец уже положил руку на шею Крисании, сжимая, призывая к ответу… Она очнулась быстро, резко — прижала ладони ко рту, опасаясь, что кричала, что могла разбудить Рейстлина. Но он спокойно спал рядом и так мило посапывал… «Устал», — нежно и смущённо подумала Крисания, осторожно пододвигаясь поближе к нему, вжимаясь в его спину в поисках защиты и утешения. Отголоски сна всё ещё мучили Крисанию холодом, а во рту было так сухо… Крисания давно не вспоминала о случившемся с мамой, о той правде, которую она узнала во время первого испытания — в пещере. Сначала жрица заставляла себя не думать об этом, а потом вокруг стало происходить столько событий, что не было времени погружаться в прошлое. Но теперь… «Теперь я знаю, как хорошо может быть мужчине и женщине вдвоём, если их соединяют чувства… После такого вдруг пережить то, что случилось с мамой… Нет. Немыслимо», — Крисания ощутила, как по щеке скатилась слеза, сердито вытерла её ладонью. Она не хотела будить Рейстлина рыданиями. Вместо этого зарылась носом в его волосы, пахнувшие мылом, корицей и чем-то ещё… Так приятно. «Идеальный мой, — думала Крисания, отгораживаясь от своего холодного сна, убеждая себя. — Рейстлин никогда не бросит меня, не предаст. Я нужна ему… правда нужна. Жаль, что мне самой придётся уйти, но пока… пока у нас есть время». Она ещё долго лежала так, замерев — будто пряталась от мрачных сновидений, от жестокого прошлого и беспощадного будущего. Втайне ей всё же хотелось, чтобы Рейстлин проснулся, обнял её в ответ, назвал «милой», чтобы расспросил о тревожных снах, вместе с Крисанией скорбел бы о её матери… Но Маджере спал безмятежно, сыто, и Крисании оставалось только прижиматься к нему крепче, только твердить беззвучно: «Люблю». …только утром, проснувшись после этой контрастной, сложной ночи Крисания вдруг с ужасом осознала, что, страдая и тоскуя, не стала искать утешения у Паладайна.

***

— Отворачиваться будешь? — игриво поинтересовался Рейстлин, смешно уперев руки в бока. Они стояли посредине колдовской поляны — Крисания скинула туфли, и теперь зелёная колкая трава щекотала её ступни. Забавное чувство. Помогало прогнать как ночную тревогу, так и неприятное утреннее осознание. Конечно, прежде чем они переместились на поляну, где Рейстлин по её просьбе собирался превратиться в дракона, Крисания вознесла несколько молитв Небесному Отцу. Для этого закрылась в кабинете Рейстлина, попросив его побыть в спальне. Он удивился, но не могла же Крисания молиться Паладайну у той самой кровати, где она и Рейстлин… «Любовь угодна Небесному Отцу», — убеждала себя Крисания, но всё же боялась, что переступила черту, что если Паладайн и не разгневается на неё за отданное Рейстлину тело, то уж её решение передать Маджере магию, лишиться жизни… «Прости меня, Небесный Отец, если я зашла слишком далеко, но что же делать… ведь я люблю Рейстлина. Я… просто не могу не любить его». — Не хочу отворачиваться, — дерзко заявила Крисания, осознав, что слишком долго не отвечала на вопрос Рейстлина. Он шутливо погрозил ей пальцем: — И где твоя скромность, маленькая жрица? Крисания смущённо улыбнулась, вспоминая, какие ощущения ей мог подарить вот этот самый палец… и не только он. Рейстлин всё же начал раздеваться — на траву упал сначала чёрный плащ с окантовкой из серебряных рун, затем рубаха, штаны… Перед тем как избавиться от исподнего, он, кажется, всё-таки хотел попросить Крисанию отвернуться. Но она отрицательно покачала головой, и тогда маг хмыкнул, шепнул что-то… «Бесстыдница». Или ей показалось? Так или иначе, через мгновение солнце заиграло на золотой коже Рейстлина — на нём сейчас было только то самое кольцо с рубином, украшение поблёскивало в янтарных лучах. Ветер трепал длинные серебристые волосы Рейстлина. Маджере взглянул на Крисанию, пытаясь понять её реакцию — она улыбнулась, не зная, что ещё сделать, как показать ему, насколько он прекрасен в своём доверии. Крисания была заворожена уже сейчас, и хотя её тело сковывал холод — как и всегда теперь, — ей хотелось тоже скинуть одежду. Ответить на жест Рейстлина сполна. Но вот его золотые глаза блеснули лукавством, предвкушением. Он шепнул несколько слов, и его тело стало увеличиваться, изменяться. Крисания не могла осознать всё сразу — то были великолепные, ни с чем несравнимые мгновения, когда она чувствовала всю мощь магии, когда восхищалась Рейстлином всем сердцем. Его кожа зазолотилась ещё больше, постепенно обращаясь в чешую, спину прорвали два крыла — увеличивающихся, разворачивающихся, руки и ноги обратились в мощные когтистые лапы, а голова утратила привычные очертания и теперь вне всякого сомнения принадлежала дракону. Заворожённая Крисания сделала шаг вперёд, протянула руку, и дракон тут же откликнулся на её ласку — подставил голову так, чтобы ей удобно было коснуться чешуйчатого гребня. Потом, ещё осмелев, Крисания встала совсем близко к дракону, вжалась телом в его горячий бок. «Хорошо… тепло, очень тепло». — Я скучала, — призналась Крисания, прикрыв глаза, вслушиваясь в хриплое дыхание дракона. Услышав её, Рейстлин заворчал — в драконьем рычании отчётливо слышалась ревность. — Ох, Рейстлин… — с нежностью пробормотала Крисания, наслаждаясь этим мгновением. Тепло, окутавшее её тело. Ветер, нежно касавшийся лица, рук, волос. Её Рейстлин, её дракон, свернувшийся вокруг неё кольцом, — защищающий, надёжный. «Если бы можно было, я хотела бы умереть вот так, — подумала Крисания с тоскливой улыбкой. — Если бы можно было, я хотела бы прожить перед смертью ещё много-много лет… С тобой, милый мой. Только с тобой».

