О зимней стуже и о летнем ветре

I

— Крисания, — сказал Рейстлин, склонившись над девушкой, которая сидела на диване и читала книгу, завернувшись в тёмно-зелёный мягкий плед. Она так мило поджала под себя ноги и казалась совсем домашней — не жрицей, не избранной Паладайна, а просто Крисанией… его Крисанией. — Опять замерзаешь, — продолжил маг, погладив её по холодной щеке, и по привычке бросил взгляд на желтоватую страницу. Крисания читала труд чародейки Далии о Такхизис. Рейстлин помнил, как сам изучал эту книгу лет в шестнадцать-семнадцать — на её страницах истории о Тёмной богине, якобы основанные на фактах, переплетались с откровенным, льстивым вымыслом и бесконечными восхвалениями Такхизис. — Всё в порядке, — улыбнулась Крисания, отрываясь от чтения, встречаясь с ним взглядом на секунду. — Не волнуйся. Рейстлин нахмурился, не доверяя её словам. Он пытался с помощью книг и магии найти ответ, узнать, почему Крисания постоянно мёрзнет после ритуала, не грозит ли ей это чем-то куда более серьёзным, опасным, но пока его изыскания ни к чему не приводили. Маджере присел рядом с Крисанией, отогнув плед, коснулся хрупких, точно фарфоровых ступней жрицы — они были ледяными. И хотя изначально Рейстлин не собирался делать ничего подобного, таким естественным показалось пройтись пальцами по холодной коже, растереть пятки — твёрдые от многих лет бесконечной ходьбы. «Сколько дорог она прошла ради своих страждущих? Как часто, ещё до нашей встречи, забывала о себе, помогая людям, которые не способны были оценить это?» — Рейстлин, что ты… — смущённо пробормотала Крисания, пытаясь освободить из рук Рейстлина свои ступни, слегка порозовевшие от этого любительского массажа. — Тебе неприятно? Она покачала головой, закрыла книгу: — Нет, просто… странно. Да, если задуматься, то, пожалуй, действительно странно, но кто сказал, что задумываться обязательно? К тому же были у них и другие, куда более важные поводы для размышлений и разговоров. Для обсуждения самой значимой из тем Рейстлин и потревожил Крисанию — это уже потом её холодные, нуждающиеся в заботе ступни отвлекли его. — У мамы были нежные ноги, — вдруг задумчиво и печально сказала Крисания. — Служанки распаривали их в специальном горячем настое, чистили, потом ещё мазали чем-то… очень сладким. Помню, однажды я попыталась попробовать эту штуку на вкус. Печальная улыбка скользнула по губам Крисании — ей всегда тяжело было говорить о матери. Да ещё и эти кошмары, которые преследовали её в последнее время… С момента, когда Крисания призналась Рейстлину в том, что её мучают мрачные сновидения, он попросил не стесняться и будить его ночью, если понадобится. Она поступала так уже несколько ночей — да Рейстлин и сам теперь не мог спокойно спать, нежно обнимал Крисанию, охраняя её сон, прислушивался, тревожился. — Значит, вот какое оно — детство в княжеском доме, — беззлобно усмехнулся Маджере в ответ на её слова. — Если бы я выросла как княжна, тебе было бы куда приятнее трогать мои ноги, а так… — Крисания снова предприняла попытку вырваться из его ласковой хватки. Рейстлин хмыкнул: когда он сталкивался с тем, что Крисания стыдилась чего-то в себе, не была довольна собой, то всегда удивлялся и скрытно негодовал. В сиюминутном порыве он наклонился и коснулся губами свода стопы — от кожи пахло чистотой, перед тем как устроиться на диване с книгой, Крисания долго мылась в купальне. Рейстлин хорошо знал, что это её тайная слабость и велел немым, преданным ему служанкам закупить побольше мыла, масел и