II

Состояние Крисании всерьёз волновало Рейстлина — она не признавалась в том напрямую, но трудно было не заметить, что со дня ритуала она всё время мёрзла. «Это ничего, — порой утешал себя Маджере. — Крисания столько всего пережила в последние месяцы, а потом ещё и ритуал… он вряд ли был опасен, однако и совсем без последствий пройти не мог». Но сколько бы Рейстлин ни говорил себе, что в целом всё в порядке, что вскоре Крисания полностью восстановится — он исправно поил её разными оздоравливающими зельями, — подспудное беспокойство не покидало его. Поэтому Маджере пришёл в ужас, когда однажды утром, только проснувшись, заметил на простыне — на том месте, с которого только что откатилась в сторону Крисания, капли крови. «Она умирает! Она… надо посмотреть, где открылись раны…» Рейстлин быстро пододвинулся к Крисании, пытливым взглядом впился в её тело, прикрытое тонкой ночной рубашкой. Коснулся руками белой ткани. «Разорвать её?» Вдруг Крисания приоткрыла глаза, спросила сонно: — Рейстлин… что такое? — Ты… ты ранена… думаю, это из-за ритуала. Надо осмотреть тебя — раздевайся, — сказал взволнованно, резко, не ожидая возражений. Крисания же не спешила снимать рубашку. Нахмурилась. «Будет спорить? Но зачем? Нужно скорее помочь ей! Этот ритуал… я так и знал, что должен был разузнать больше о нём, прежде чем… Это всё моя вина». Взгляд Рейстлина снова скользнул по багровым пятнам на простыне. Крисания, следившая за ним внимательно, тоже заметила эти следы и вздрогнула. Закусив губу, она попыталась прикрыть пятна одеялом. — Что ты… — не понял Рейстлин. На лице Крисании отобразилась истинная мука, шея и щёки покрылись румянцем: — Рейстлин, это… это вовсе не из-за раны… Ты… разве не знаешь? Скорее не её вопрос, а сама интонация — нотки смущения, волнения — заставила Рейстлина задуматься… Заставила понять. Осознав, что имела в виду Крисания, что это были за пятна, он тоже ощутил, как загорелись щёки. «Надо же так сглупить! Я ведь читал о женском недомогании, ещё когда изучал человеческое тело… Но я никогда не сталкивался с таким сам! И Крисания… я и подумать не мог, что Крисания…» Язвительный голос учителя тут же раздался в голове Рейстлина: «Тебе больше сорока лет, Маджере, но ты по-прежнему такой мальчишка! Естественно, к Крисании тоже приходят лунные крови. В конце концов, ты ведь побеспокоился о том, чтобы она не понесла…» — Прости, — Крисания нарушила затянувшееся молчание. — Я приберу всё… Мне нужно в гостиницу. Перенесёшь меня туда, пожалуйста? Рейстлин схватил её за руку, прежде чем задумался о своих действиях. Кинул: — Не извиняйся за это. Лучше скажи — тебе больно? Всмотрелся в лицо Крисании, опасаясь, что она промолчит о недомогании. Но она была откровенна: — Низ живота немного тянет… — она коснулась рукой уязвимого места, затем натянуто улыбнулась. — Это ничего. Бывает. Я приму отвар, у меня ещё оставался… — Не надо, — опять сказал слишком резко, хотя вовсе не хотел грубить… Просто по-прежнему терзался из-за своей ошибки. Чувство неловкости разъедало изнутри. «Крисания наверняка решила, что я идиот». — Рейстлин, — она вдруг взяла его за руку, сказала тихо, тоже смущаясь. — Я понимаю… что тебе противно. Просто перемести меня в гостиницу, я справлюсь. Это ведь далеко не первый раз… — Противно?!.. — переспросил Рейстлин — недоумевающий, возмущённый. Потом решительно отвёл её руку с живота, заменил своей ладонью, применяя лёгкие обезболивающие чары. Параллельно с этим привлёк к себе Крисанию, обнимая, целуя в лоб: — Мне вовсе непротивно, я просто… ну я подумал… — признался ей в макушку. — Это было глупо. Ты решила, что я невежа, да? Она отрицательно покачала головой: — Вовсе нет. Но немного удивилась, что ты… можешь не знать. Ты ведь такой умный. Наивный комплимент согрел Рейстлина, он сказал: — Я знаю. В теории знаю… — сглотнул, обнимая Крисанию крепче, наслаждаясь тем, как доверчиво она прижималась к нему. — Ты… позволишь мне позаботиться о тебе? И когда Крисания кивнула, то тепла стало ещё больше.

***

Рейстлин вложил в раскрытые ладони Крисании большую кружку с горячим молоком и мёдом — одна ложка средних размеров, без горки, так когда-то делала мама — и мягко улыбнулся, присаживаясь рядом, на кровать. — Молоко и мёд? — спросила Крисания, отхлебнув. — Но у меня ведь не горло болит. — Лишним не будет, — заявил Рейстлин тоном, не терпящим возражений, потом пододвинул свою подушку так, чтобы она вплотную касалась подушки Крисании. Она поняла его жест — тут же прижалась ближе. Некоторое время они провели в уютном, согревающем молчании. Рейстлин ожидал, что Крисания, допив молоко, уснёт на его плече, как это не раз бывало в последние пару дней, но она, опустошив кружку наполовину, склонила голову, пожевала губу и наконец решилась: — Рейстлин, мне всегда трудно такое обсуждать… но это необходимо. «О чём это она?» — сразу напрягся Маджере. На мгновение мелькнуло подозрение: Крисания осознала, что больше не хочет быть с ним, что всё случившееся до прихода её лунных кровей — ошибка… «Я видел, как она молилась своему богу, от которого никак не может отступиться… Неужели?..» Крисания тем временем кашлянула в кулак и продолжила, избегая смотреть Рейстлину в глаза: — Моё… недомогание напомнило о том, что мы… ну что у наших действий… — неловкая пауза, во время которой Маджере понял, к чему она вела, но не стал перебивать. — У нас ведь может появиться ребёнок, Рейстлин. «Почему она говорит об этом с такой тоской? Для неё настолько отвратительна мысль о том, чтобы выносить дитя от меня? Нет, разумеется, никакого ребёнка не будет… Это было бы безумием. И всё же…» — Нет, не может, — сказал он резко, выпрямляясь так, что их с Крисанией руки больше не соприкасались. В её взгляде не было облегчения, лишь изумление, непонимание. — Но я… — и вдруг с горечью, с царапающим состраданием. — Ты… бесплоден? Из-за чёрной магии? Брови Рейстлина взметнулись вверх, то объяснение, которое он собирался дать ей, застряло в горле. Сиплым, не принадлежащим ему голосом он выдавил: — Нет… Не знаю. И немного успокоившись, встретившись взглядом с Крисанией, добавил: — В мире достаточно чёрных магов, у которых есть дети. Если ты забыла, то твоя сестрица родила троих от Нейвута. Поэтому… — оборвал сам себя. — Но из-за проклятья… может быть. Странно, что он сам никогда не допускал такой мысли. Конечно, Рейстлину не нужен был ребёнок — ни раньше, ни сейчас. Однако одно дело не хотеть и совсем другое — оказаться неспособным зачать. Во всём этом не было никакой логики, но у Маджере враз испортилось настроение. «Вот что она думает обо мне! Хилый, бесплодный урод! И она отдала мне магию, отдала себя… из жалости! Только из жалости!» Однако во взгляде Крисании было что-то такое — искреннее, нежное, принимающее. Не жалость… Нет. Рейстлин не мог вслух назвать это чувство. Слишком страшно. Крисания же провела кончиками пальцев по его щеке, сказала: — Рейстлин… я не хотела тебя обидеть. Но ты ведь сам сказал, что ребёнка у нас быть не может. Так уверенно сказал… но если ты не бесплоден, то что тогда? Объясни. «Проклятье! Я не могу долго на неё злиться… тем более когда она такая… Что же это со мной?!» Сдавил виски пальцами, затем отнял руки от лица и сказал то, что собирался произнести с самого начала: — Я наложил на тебя чары, Крисания. Ты не сможешь зачать, поэтому беспокоиться не о чем, — заметив, что она побледнела, нахмурилась, Рейстлин продолжил. — На женщинах это колдовство работает куда надёжнее, чем на мужчинах… Иначе я бы, конечно, заколдовал себя. — И ты не спросил меня, — сказала Крисания, вцепившись пальцами в кружку. — Даже не подумал спросить! Нет, вообще-то перед тем как применить чары Рейстлин на мгновение остановился: спросил себя, не стоит ли поговорить с Крисанией… но потом посчитал это лишним: его решение было логичным, единственно верным. Он мог сейчас признаться себе в том, что мысль о Крисании, желающей зачать от него, оказалась весьма приятной, но лишь на уровне себялюбивой, собственнической фантазии. — Рейстлин, — продолжила Крисания укоризненно. — Ты считаешь нормальным заколдовывать меня без моего ведома? — Я сказал сейчас, — холодно отчеканил Маджере, не желая признавать её правоту. — Не делай вид, что не понимаешь, из-за чего я злюсь, — Крисания поставила чашку на тумбочку, скрестила руки на груди. — Если бы… если бы не… наша миссия, то я… потребовала бы, чтобы ты немедленно снял чары. Ясно? — Вот как, — протянул Рейстлин. — И готова была бы родить от меня? Серьёзно? А если бы на свет появилось чудище с жёлтой кожей и глазами? — Любой ребёнок угоден Паладайну. Крисания хотела сложить руки в молитвенном жесте, но Рейстлин, разозлённый тем, что она вплела в их спор своего бога, перехватил ладонь девушки, крепко сжал на уровне её лица: — Не прикрывайся богом, жрица. Лучше представь, что сказали бы твои наставницы, если бы узнали… Странно. Он хотел уязвить Крисанию. Заставить её смутиться, отступить. Но она была поразительно спокойной, почти ледяной. — Если бы я боялась осуждения других жриц, то не стала бы делить с тобой постель, Рейстлин. Не стала бы… делать многое, что уже сделала. А ребёнка я любила бы, потому что он был бы нашим и потому что любое дитя достойно любви. Защищаться от зачатия — грех… Но ты не поймёшь, — в её серо-голубых глазах было столько грусти и смирения, что Рейстлину стало не по себе. — Я поняла уже, что ты бы отказался и от ребёнка, и от меня. Что же… Мужчины порой поступают так — я знаю, слышала истории из уст женщин, поверивших и разочаровавшихся. Крисания вздохнула, умолкла на несколько долгих секунд, точно давая Рейстлину переубедить себя. Но он молчал — слова, которые рвались из глубины сердца были слишком пугающими. Недозволенными. — Может, и к лучшему, что ребёнку не суждено родиться — раз ты его так сильно не хочешь, — наконец добавила Крисания. — Но дело не в этом… Её голос стал жёстким, наполнился сталью: — Никогда больше не колдуй надо мной без моего ведома, Рейстлин. Я… не прощу тебе этого в другой раз. Всему… есть предел. Маджере видел, что Крисании больно от собственных слов. Она замерла в ледяном коконе, прикрыла глаза, явно не желая видеть его. Всё, что она сказала… «Крисания думает — я бы отрёкся от неё, если бы она понесла. После всего… думает, я бы просто выбросил её прочь, как сломанную игрушку? Думает так и остаётся?! Лишь просит не колдовать над ней…» — Ты правда думаешь, что я настолько жесток и мерзок? — вопрос сорвался с губ Рейстлина, помимо его воли. Он с трудом проглотил признание в том, что хочет стать богом, что возьмёт её с собой на вершину власти — она заслужила, она была достойна… Была необходима. Крисания вздрогнула, взглянула на него нехотя и ничего не сказала. Отчаянное желание закрыться от неё, выбежать из комнаты боролось с тем чувством, которое скручивало Рейстлина пополам, которое заставляло его оставаться на месте, смотреть на неё, ждать… Наконец — протянуть к Крисании руку, поднести к губам её ледяную, безжизненную ладонь. — Я никогда больше не буду колдовать над тобой без твоего ведома, — сказал Рейстлин хриплым, срывающимся голосом. — И я… знай, если бы ты вдруг… я не отказался бы. Заботился бы, ведь это ты… Крисания. Но… я не хочу ребёнка, я… понятия не имею о том, как быть отцом. К тому же моё проклятье… Ты… понимаешь? Она кивнула — смягчённая его словами, — с едва заметной нежной улыбкой на губах, а потом упала в его объятия, и Рейстлин не сразу понял, что плечи её тряслись от сдерживаемых, беззвучных рыданий. Он гладил её по голове, целовал её волосы. Рейстлин чувствовал: Крисания горюет, сердце её рвётся от отчаяния… но что именно она оплакивала, он так и не смог понять.

III

Утеха, как всегда, встретила Крисанию безмятежным голубым небом и золотым, совершенным в своей красоте солнцем. Крисания, на которой сегодня было алое платье, вдруг почувствовала себя цветком, выросшим на здешней поляне для радости, для неги… Сиюминутная фантазия. Но в объятиях Рейстлина, которые тот не спешил размыкать, хоть с перемещения и прошло несколько минут, можно было позабавиться вымыслом. Расслабиться немного перед необходимой, тревожащей встречей с Арианной. Крисания уткнулась носом в плащ Рейстлина, запуталась пальцами в его волосах, а потом, поднявшись на цыпочки, не смущаясь, чувствуя, что ей это позволено, поцеловала его в щёку. — Если мы постоим так ещё немного, то я перенесу нас обратно в башню, — шутливо предупредил Рейстлин, явно наслаждаясь её близостью. — Мне всегда было трудно выпустить тебя из объятий, — призналась Крисания. — Ты так хорошо пахнешь и… Рейстлин прикрыл её губы указательным пальцем, затем медленно, почти лениво очертил их контур: — Хватит дразнить меня, милая. Ну только если… — Хорошо-хорошо, я серьёзна, — кивнула Крисания, отступая на шаг. По правде говоря, ей всё сложнее становилось отрываться от Рейстлина, вспоминать о долге… Каждую ночь, засыпая на одной постели с ним, Крисания невольно думала: «Вот и ещё один день прошёл. Срок приближается». Ах, если бы она знала, когда именно за ней придёт смерть… Холод не отступал, но в целом её состояние не становилось хуже. И иногда, лишь изредка Крисания ловила себя на сладкой надежде: «А вдруг я всё же не умру? Вдруг автор той заметки ошибся?» Как же Крисании не хотелось умирать! Особенно после того признания Рейстлина, этих мучительно-прекрасных слов, сказанных так искренне, взволнованно, пришедших из самого сердца: «Знай, если бы ты вдруг… я не отказался