благовоний. — Рейст… — выдохнула поражённая Крисания, проглотив вторую часть его имени. — Это, чтобы ты не придумывала всякие глупости насчёт того, что мне может быть недостаточно приятно трогать твои ноги, — заявил он, всё-таки отпуская её ступни, и одновременно пододвигаясь ближе. Сам не знал, чего хотел: то ли продолжить ласки, распаляя себя и её, вместе дойти до пика… то ли просто поговорить, как собирался. Но Крисания решила за него, на лице её промелькнуло виноватое выражение, она взяла Рейстлина за руку нежно, сказала тихо: — Знаешь, я… устала сегодня. «Немудрено! Большую часть дня провела в деревне — опять помогала всем этим неблагодарным…» Крисания неверно расценила его досаду, опустила глаза: — Ну то есть… если ты очень хочешь, то я могу… Рейстлин не сразу осознал, о чём именно она говорила. А когда понял, еле сдержал раздражённый вздох: за кого она его принимала? Почему всегда так стремилась к самопожертвованию? — Ты не можешь предлагать это всерьёз, — отрезал Рейстлин. — И я вовсе не собирался… ну то есть если бы ты захотела… Сглотнул — как же всегда неловко говорить о подобном. «Но мы учимся», — подумал Рейстлин, и эта мысль согрела его. Он продолжил после заминки: — Но ты не хочешь, и значит, мы… — он помахал в воздухе ладонью, полагая, что этот жест сойдёт за отрицание и полностью разъяснит его мысль. Затем уточнил: — Ты не слишком устала для разговора? Крисания придвинулась к Рейстлину, поцеловала его в щёку и завернула в плед вместе с собой. Он догадался — это означало: «Спасибо, что понимаешь: я по-прежнему желаю тебя, но сейчас устала и предпочитаю поговорить»… или как-то так. — Эта книга, — Рейстлин провёл пальцем по корешку тома. — Тоже готовишься к встрече с Такхизис? Крисания кивнула, мгновенно становясь серьёзной и сосредоточенной. — Знаешь, мы всё время думали о том, как получить кинжалы, как закалить их… прозвучит странно, но я почти забыла, что нам действительно придётся сразиться с Такхизис ради возвращения Паладайна. Это казалось слишком далёким… — Я понимаю, — кивнул Рейстлин. — И ты думаешь, эта книга подготовит тебя? Крисания пожала плечами: — Не знаю. Может быть… Я узнала, что Такхизис меняет обличия по своему желанию и никому неведомо её истинное лицо. Смешок сорвался с его губ: — Это я мог рассказать тебе и без книги. Как ты вообще читаешь славословия Далии? Не возникает желания очиститься молитвой после каждого абзаца? — Вечно ты! — возмутилась Крисания. Мгновение они улыбались друг другу, позволив себе побыть несерьёзными, но затем Рейстлин осторожно сжал руку Крисании и сказал спокойно, размеренно: — Суть не в том, как будет выглядеть Такхизис во время встречи с нами, Крисания. И ты сама это прекрасно понимаешь. Главное — тебе предстоит пронзить Такхизис кинжалом. — И тебе, — быстро добавила она. — Для меня это не проблема, — Рейстлин погладил ладонь Крисании, обвёл пальцем кольцо, которое подарил ей. — Но что насчёт тебя? Ты ведь никогда не забирала жизнь. Она кивнула, на мгновение прикрыв глаза. Затем, снова взглянув на него, сказала, явно пытаясь звучать твёрдо, не выдать сомнений: — Я справлюсь. Не подведу Небесного Отца. И… тебя, Рейстлин. Глаза Крисании, казавшиеся сейчас совсем серыми, горели решимостью, но Рейстлин видел, как она невольно пожёвывает губу, борясь с волнением. От одной мысли о том, что ей совсем скоро придётся стать соучастницей настоящего убийства, Крисании становилось не по себе. Пусть даже жертвой и была выбрана сама Богиня Тьмы. — Крисания… — Рейстлин приклонил