бы. Заботился бы, ведь это ты… Крисания». Теперь Крисании изредка снились чудесные сны, в которых ей вовсе не нужно было умирать, в которых она могла подарить Рейстлину ребёнка, а он осваивал бы роль отца, всё преодолевал и понимал. Крисания не сомневалась: у него непременно получилось бы. Но грёзы исчезали, приходила реальность — полная нежности и горя, ведь Крисания не могла позволить себе зачать, зная, что обречена умереть. Ведь Крисания вынуждена была жить теми крохами счастья, которые у неё оставались. «Но я умру ради него… И перед этим послужу Небесному Отцу. Всё правильно», — убеждала себя Крисания снова и снова, всё меньше веря в то, что Рейстлин и правда будет счастлив после её смерти. «Главное — чтобы он не узнал, почему я умерла. Иначе он меня не простит, и мы не сможем соединиться в посмертии». — Ты, пожалуй, слишком серьёзна, — обратился к ней Рейстлин. А Крисания и не знала, что так крепко задумалась… С ней это бывало в последние дни — чаще и чаще. Как оказалось, готовиться к неизбежной смерти было вовсе не легко. Иссушающе. — Прости, задумалась… — извинилась она. — Поможешь мне понять, где Арианна? — Да, я же обещал, — кивнул Рейстлин. Перед тем как отправиться в Утеху, Маджере рассказал ей о том, что произошло между ним и Арианной. Крисания верила Рейстлину, и всё же… «Может, Рейстлин неправильно понял её намерения? Всё-таки он склонен видеть в людях худшее…» Наверное, тень этой надежды отразилась во взгляде Крисании, потому что губы Рейстлина изломила усмешка: — Какая же ты добрая… Ну, скоро сама всё увидишь. Он протянул вперёд правую руку и осторожно, безболезненно сорвал волосок с головы Крисании, шепнул что-то, а затем взмахнул посохом. Воздух прорезало серебристое сияние, которое тут же преобразилось в алую линию, будто убегающую, зовущую вперёд. Рейстлин кивнул Крисании, указывая на магический путь. На секунду у неё перехватило дыхание — вдруг захотелось вовсе никуда не идти, ничего не выяснять, остаться с Рейстлином… «Мне так мало времени осталось. Зачем же тратить его на… — но Крисания тут же устыдилась подобных мыслей, оборвала себя. — Арианна — моя сестра. Я обязана поговорить с ней, услышать её версию событий». И Крисания ответив Рейстлину кивком, решительно шагнула вперёд. Золотые глаза следили за ней внимательно — она чувствовала это спиной. Выпрямилась, расправила плечи и обратилась к Паладайну — у Рейстлина не было понимания и прощения для Арианны, но у Небесного Отца — конечно. «Если Арианна действительно сбилась с пути истинного, то помоги мне убедить её, озарить твоим светом её сердце. Молю смиренно, Небесный Отец, дай мне сил, дай мне понимания!» Крисания продолжала молиться, пока шла среди деревянных домов, в сущности казавшихся одинаковыми. Некоторые из них были ухоженными, с яркими ставнями и дверями, другие казались заброшенными, обветшалыми. Тот дом, к которому Крисанию привела алая нить, был кособоким, наполовину заросшим диким зелёным виноградом… как давно Крисания не видела этих упругих, просвечивающих в лучах золотого солнца ягод! Она невольно улыбнулась: нет, жители Утехи, разгневанные на Рейстлина, никогда не поймут, что в их участи есть и счастье… Беззаботный, тихий уголок. «Рейстлин хотел как лучше», — в который раз подумала она. А затем, когда Крисания сложила пальцы в кулак и пару раз коснулась потемневшей от впитанной влаги деревянной двери, ей в голову пришла безумная мысль: «Может, Рейстлин был бы не таким уж плохим богом… Может, у него получилось бы… Нет. Нет! Я не должна так думать. Надо забыть. Забыть». Прикусила губу — больно, жестоко: «Прости, Небесный Отец! За эти мысли мне следовало бы бичевать себя, но я…» Крисания не смела продолжить, ведь всё опять сводилось к Маджере. Он бы тотчас узнал о её самоистязании, он бы… — Да кто там?! — дверь резко открылась, в проёме показалась Арианна — на лице её не было ни тени дружелюбия. Она впилась в Крисанию сердитым, озлобленным взглядом. Сказала без всякой радости — точно выплюнула: — Ааа, сестрица пожаловала! — Арианна, я хотела поговорить, — начала Крисания, протягивая к сестре руку, но та отшатнулась. Вместо того, чтобы впустить Крисанию в дом, Арианна вышла к ней, заставив Крисанию отступить на шаг назад. — Чего тебе? — резко спросила Арианна. «И правда — "чего?" Как подобрать верные слова? Как объяснить, что раз мы сёстры, то я… я готова выслушать, не судить так строго, как Рейстлин». — Арианна, Рейстлин рассказал мне всё… Но он, наверное, многое не так понял. Брови Арианны взметнулись вверх: — Рассказал, значит? А ты чего это его имя с таким придыханием говоришь? Уже растаяла? Раздвинула ноги? — Арианна хохотнула. — Избранная Паладайна, а всё такая же баба, как каждая из нас! Ты хоть выгоду какую-нибудь поимеешь? Крисания задохнулась словами от такой грубости. — Арианна! Как ты можешь! — О, вижу, ему с тобой повезло — отдаёшь всё, как там говорится в слезливых романах, «по велению сердца»? На этот раз Арианна действительно смачно сплюнула, точно сама мысль о возвышенных чувствах была ей глубоко противна. Потом откинула назад волосы, который расшалившийся ветер, пытался бросить ей на лицо. — Скажу тебе, раз уж ты моя сестра: мужики таких не ценят совсем. Маджере возьмёт всё, что ему надо, и выбросит тебя прочь. Была жрицей, а станешь пользованной шлюхой, — ядовито произнесла Арианна. Казалось, она — в отчаянии, на грани. И эти жестокие слова... Вот, как на неё действовали чары правды, вот, что она думала. «Она ничего не знает обо мне и Рейстлине. Говорит пошлости, гадости, потому что не знает ничего другого... потому что она сама очень несчастна». — Арианна, я хочу помочь тебе, — попыталась воззвать к сестре Крисания, протягивая вперёд руки. — Тогда заставь Маджере снять его чары, — тут же выпалила Арианна. Требовательная. Озлобленная. Крисании не хотелось этого признавать, но жалость в её сердце мешалась с презрением. И какое-то иное чувство терзало жрицу — малознакомое, властное… Что-то похожее на собственничество, на злую ревность: как посмела Арианна пытаться соблазнить Рейстлина? Подумать о том, чтобы использовать его… — Я не могу его «заставить», но если бы я увидела, что ты раскаиваешься, то просила бы за тебя, — сдерживая себя, сказала Крисания. Арианна снова хохотнула: — Точно дура. Крисания вспыхнула — не удержалась, задала вопрос, который терзал её. — Ты правда хотела стать любовницей Рейстлина? Арианна брезгливо скривилась: — Я хотела получить то, что он мог мне дать. Для начала — свободу от чар, наложенных Нейвутом. Но противно, конечно, было бы спать с таким уродом. У тебя, сестрица, совсем нет вкуса. Ужасно, но в одно краткое мгновение Крисании захотелось ударить Арианну. Жрица обхватила одной своей ладонью другую, осознавая, что Рейстлин сказал ей правду, что не было здесь никакого двойного дна, потаённых мотивов, чего-то, что он мог неправильно истолковать… « — Она… предлагала мне себя. Весьма вульгарно, — процедил Маджере, ясно давая понять, что ему неприятно об этом говорить. — Что? — неверяще переспросила Крисания. — Она ведь столько вытерпела от Нейвута… Зачем ей? Или… ты ей понравился… по-настоящему? Крисания и сама чувствовала натужность, фальшь догадки. Когда бы Арианна успела влюбиться в Рейстлина? Да и разве истинное чувство сводится к тому, чтобы женщина, по выражению Маджере, предлагала себя? Но думать, что её сестра правда могла… Рейстлин скривился: — Ты слишком умна, жрица, чтобы спрашивать такое всерьёз. "Жрица" — в последнее время Рейстлин называл её так очень редко, лишь когда хотел подчеркнуть свою холодность, почти обиду. — Я просто… не понимаю, как она могла, — тихо сказала Крисания, мысленно твердя, что Маджере неверно истолковал слова её сестры. Не могла княжна Таринская, дочь их родителей, вести себя точно падшая женщина! В глазах Крисании — и ей хотелось верить, что и в глазах Паладайна… и к чему кривить душой, в глазах мамы с папой — лишь любовь могла оправдать близость вне брака, лишить её пошлого, грязного подтекста. И то применённые Рейстлином чары, защищающие её от возможного зачатия, терзали Крисанию. Да, это было рационально (вдруг она умерла бы вместе с ребёнком?), однако грешно. Против замысла божьего. Рейстлин тем временем одарил Крисанию глубоким, красноречивым взглядом: — Твоя сестра не совсем глупа: увидела, как я желаю тебя, и решила воспользоваться этим. Вот и всё, Крисания. Он сделал шаг вперёд, а затем ещё один, прижав Крисанию к книжному стеллажу, у которого она стояла всё это время. То, что он сказал… То, как он это сказал… Крисания больше не могла думать об Арианне — лишь о том, что губы Рейстлина были слишком близко. Но она не поддалась желанию поцеловать его. Облизнулась, с удовольствием заметив, что его взгляд стал ещё тяжелее, горячее — расплавленное золото, воплощённый огонь… — Так, ты… желал меня тогда? — спросила Крисания, пробуя говорить игривым тоном, откликаясь на его провокацию. Рейстлин склонился к ней, прошептал прямо в призывно приоткрытые губы: — Тогда. И намного раньше, — он вплёл пальцы в её волосы на затылке — ощутимо, жёстко. Крисания застонала, не стыдясь, и прикусила его губу. Это удовольствие было новым, грубовато-болезненным, но абсолютно прекрасным». Теперь Крисания смотрела на Арианну и чувствовала… сострадание. То, что говорила её сестра, не только подтверждало правоту Рейстлина, но и показывало, как мало Арианна знала о настоящих чувствах. Странно. Сама Крисания могла сомневаться в Маджере — хотя с каждым днём всё меньше и меньше, — но то, что сказала Арианна насчёт его возможного предательства, сразу показалось ей чем-то невозможным, глупым… Крисания сказала ледяным тоном: — Тебя не касается то, что происходит между мной и Рейстлином… То, что может быть дальше… Но твои слова подсказывают мне — он сказал правду: ты пыталась обольстить его, хотела воспользоваться его положением… Арианна картинно всплеснула руками: — О, какая трагедия! Несчастный чёрный маг Маджере, едва не соблазнённый женщиной, мужа которой он предал! Жалеешь его, да? Крисания сделала глубокий вдох: — Предлагаю в последний раз — только потому что ты моя сестра: подумай о своей жизни, покайся и тогда… тогда я прощу тебе всё, попрошу Рейстлина снять чары правды… — Да пошла ты! — взревела Арианна, всплеснув руками. — Избранная Паладайна! Мамина гордость! Тьфу… Ты не лучше меня. Упоминание матери заставило Крисанию вздрогнуть. Тяжёлые сны, о которых она так и не рассказала Рейстлину, всё ещё приходили к ней порой, мучили, напоминали… — Не говори о маме. Она сгорела бы со стыда, если бы увидела, кем ты стала… Ари. Нежное имя, казалось, немного смягчило Арианну. Но она вдруг резко покачала головой: — Не надо, Крис. Маме всегда было плевать на меня… иначе она нашла бы в себе силы жить дальше, а она… Лицо Арианны исказила мука, она тяжело сглотнула: — Неважно, — отступила на пару шагов, прижавшись спиной к входной двери дома, в котором пряталась то ли от Тики и Карамона, то ли от самой себя. — Я устала. Уходи. — Арианна! — Крисания шагнула вперёд, попыталась схватить сестру за руку. Та проворно отскочила, заперла дверь, перед этим крикнув сдавленно: — Уйди! Ты ничего не знаешь, ты… — Арианна! Ари! — Крисания начала молотить в дверь руками. — Я недавно вспомнила, что случилось с мамой… И я думаю, она… не простила меня за то, что я видела… Я вовсе не была счастлива, Ари! Поговори со мной! Но Арианна молчала. Крисания билась в дверь снова и снова, думая о том, что держалась неправильно, что должна была быть более доброй, понимающей, сказать не те слова… «Я обвиняла, была слишком гордой… Я…» Тяжёлая ладонь опустилась Крисании на плечо. Она тут же замерла — не оборачиваясь, уже знала, кто коснулся её так собственнически, естественно, правильно. — Хватит, Крисания, — сказал Рейстлин, погладив её по плечу. — Она не ответит. — Но почему… — пробормотала Крисания, ощущая его правоту, чувствуя себя беспомощным, запутавшимся ребёнком. — Я… обидела её? Собственный голос показался Крисании слишком робким, неуверенным. Рейстлин развернул её к себе лицом, аккуратно отвёл на несколько шагов от дома: — Ты не могла её обидеть, милая, — сказал спокойно, заботливо. — Но она не примет твою помощь. — Если бы ты расколдовал её, — пробормотала Крисания, вжимаясь в его пахнущий теплом и корицей плащ. Рука Рейстлина легла ей на голову, он гладил, ласкал, утешал. — Чары останутся на ней, — сказал Рейстлин твёрдо. — Она ведь совсем не раскаивается. Внезапно осознание поразило Крисанию. Впрочем, она не слишком удивилась. И не испугалась. Просто приняла, потому что таков был Рейстлин Маджере. — Ты слышал весь наш разговор — от начала до конца? — Да. Не стал лукавить, отпираться, уходить от ответа. «Волновался за меня — вот и подслушал», — поняла Крисания, на мгновение прикрыв глаза. Арианна была потеряна для неё. Может, если бы у Крисании имелось в запасе больше времени, она ещё попробовала бы достучаться до сестры в прямом и переносном смысле. Может, рискнула бы поговорить с ней о том ужасе, который пережила мама… «Арианна знает? "Иначе она нашла бы в себе силы жить дальше", — вот как сказала Арианна, и в моменте мне показалось, что речь об изнасиловании… Но, возможно, она имела в виду сам крах нашей семьи, казни отца и братьев». Рейстлин, обеспокоенный молчанием Крисании, сам нахмуренный, осторожно разгладил вертикальную морщинку, возникшую между её бровей. «Он моя настоящая и единственная семья, он моё всё… Жаль, я не могу сказать ему, что люблю».