её голову к своему плечу, погладил шелковистые, пахнущие мятой волосы. — Сам не верю, что говорю это, но… ты не должна стыдиться того, что боишься отнять жизнь… даже если речь идёт о Такхизис. Ты такая чистая. Мне жаль… что я не могу сделать это за тебя. Убить её в одиночку. Вдруг она отпрянула, произнесла сердито — возможно, даже преувеличенно возмущённо, точно распаляла сама себя: — Не говори так. Паладайн избрал меня, доверил мне великую миссию… Я… сделаю всё, что должно. Я обязана пока… — осеклась, во взгляде её промелькнула тревога. Но Рейстлин не обратил должного внимания на её оговорку. Мысли были заняты другим. — Тогда тебе нужно тренироваться, — ввернул он то, о чём думал не первый день. «Удачно подстроено, Маджере, — теперь жрица точно одобрит твою идею. Жить не можешь без манипуляций, да?» — хмыкнул неугомонный внутренний голос. Рейстлину же стало не по себе… Правда была в том, что он и сам не мог с точностью сказать — были ли его слова о желании убить Такхизис в одиночку искренними или же он нарочно пытался задеть гордость Крисании… «Того и другого понемногу». — Тренироваться? — переспросила Крисания, скрестив руки на груди, пытливо глядя на Маджере. — Я создам иллюзии Такхизис — как можно более осязаемые, а ты каждую из них сразишь кинжалом. Чтобы ты почувствовала, каково это, когда лезвие в твоей руке входит в чужую плоть… чтобы подготовилась. Его предложение явно растревожило Крисанию. Она хотела сказать что-то — открыла рот и тут же закрыла. Отвела взгляд и долго смотрела в камин, размышляя. Наконец сказала тихо: — В твоих словах… есть смысл, — серо-голубые глаза встретились с золотыми, в воздухе повисло напряжение. — Я согласна.

***

Красивая девушка с драконьими золотыми глазами возникла на поляне по велению Рейстлина. Крисания наблюдала за тем, как из чёрных искорок, сорвавшихся с кончиков его пальцев, рождается иллюзия Такхизис. И хотя Крисания не могла оценить сходство — она ведь видела тёмную богиню только в своём кошмаре в пещере, — по её телу пробежали мурашки от того, насколько реальной казалась девушка. На шее и щеках «Такхизис» поблёскивали золотые чешуйки, в уголках её губ притаилась лукавая, обольстительная улыбка. Иллюзия смотрела на Крисанию, и жрице казалось, что магическое создание испытывает её, почти насмехается… Однако вместе с тем Крисания впервые задумалась о том, что когда-то Тёмная богиня наверняка была совсем юной, может, в ту пору она вовсе никому не желала зла, может, на мрачную дорожку её подтолкнуло что-то или кто-то. «Вдруг и Такхизис доступно раскаяние? А я помогу отобрать у неё жизнь… Нет. Не надо так думать. Глупо! Как же глупо стремиться заполучить кинжалы, проходить испытания… и теперь вдруг дрожать, сомневаться! Разве я не понимала, для чего нам это оружие? О, Небесный Отец, ты привёл меня к Рейстлину — кажется, то случилось вечность назад — и ждёшь теперь, что мы исполним свой долг… Убить во имя тебя! Мыслимо ли…» Крисания крепче сжала рукоять кинжала, нервно облизнула губы. Жрица чувствовала на себе взгляд Рейстлина, стоявшего у края магической поляны, где проходила их тренировка. Его присутствие, его осязаемое ожидание давило на Крисанию — он будто спрашивал молчаливо: «Осмелишься? А если нет, то как ты собираешься вернуть своего бога, жрица? Если любое убийство, даже убийство Такхизис для тебя невозможно, то зачем ты вообще обратилась ко мне тогда?» Сейчас Рейстлин, закутанный во всё чёрное, зачем-то накинувший даже капюшон на голову, казался ей не самым любимым и дорогим