***

Конечно, Карамон и Тика не особо им обрадовались. Может, если бы Крисания пришла одна, её и ждал бы благодушный приём, но с ним в придачу… «Бесполезная затея», — мрачно подумал Рейстлин, входя в дом вслед за Крисанией. Карамон, открывший им дверь, неловко ввалился внутрь, прошествовал к пустому обеденному столу и кивнул, призывая сесть. Рейстлин не стал спорить с братом — принял молчаливое приглашение. Рядом с ним устроилась Крисания, всё ещё отстранённая и молчаливая после неудачной встречи с Арианной. Крисания так верила в то, что в её сестре есть добро, так хотела объяснить её поведение с ним чем-то разумным, приличным… Глупые попытки. Арианна была расчётливой шлюхой. Маджере надеялся, что Крисания, если и не уразумела эту мысль полностью, то поняла многое. Между тем нарочно отчеканивая шаг, на первый этаж спустилась Тика. Сегодня на ней было тёмно-зелёное платье, отчётливо очерчивающее её почти лишённую изгибов фигуру. «Такая долговязая, некрасивая», — подумал Рейстлин, кинув на неё короткий взгляд, и придвинулся чуть ближе к Крисании. Его пальцы не касались её ладони, лежавшей на столе, но находились рядом, почти дотрагивались. Рейстлину нестерпимо хотелось показать брату: «Она моя. Действительно моя». Но он понимал, насколько глупо это бы выглядело. И Крисания… «Она не трофей. Она…» Под ожидающим, пронзительным взглядом Крисании Рейстлин сказал глухо, посмотрев на Карамона и тут же впившись взглядом в стену за его мощной спиной: — Я пришёл поблагодарить за то, что ты… спас мне жизнь. Карамон задумчиво кивнул. Собирался ли он сказать что-то, осталось неизвестным — Тика, скрестившая руки на груди, нависшая над столом, тут же взвилась, явно готовясь к словесной схватке: — О, как мило! Сам великий маг Рейстлин Маджере решил поблагодарить узника за то, что тот исполнил своё предназначение! Она сделала полшага к Карамону, сжала его плечо, точно стремилась соединиться с мужем, напитать его своими силами. И хотя Рейстлин ощущал глухое раздражение из-за этих предсказуемых обвинений, почему-то его тронул этот жест Тики: «Она и правда любит Карамона. Так стремится защитить его». — Тика… — пробормотал Карамон, которому всё происходящее явно давалось тяжело. Тика взбесилась ещё больше: — Ну что, «Тика»? Зачем ты вообще пустил его в дом?! Карамон закусил губу, сказал чётко, с ноткой горечи: — Он мой брат. Вдруг, к удивлению Рейстлина, в разговор вмешалась Крисания. Она выпалила: — Рейстлин запер вас здесь не ради своей выгоды. Он сделал это из заботы. Он хотел… Рейстлин и Тика внезапно заговорили одновременно. — Не надо говорить за меня, — возмутился Рейстлин. — Ну что за наивность, Крис! — прокричала Тика, всплеснув руками. Крисания и Карамон обменялись понимающими взглядами. «Это что за внезапное взаимопонимание?!» — внутренне возмутился Рейстлин. Не давая Тике шанса снова начать обвинять его во всех смертных грехах, Рейстлин сказал с нажимом: — Карамон, — он посмотрел в светлые глаза брата, произнёс его имя едва ли не по слогам, подчёркивая, что обращается именно к нему, а не к его полоумной жёнушке. — Ты сам позволил мне защитить тебя. И… я действительно сделал это, чтобы помочь. — Тошно от твоей помощи, — проворчала Тика, присаживаясь рядом с Карамоном. Рейстлин предпочёл не обращать на неё внимания — Тика всегда будет ненавидеть его. — Но, конечно, я понимал, что твоя кровь может мне пригодиться, — продолжил Рейстлин, хотя говорить это вслух не хотелось. — Так и получилось. Маг помолчал, затем процедил, ощущая, как давит эта тишина: — Если так ненавидишь меня, то мог бы просто не давать свою кровь. Лицо Карамона рассекла, не свойственная ему печальная ухмылка: — Если бы я ненавидел тебя, Рейст, всё было бы гораздо проще. Крисания решила снова вступить в разговор, сказала, кинув на Рейстлина короткий взгляд: — Тика, Карамон, уже скоро ваша жизнь изменится. До возвращения Паладайна в наш мир осталось совсем немного времени. Тика и Карамон смотрели на Крисанию с недоверием. — Ох уж, эти твои обещания, Крис, — пробормотала Тика. Но Рейстлин видел: она надеется, хочет, чтобы слова Крисании оказались правдой, чтобы их жизнь стала другой… «И всё действительно будет иным — Утеха вернётся к обычной жизни, у Карамона с Тикой появятся дети. Вот только это счастье им подарю я, а не Паладайн», — подумал Рейстлин, сведя пальцы домиком. Крисания говорила что-то ещё — о необходимости молиться, о силе веры… Красивые речи — сердечные, искренние. «Но в своих чувствах ко мне она не менее искренна. Столько преданности, нежности, страсти…» Рейстлин вспомнил, как сегодня утром в кабинете серьёзный разговор об Арианне оказался прерван взаимной вспышкой неги, как он сказал, дразня, предвкушая: «Тогда. И намного раньше». …как Крисания откинула голову, подставляя шею под его поцелуи… …как Рейстлин, поддавшись мгновению, вжал её в книжный стеллаж… …как её ноги сомкнулись вокруг него и как с помощью чар ему удалось удержать её на весу, не разрушая страстный момент… «— Ты использовал чары, — заметила потом Крисания, её серо-голубые глаза горели негой. Она выглядела прекрасной, уязвимой и одновременно соблазнительной. Рейстлин и не думал раньше, что полученное удовольствие будет так преображать её. Каждый раз. — Только для поддержки, — поспешно ответил он. — Я не стал бы… для… ну ты поняла. И… я ведь обещал не заколдовывать тебя без твоего ведома. Они лежали на увеличенном диване в кабинете — несмотря на протесты Крисании, Рейстлин закутался в плащ, она же сама пока не оделась — хотела, но Рейстлин подмял под себя её платье. — Всё верно, — сказала Крисания серьёзно, что не шло к её распаляющей наготе. — И я бы не хотела… каких-то чар во время… ну как ты и сказал. Рейстлин хмыкнул: — Когда-нибудь мы научимся говорить об этом без бесконечных «ну», правда? Почему взгляд Крисании вдруг стал таким печальным? Расслабленно-смущённое настроение слетело с неё за мгновение. Она сказала серьёзно: — Отдай мне платье, Рейстлин. Вернёмся к разговору об Арианне. И хотя Рейстлину хотелось сообщить ей, что он с куда большим удовольствием потренировался бы разговаривать о близости — возможно, не только разговаривать, насытиться Крисанией было трудно, — ещё раз взглянув в её помрачневшее лицо, Рейстлин промолчал и отдал ей платье». — …у меня нет братьев и сестёр, — говорила Тика. — Отец бросил нас с мамой, когда я была совсем малышкой, и мама к себе мужчин больше не подпускала. Жаль, она не дожила до моей встречи с Карамоном — поняла бы, что не все мужики — уроды. Тика и Карамон, не сговариваясь, сплели ладони. Крисания умилённо улыбнулась. «Она завидует, что у них всё так просто?» — подумал Рейстлин, вспомнив вопрос Крисании о том, мог ли бы он жить с ней без магии в доме на краю света… «Нет. Конечно, нет… Без магии она бы и моей никогда не стала… Правда?» Маг удивлялся тому, что разговор перетёк во вполне мирное, спокойное русло — воспоминания юности, смешные случаи из совместной жизни Тики и Карамона… как это вообще вышло? Впрочем, Рейстлин не сомневался