человеком на свете, а мрачной тенью, преследовавшей её. Вспомнилось вдруг так ясно, то кем он был… кем не переставал быть. Чёрный маг. Наместник. Убийца. Человек, решивший стать богом. «Паладайн доверил Рейстлину своё возвращение, дал шанс искупить прошлые грехи, помочь миру вернуть былую красоту, ожить… но Рейстлин, мой Рейстлин, решил предать истинного бога, чтобы самому вознестись». Горькие мысли… После посещения Утехи такие думы часто настигали Крисанию — она всё ждала, когда Рейстлин расскажет ей о том, как предал своего учителя, но он не спешил делиться этой историей. Крисания же ждала его откровенности не из праздного любопытства, а чтобы побудить Рейстлина к раскаянию. Она отдала свою магию его телу, а теперь отчаянно хотела помочь и его душе. «Пока я ещё могу…» — Крисания! Ты слишком медлишь! Мы ведь обсуждали план: у тебя будет мало времени, — бросил Рейстлин со своего края поляны. — Прости, — пристыженно пробормотала Крисания. План заключался в том, что Рейстлин применив особую комбинацию чар, над которой работал в последние дни, должен был обездвижить Такхизис, сразу после того как он и Крисания переместятся в чертоги богини. Затем, пока Рейстлин продолжал бы удерживать чары, следя за их цельностью, Крисании полагалось вонзить в Такхизис свой кинжал — это, как они оба считали, должно было ослабить Тёмную богиню. И тут уже Рейстлин занёс бы над ней свой кинжал… Жрица попыталась очистить разум от мыслей, унять дрожь в руках. Нахмурилась и наконец поднесла нож к животу Такхизис, упёрлась в алую ткань платья остриём, пока не разрезая, выжидая. И застыла, чувствуя, как саднит враз пересохшее горло. Сейчас. Секунду. Ещё одну. Крисания почти приготовилась ударить… и разжала ладонь. Кинжал упал на траву. Она закрыла лицо руками. Как легко считать Такхизис, достойной смерти, пока не смотришь ей в лицо! Точнее — не ей, а лишь убедительной иллюзии, но всё же… «О, Небесный Отец! Я никогда не отнимала жизнь. Как же мне?!» — Крисания… — судя по тому, как громко прозвучал голос Рейстлина, он стоял рядом. Крисания отвела руки от лица, на всякий случай вытерла глаза ладонью — она вроде бы не плакала, однако… Два противоречивых чувства боролись в душе жрице: ей хотелось показать Рейстлину, что она сильна, что способна на всё ради своей миссии, своего бога, но вместе с тем уважение к жизни — любой жизни — не давало ей переступить черту. Крисания посмотрела на Рейстлина — нахмуренного, раздражённого. «Боится, что я встану между ним и его главной целью?» — с обидой подумала Крисания. Когда Маджере предложил тренировки, то казался таким искренним. Она подумала тогда, что это знак заботы… А теперь сомневалась. Рейстлин будто осуждал её за то, как тяжело ей давалось участие в убийстве. «У него-то таких проблем нет…» — Мы можем сделать это вместе в первый раз, — отчеканил наконец Маджере. Не дожидаясь ответа Крисании, он быстро подошёл к ней со спины, с помощью магии поднял кинжал с земли — рукоять скользнула ему в руку. Рейстлин почти насильно вложил рукоять в ладонь Крисании, обхватил её сверху. Его пальцы были такими горячими, но сейчас это скорее пугало, чем приносило наслаждение. «Столь суровый, не знающий жалости… если бы Рейстлин всегда был таким, я никогда бы не полюбила его. Но он умеет быть и другим, совсем другим — нежным, заботливым, искренним. И я люблю его всего… однако как бы хотелось, чтобы он чаще обращал свои помыслы к свету, чтобы он понимал, почему мне так трудно даётся это испытание». Рейстлин вёл руку Крисании, не