в том, что если бы он вдруг решил вступить в беседу, всё тотчас же развалилось бы. Кажется, Тика несколько злилась на Крисанию за связь с ним, но о подлинной ненависти речи, конечно, не шло. «Крисанию вообще нельзя ненавидеть», — промелькнула в голове Рейстлина очередная, далёкая от общего разговора мысль. Он кидал на Крисанию привычные короткие взгляды — как элегантно она склонила голову на ладонь, как красиво рассыпались по её груди и плечам длинные волосы цвета воронова крыла, коралловые губы слегка приоткрыты, а за ними — жемчужинки зубов, один к одному. Ох, этот рот… была у Рейстлина одна фантазия, пока нереализованная, но невероятно сладкая. «Решусь ли я попросить?..» — Вы долгие годы были неразлучны, да? — ворвался в мысли Рейстлина голос Крисании. Он сначала решил, что речь о Карамоне и Тике, но, кажется, она спрашивала о них с братом. Рейстлин едва не ответил сам, однако инициативу перехватил Карамон, который до этого, кажется, тоже в основном молчал. — В детстве — да, но потом… через некоторое время после смерти родителей, не сразу правда, Рейстлин поступил в обучение к Айгеру, и мы стали видеться значительно реже. — К Айгеру? — переспросила удивлённо Крисания, её чистый голос дрогнул. Она медленно повернулась к Рейстлину, точно всё ещё не могла осознать до конца, сопоставить. — Айгер… так звали твоего учителя? Рейстлин не говорил его имени раньше — сначала ненамеренно, потом, когда вспомнил казнь Таринских, молчал умышленно. Да и несложно это было — у него с Крисанией хватало тем для обсуждения. — Да, — подтвердил он, ощущая холодок на затылке. Крисания вдруг смешалась, произнесла, ловя взгляд Рейстлина: — Прости… ты просто не называл его имени раньше, а он… — сглотнула, резко покачала головой. — Неважно. Он был так дорог тебе… эти книги… Она, кажется, забыла, что они не одни. Вдруг Тика напомнила о себе едким смешком: — «Был дорог»! Крис, ну ты даёшь! Хотя… конечно, этот змий не сказал — с чего бы ему? Мгновение тишины — взволнованный, непонимающий взгляд Крисании; округлившийся буквой «о» рот Карамона, его запоздалое, отчаянное: — Тика! — Он предал своего дорогого учителя, и того казнили вместе с женой, ждавшей дитя, — выпалила Тика с остервенением. — Подумай об этом, Крисания. Проблеск давней теплоты к Тике, возникший в сердце Рейстлина сегодня, мгновенно исчез. «Но с Тикой всё ясно… Она окончательно возненавидела меня, решив, что я поместил Карамона сюда, чтобы позже при необходимости воспользоваться его кровью. Но сам Карамон! Только он мог рассказать ей! Идиот...» Рейстлин впился взглядом в брата — Карамон выглядел пристыженным, поникшим, даже замечание жене не сделал, так был поражён её вспышкой… — Ты удивлён?! — не выдержал Рейстлин. — Что, не знал, на ком женат? Да у неё язык — как помело! — Брат! — Я пришёл к тебе тогда… доверился, а ты..! Обида захлёстывала Рейстлина. Он вспоминал, как переместился в Утеху через несколько дней после казни Айгера и Тиары, как рассказал всё брату, потому что молчать не было сил… «— Рейст… — с ужасом просипел Карамон. — Что же ты наделал, Рейст… Но не осудил, обнял за плечи и держал так, пока Рейстлин не вырвался сам, чувствуя острый стыд за допущенную слабость, за то, что вообще пришёл. Рейстлин думал: Карамон возненавидел его за перемещение Утехи в междумирье, однако не мог не отправиться к брату… И Карамон выслушал». Рейстлин и предположить не мог, что позже брат всё разболтает своей жёнушке. Отвратительно! Злиться на Карамона было куда проще, чем посмотреть на Крисанию. И Рейстлин делал вид, будто её вовсе нет рядом, пока не услышал: — Ох! Только теперь переключил внимание, осознал, что охватившая его злость проявилась огнём на кончиках пальцев, а Крисания, потянувшись к нему, попытавшись взять за руку, то ли не заметила пламени, то ли дотронулась до его кожи в мгновение, когда огонь только возник. И обожглась. Теперь дула на обожжённые кончики пальцев и смотрела на него так печально… — Дай сюда, — велел Рейстлин, прогнав пламя со своих ладоней и схватив Крисанию за руку. Но, почувствовав её напряжение, спросил уже спокойнее, наплевав на то, что рядом были Тика с Карамоном: — Ты позволишь? — Да. Рейстлин сплёл охлаждающие и лечащие чары, а затем стал целовать кончики пальцев Крисании, губами забирая боль... И подмечая, проверяя: она примет ласку? Не отвернётся? Ей тоже безразлично, что другие смотрят, понимают: она его... даже сейчас. Крисанию же занимало совсем другое. Она встретилась с Рейстлином взглядом — смотрела пронзительно, точно в самое сердце хотела заглянуть, точно спрашивала: «Ты жалеешь?» «Жалею, — безмолвно ответил Рейстлин. — Но иначе я поступить не мог». Маг чувствовал на себе взгляды брата и его жены — изумлённые, немного пристыженные… Или ему только так кажется? Неважно. Всё неважно. Лишь бы Крисания не отвернулась. «Она обязана понять», — отчаянно внушал себе Рейстлин, не в силах признаться даже мысленно, что панически боялся потерять её. Боялся, что такой правды о нём преданность и нежность Крисании не переживут.

***

Прощание с Тикой и Карамоном вышло сухим и неловким. Рейстлин и вовсе ничего им не сказал. Крисания соблюла вежливость, но явно не горела желанием приходить сюда снова. Маг удивился, когда она, выйдя за порог, вдруг спросила: — Рейстлин… а мы можем навестить могилу твоей матери? Странное желание. Но из-за того, что Крисания предложила это, она стала ещё милее ему. Ещё нужнее. И всё-таки Рейстлин ответил сдержанно, почти холодно: — Если ты хочешь. Он вообще-то ожидал расспросов насчёт Айгера — и относительно того, знал ли Рейстлин о том, что именно его учитель захватил её родной дом, велел казнить отца и братьев… и, конечно, о гибели самого Айгера. «Почему Крисания не кричит, что я чудовище и лжец? Почему не убегает в ужасе?» Но она просто шла рядом — молчаливая, погружённая в свои мысли. Между бровей Крисании снова появилась та морщинка, которую Рейстлин нежно разглаживал сегодня — после её неудачного разговора с сестрой. Эта морщинка ничуть не портила идеальную красоту Крисании, но причиняла Рейстлину боль. Ему хотелось бы подарить Крисании безмятежность, но не искусственную, не вызванную магией или зельями, а настоящую… «Когда стану богом, я смогу?..» Рейстлин очень давно не был у матери на могиле, но легко нашёл небольшой холмик, заключённый в округлую раму тёмно-бордовых роз. На сером камне значилось её имя — «Розамунд Маджере». И годы жизни… — Ей было только двадцать восемь лет, — печально сказала Крисания, опускаясь на колени, не жалея своего нового тёмно-фиолетового платья — тёплого, с длинными рукавами. Впрочем, Рейстлин заметил, что, несмотря на добротную одежду, она снова мёрзла — слегка дрожала. «Надо было настоять на том, чтобы она надела плащ — новый, разумеется». — Двадцать семь, — поправил Рейстлин. — Двадцать восемь должно было исполниться через полтора месяца. — Немногим старше меня, — сказала Крисания задумчиво, и холодок пробежал по телу Рейстлина от этой странной аналогии. «Крисания проживёт долго, — упрямо