колеблясь. Секунда — и лезвие вонзилось в живот «Такхизис», она вскрикнула, попыталась вытащить кинжал, из раны потекла тёмно-красная горячая кровь. Вид крови не пугал Крисанию, но к горлу всё равно подступила тошнота. Пусть это и не было убийством, но чем-то мерзким, противоестественным… «Как может Паладайн желать этого? Почему такова цена благополучия для нашего мира?» Одной рукой Рейстлин всё ещё сжимал ладонь Крисании, другой властно держал её за плечо. Точно цепи на неё надел. Внутренне возмутившись, Крисания резко вырвалась из его хватки. — Мне надо… побыть одной, — сказала Крисания, не глядя на Маджере. «Пусть думает, что я слабая… это неправда. Я просто… не могу так сразу. Наверное, Рейстлин был прав, что предложил, но…» — Спасибо за тренировку, — тихо произнесла Крисания, всё ещё не избавившаяся от гадкого чувства, что её скоро вырвет. Рейстлин сделал пару шагов, оказался прямо перед ней, вынуждая посмотреть на себя. Капюшон спал с его головы, ветер трепал серебристые волосы, раздувал за его спиной чёрный плащ. — Только не говори, что всерьёз жалеешь Такхизис. Ты вообще помнишь, кто она такая, каким стал мир при ней? — холодно поинтересовался он, явно не собираясь исполнить желание Крисании и оставить её в одиночестве. — Не разговаривай со мной так, Рейстлин, — сказала Крисания настолько твёрдо, насколько могла сейчас, когда на её правой руке ещё были капли чужой иллюзорной крови. «Почему кровь не исчезает?» — Крисания! — повысил голос Маджере, явно рассерженный её реакцией. — Я думал, что тебе тяжело будет ударить кинжалом кого-то живого, что понадобится время, но ты… ты смотрела на эту иллюзию с глубокой горечью, с неподдельным состраданием! — Ты прав, Такхизис — живое создание, — откликнулась Крисания, которая вмиг почувствовала себя очень уставшей, почти раздавленной. Жизнь снова терзала её. Небесный Отец ждал от неё твердости духа, а Рейстлин… Рейстлин, так много заботившийся о ней, сейчас будто решил запытать её упрёками — да ещё такими странными. — И ты сочувствуешь Такхизис? — взвился он. — Да она рассмеялась бы тебе в лицо, если бы услышала нечто подобное! Рейстлин раздражённо взмахнул рукой. — Я просто подумала… вдруг и в жизни Такхизис был момент, когда она ещё не познала зла, — призналась Крисания, скрестив руки на груди, пытаясь защищаться. — Проклятье! Да какая разница, Крисания?! Пока ты будешь тратить время на сострадание, она убьёт тебя! — он скрипнул зубами, подошёл совсем близко, выплюнул Крисании в лицо. — Сколько можно сочувствовать всем подряд?! Вспышка Рейстлина напомнила Крисании о том, как он пытался запретить ей молиться за несчастных в Красном Лесу. Раздражение перекрыло усталость: — О, вот как! Значит, я слишком многим сочувствую! — она ткнула пальцем ему в грудь, подняла голову, ловя его взгляд. — А тебе, Маджере, не помешало бы проявить хоть немного сострадания к ближним — и сейчас, и в прошлом. Глаза Рейстлина загорелись обидой, злобой. Конечно, он понял, на что — на кого — намекала Крисания. А она… сейчас, глядя на то, как раздуваются от гнева его тонкие ноздри, она хотела забрать назад последние пару слов. Вполне достаточно было бы сказать: «А тебе, Маджере, не помешало бы проявить хоть немного сострадания к ближним», без уточнения про прошлое и настоящее. Хотя… он бы, наверное, всё равно оскорбился. — Вот как ты, — сказал Рейстлин скрипучим, потусторонним голосом, явно сдерживая настоящие чувства, а затем щёлкнул пальцами, и Крисания оказалась в их спальне. Рейстлин не переместился следом.

***

Раздражение переплеталось с грустью, ощущение, что Маджере был несправедлив к ней, с тоской. Крисания давно перестала мерить комнату шагами. Сидела на кровати, наблюдая за тем, как мрак вокруг неё становится всё плотнее. Наступала ночь. Рейстлин не появился. «Я так глубоко ранила его? Но ведь и он сам… Он говорил со мной так, словно я глупая, ничего не понимающая девчонка, словно сострадание — это что-то дурное! Да, я знаю… возможно, даже лучше самого Рейстлина знаю, во что превратился мир при Такхизис, но…» Крисания прикусила губу — далеко не первый раз за последние часы. Ужасные, бесконечные часы, в которые жрица безуспешно пыталась молиться. Напрасно. Давно известные слова точно потеряли смысл, покой не осенял её душу. Паладайн будто бы был на стороне Маджере — ведь её бог хотел смерти Такхизис, ведь ради этой мрачной цели всё и затевалось. «Я справлюсь», — шептала Крисания, сама не зная, кого именно пытается убедить: Рейстлина или Небесного Отца? Она в который раз взглянула на кольцо, обвивавшее её палец: что если коснуться его губами? Подать Рейстлину знак? «Он откликнется? Поймёт? Я не хотела бередить его раны, указывать на историю с его учителем, и всё же… разве я не права? Как мне помочь Рейстлину, если я всегда буду молчать?» Чем темнее становилось в комнате, тем тоскливее было на душе у Крисании. Раз за разом она почти подносила кольцо к губам и останавливалась, замерев. Вспоминалась та ужасная ссора с Рейстлином, когда Крисания узнала правду о его «помощи» — до сих пор трудно было называть это так — Арианне, когда с её губ слетело: «Чудовище». Он долго припоминал ей горькое прозвище. «Я люблю Рейстлина, — призналась Крисания кольцу. — Люблю так сильно, что хочется кричать об этом… или плакать. Но он не придёт, конечно… Не появится здесь. Если бы он только знал, как в нашем случае драгоценна каждая секунда! — она резко помотала головой. — Нет! Он не должен знать. Лучше…» Крисания не удержалась — коснулась губами бриллиантовой звезды, украшавшей кольцо. Застыла на мгновение, поражённая тем, что действительно сделала это: позвала Рейстлина. Не стала дожидаться, когда он придёт сам. «Нам нужно поговорить», — убеждала себя Крисания, скрестив руки на груди, чувствуя, как гулко стучит в груди сердце, в самой глубине которого разрастался ледяной, липкий страх: что если Рейстлин проигнорирует её зов?

II

К восьмой тренировке Крисания неплохо закалила себя: её рука почти не дрожала, когда она вонзила кинжал в плоть «Такхизис». Рейстлин сдержанно кивнул и выдавил из себя подобие улыбки, заметив, что девушка смотрит на него, ожидая одобрения. Она, конечно, не могла видеть собственное лицо в такие моменты: то сострадание, та глубокая печаль, которая искажала черты Крисании, когда она совершала очередное тренировочное «убийство», царапали Рейстлина. Жрица точно кричала: «Я чиста! Моя душа — белее снега! И я совершаю этот грех в надежде, что мой бог, возложивший на меня подобную миссию, дарует мне очищение!». Да, конечно, ей нужно было очищение от Паладайна — только от него. Невыносимо. Разумеется, Рейстлин всегда знал, какова Крисания — добрая, сострадательная, живущая ради своих страждущих, своей миссии, — но теперь… теперь всё стало таким раздражающе ясным, отвратительно очевидным. «Она ослеплена сейчас тем плотским удовольствием, которое получает со мной. Она наслаждается тем, что отдала мне свою магию — оказалась полезной, спасла… Но всё это пройдёт. Она не простит мне желания стать богом. И даже безотносительно этого… она вскоре опомнится, по-настоящему поймёт, с кем связалась. Ей станет противно, возможно, в сердце её ещё будет жить жалость, но вскоре и та угаснет. Крисания захочет уйти…» Горло сдавило — Рейстлин закашлялся и махнул рукой Крисании: мол, не переживай, сам разберусь. Она всё-таки подошла поближе, но на помощь не бросилась, памятуя об их уговоре. К счастью, на этот раз кашель не разрывал его тело слишком долго — ограничился несколькими отвратительными секундами. — Рейстлин, — сказала