подумал он. — Столько, сколько я захочу… я ведь стану богом». — Ты мёрзнешь, — сказал Маджере всё так же отстранённо. — Я согрею тебя чарами. — А можешь… обнять? — тихо спросила Крисания, но затем смутилась, сжала руки в замок. — Это слишком, да? Тут… При ней… — Она мертва, Крисания. А если бы была жива… Крисания впилась в Рейстлина вопрошающим взглядом, он опустился рядом — на колени, на прогретую солнцем землю, и обнял Крисанию, попутно всё же накладывая согревающие чары (Крисания кивнула, подтверждая, что не против магии). Маджере слегка закашлялся от всех этих магических манипуляций: сначала перемещение в Утеху, затем — заклинание невидимости, скрывшее его во время разговора Крисании и Арианны, потом — непроизвольный огонь, охлаждающие чары и вот теперь — согревающие. Скривился от собственной слабости, но не утонул в отвращении к себе — на то не было времени. Сказал Крисании серьёзно, искренне: — Если бы мама была жива, я бы с удовольствием познакомил вас, — не удержался. — Ты понравилась бы ей куда больше Тики. Крисания хмыкнула, скопировав его обычную лукавую улыбку: — Не знала, что это соревнование. — Близнецы обречены соревноваться, — пожал плечами Рейстлин. Крисания прижалась ещё ближе к нему. — Уверена, она любила вас обоих одинаково — без всяких соревнований. Рейстлин помедлил, затем признался Крисании в макушку: — Надеюсь, меня она всё-таки любила немного больше, хотя бы чуть-чуть… Отец вовсе меня не замечал. Знаешь… я был для него обузой. Он наверняка желал моей смерти. Рейстлин никогда не произносил этого вслух, даже мысленно не формулировал так ясно и безжалостно. Хорошо, что Крисании хватило чуткости не утешать его. Она лишь сжала его руку, а затем поднесла к своим губам, целуя пальцы. И сердце Рейстлина застучало быстрее. Глупое, правдивое сердце. То, что Крисания была так нежна сейчас… после услышанного от Тики… Немыслимо. Маджере сказал, осторожно отнимая руку: — Крисания… почему ты не спрашиваешь… об Айгере? Почему… Крисания долго не отвечала. Отвернувшись от Рейстлина, рисовала на земле знаки, смысл которых ускользал от него. Наконец подняла на Рейстлина печальные озёра-глаза: — Скажи, ты… был на их казни? Может, сам… Голос Крисании сорвался. Маджере ответил поспешно: — Да, я… был на казни твоих родных, но… не убивал их, не пытал… Я… не сразу вспомнил, что вообще видел… — добавил, ощущая, что говорит не то. — Тогда было много казней. Крисания выдохнула — шумно, облегчённо, но в глазах её всё равно блестели слёзы. — Знаешь, я… забыла их лица… братьев я имею в виду. Всё думала, что помню, но нет… это образы, обман… Только папа. Папа ещё остался в памяти. И мама, — она уткнулась лицом в ладони, затем быстро смахнула слёзы и снова посмотрела на Рейстлина. — Рейстлин… в последнее время мне снится мама. То воспоминание… то самое… понимаешь? Он сразу понял, о чём она говорила. Невыносимое, раскалывающее сердце воспоминание. И почему Крисания раньше не рассказала, что её мучают такие кошмары? Он спросил, догадавшись: — Это после того как мы...? Крисания кивнула. И Рейстлин вновь привлекая её к себе, прошептал на ухо: — Если… если нужно прекратить, то… скажи и… — Нет. Конечно, нет… Просто я поняла теперь, насколько ей было страшно тогда… насколько мерзко… Я думала, что знаю, но нет… Я представила… — С тобой подобное никогда не произойдёт, — заверил Рейстлин, тронутый тем, что она не хотела прерывать их близость, лишь делилась страхами, открывалась ему в самом святом и молчаливом месте на свете. Некоторое время они сохраняли тишину, глядя за тем, как солнечные лучи скользят по завитушкам имени: «Розамунд Маджере». «Нет, — подумал Рейстлин. — Неправильно, что на могиле есть только её имя и даты рождения… Она заслужила большего». Он задумался на секунду, слегка отстранившись от Крисании, но продолжая обнимать её. Она вроде бы согрелась, и ощущение, что это он подарил ей тепло — своей магией, своим телом — было идеальным. Возможно, под впечатлением от нежности Крисании, от тонкого аромата мяты, исходившего от неё, Рейстлин взмахнул рукой и дописал на камне: «Розамунд Маджере — женщине, умевшей любить всем сердцем». Золотые искры вспыхнули и осыпались. Крисания заворожённо смотрела на надпись. — Мама очень любила отца, — тихо объяснил Рейстлин, глядя на могильный камень, а не на Крисанию. — Она не смогла жить без него. Странно. Впервые эти слова — хотя и их Рейстлин никогда не произносил вслух — не задели, не ранили, точно прошли сквозь Маджере и растаяли в вечно летнем воздухе Утехи. Мать любила отца, и это было… нормально. Она встретила его, ещё будучи юной и прекрасной девушкой, не думавшей о том, что когда-то станет матерью. Она хотела любви Гилона Маджере… Сам Рейстлин всё ещё считал отца никчёмным, но… «Она видела его иным. Разглядела что-то такое, чего больше никто и никогда не сумел заметить…» Мать обманула Рейстлина, не осталась с ним навсегда, но куда раньше она клялась в верности Гилону — и это обещание исполнила. Отправилась за ним — за черту. — Рейстлин… милый. Голос Крисании выдернул его из раздумий — оказалось, он обхватил Крисанию крепко, очень крепко, прижал к себе, лишая воздуха. Пробормотал: — Я… Я просто… Не смог объяснить, но она поняла. Нежно погладила Рейстлина по щеке, затем сказала без улыбки: — Я буду молиться за них… за твоих родителей, за твоего учителя и его семью… Я… попытаюсь простить его за те страдания, которые он причинил моей семье… Это угодно Паладайну. — Когда-нибудь я расскажу тебе всё об Айгере, о том… что произошло, — внезапно для себя пообещал Рейстлин, не обращая внимания на упоминание Паладайна. «Плевать на него». Тем временем Крисания меланхолично кивнула, точно обещание Рейстлина имело для неё мало смысла. «Конечно, Крисания тоскует… беспокоится о моей душе. Но она осталась! Осталась… опять. Доверилась, не стала устраивать допрос, решила дождаться, когда я смогу рассказать всё. И я… я должен защитить её», — размышлял Рейстлин, по знаку Крисании поднявшись с колен и отойдя на пару шагов. Она хотела помолиться прямо сейчас, и он позволил — не стал насмехаться. Мысли Маджере сейчас занимало совсем иное… Хрупкий коленопреклонённый силуэт Крисании навёл на мысли о надвигающемся сражении с Такхизис — об их последнем испытании. «Мы не говорили об этом раньше, но ей ведь предстоит встретиться с Такхизис вместе со мной, занести кинжал на богиню… А Крисания так добра — вот даже за Айгера готова молиться! Руки Крисании никогда не несли смерти… Как она справится с этим? Что если Такхизис, подобно обычному смертному, будет истекать кровью? Нет. Сердце Крисании слишком мягкое для такого испытания… я должен защитить её. Закалить. Я… придумаю способ». Золотые солнечные лучи вплетались в волосы Крисании, омывали её сложенные в молитвенном жесте руки и прекрасное, одухотворённое лицо. «Пусть Крисания молится своему богу — раз так привыкла. Даже если он жив, то очень слаб. Бесполезен… Я позабочусь о ней, а не он. Потому что она… моя. И только моя — на долгие годы вперёд».