Крисания, когда он сделал глоток зелья из фляжки и вернул её во внутренний карман мантии. — Мне нужно в деревню — Марта хотела поговорить со мной о чём-то. Маг нахмурился, припоминая, о ком говорит Крисания: — Марта? Та легкомысленная дочка фармацевта? — У неё доброе сердце, — тут же вступилась Крисания. Рейстлин не стал спорить. Сердце Марты его нисколько не волновало. — Возвращайся вечером, — попросил он, привлекая Крисанию к себе, целуя сначала нежно, покровительственно — в лоб, затем со сдерживаемой страстью — в губы. Крисания ответила пылко, но первой отстранилась, шепнула: — Обязательно вернусь. Рейстлин поправил синий плащ на её плечах, провёл пальцами по щеке и, не говоря ни слова, переместил Крисанию в гостиницу. Его тело, разгорячённое её близостью и тонким ароматом мяты, ассоциировавшимся с наслаждением, предательски требовало разрядки. Пришлось применить чары, чтобы вернуть себе холодный разум. Рейстлин скривился на секунду — он ненавидел эту магию — и, тяжело вздохнув, присел на тёплую траву. Чем очевиднее становилось то, что Крисания рано или поздно уйдёт от него, тем острее было желание к ней. С той самой ночи, когда она коснулась кольца, позвав Рейстлина, их постель превратилась в поле битвы, где он неизменно побеждал, подчинял, завоёвывал, заставляя Крисанию кричать от удовольствия… но всё равно, стоило схлынуть сладкому дурману, как Рейстлин ощущал холодную обречённость. «Почувствовав, что Крисания коснулась кольца губами, Рейстлин недолго медлил. Он всё ещё был зол, его терзало мрачное предчувствие, однако он не мог не прийти. По правде говоря, он хотел её полной капитуляции. Хотел, чтобы Крисания признала его правоту. Просила прощения. Заверяла, что была не права… Но ещё не переместившись, он понимал: этого не будет. Так и оказалось. Заметив его, Крисания встала с кровати, подошла поближе, сказала слишком быстро, точно не могла держать слова в себе, но всё же твёрдо, решительно: — Рейстлин, я… была грубовата. Но ты должен понимать, что я не отказываюсь от смысла своих слов. Кто бы сомневался! — Значит, продолжишь попрекать меня прошлым? Может, позовёшь Тику — вместе вам будет веселее, — не сдержался маг. Кажется, Крисания нахмурилась. Рейстлин произнёс про себя лёгкую магическую формулу, чтобы сотворить пару огненных шаров для освещения. — Не ёрничай, Рейстлин. Я правда боюсь за твою душу, — серьёзно сказала Крисания. Рейстлин поддел пальцами её подбородок, на мгновение заглянул в глаза цвета предгрозового неба. — Может, у меня вовсе нет души. Не давая Крисании ответить, он впился в её губы собственническим, болезненным поцелуем. Ничего больше не оставалось, потому что слов у Рейстлина не было. По крайней мере, таких, которые понравились бы Крисании. Она хотела раскаяния, может, исповеди. Она хотела — это уже полное безумие, — чтобы он понял её сострадание к Такхизис. А он… он не мог думать о грехах прошлого и уж тем более — о гипотетическом свете в душе Тёмной богини, когда ощущал, что Крисания ускользает от него. Она ведь ускользала… точно? Рейстлин вжал Крисанию в стену, коснулся пальцами между ног, и довольно выдохнул, когда она поддалась, потёрлась о его руку просяще, жадно. — Мы… ещё поговорим, — пробормотала Крисания, прежде чем потеряться в ощущениях окончательно. И Рейстлин обещал — сначала кивком головы, потом ещё одним опаляющим, подчиняющим поцелуем и, конечно, — ритмичными движениями пальцев, касавшимися влажности Крисании через ткань исподнего, которое обречено было оказаться разорванным». Теперь Рейстлин сидел на поляне, которая ныне принадлежала не только ему, но и Крисании, и сам не мог разобраться в собственных чувствах. Его терзал страх, мучило недовольство… и ещё что-то худшее. По-настоящему пугающее. «Надо сосредоточиться на нашей цели, — велел себе Рейстлин. — Все эти страхи насчёт того, что Крисания может уйти, не так важны… Лучше подумать о том, действительно ли ей помогают тренировки? Достаточно ли иллюзий для оттачивания… навыка? Скопировать структуру человеческого тела не так-то просто. Мои иллюзии очень реалистичны и всё же… всё же Крисании следовало бы поучиться на живом человеке». Эта жестокая мысль, раньше не приходившая Рейстлину в голову, вдруг показалась такой верной, успокоительной. Конечно, Крисания не согласится, если он предложит. Но можно ведь и не говорить, не предупреждать — так даже лучше. «И если бы… если бы Крисания и правда убила кого-нибудь до Такхизис, то расправа над Тёмной богиней далась бы ей легче. Верно?» «Ну конечно же! — вмешался его внутренний голос. — Крисания бы закалилась и превратилась в безжалостную убийцу, готовую уничтожить Богиню Тьмы. Ты сам-то веришь в эту чушь, Маджере? Ты представляешь, что станет с Крисанией, если она убьёт кого-то во время тренировки?» «Она возненавидит меня… но потом придёт ко мне за утешением, — подумав, заметил Рейстлин. — У неё сейчас нет никого другого — только я и её бог, а Паладайн не одобрит убийство невинного. Поэтому… не сразу, но…» Идея с каждой секундой казалась Рейстлину всё более притягательной. Он снова и снова повторял себе, что сделает это ради Крисании. «Я забочусь о ней. Она… поймёт потом». Он видел её — сначала потрясённую содеянным, проклинающую его, но затем — смиряющуюся, сломленную, уже не настолько святую и чистую, однако более близкую, податливую… «Я объясню ей, когда она сможет слушать. Я дам ей утешение». Мысли бились в голове лихорадочно, противоречия легко укладывались в одну цепочку, которую только Рейстлин в его нынешнем состоянии мог бы назвать логичной. Нельзя было потерять Крисанию, допустить, чтобы она однажды, неведомо когда, осознала, насколько она чище него… Нельзя. Нельзя. Нельзя. Но если без ведома Крисании поменять условия тренировки… Если сделать так, чтобы она отняла жизнь, чтобы спустилась со своего пьедестала… — Это пойдёт ей на пользу, — заявил Рейстлин золотым солнечным лучам, прогревающим воздух на поляне. — Я помогу ей. И она… примет это. Она обязана принять.

***

Материалом для создания Такхизис из плоти и крови стала деревенская девчонка, добытая Даламаром. Эльф немного удивился такому заданию, вскинул брови: мол, что это у вас за внезапные желания, шалафи? Вслух заметил: «Я ведь могу привести вам кого-нибудь из подруг Сирены. Они почтут за честь…». Сирена, видимо, была очередной любовницей Даламара. Рейстлин откровенно заявил, что ему плевать, чьей подругой окажется девушка. Объяснил сухо: «Мне для экспериментов». На вопросы Даламара, тут же заинтересовавшегося, что это за эксперимент такой, Маджере только нетерпеливо махнул рукой. Даламар справился с задачей быстро, заслужил сдержанную благодарность и благоразумно исчез. Рейстлин же смог приняться за дело лишь глубокой ночью, когда Крисания уснула. Понимая, что нарушает обещание не колдовать над ней без её ведома, Маджере всё же пошёл на это: с помощью магии сделал сон жрицы более крепким, протянул к своей руке невидимую нить, чтобы почувствовать, если Крисания вдруг очнётся без него. «Когда… всё произойдёт, ей будет не до мелких деталей. А больше… больше я не нарушу обещание», — успокоил себя Рейстлин, перемещаясь в кабинет. Сейчас необходимо было решить важный вопрос: как лучше поступить — полностью перекроить внешность девушки или лишь замаскировать её с помощью украшения? Первый вариант более надёжный, но отнимет много сил. Второй — проще в исполнении. Рейстлин потёр подбородок пальцами, разглядывая худющую и рябую рыжеватую девчонку, найденную Даламаром. Есть ли для неё какая-то разница: умереть будучи собой или погибнуть, приняв другую внешность — с чешуёй на коже? «Такое уродство», — мрачно подумал Рейстлин, представив, как по нездорово-синеватой коже девчонки расползаются алые чешуйки. Если изменить её тело, то родные никогда её не опознают. «Но разве я собираюсь вернуть тело?» И всё же Маджере призвал шкатулку с кольцами, выбрал первое попавшее под руку — из жёлтого золота с сапфиром — и начал колдовать над ним. Методично. Сосредоточенно. Погружаясь в магию и забывая обо всём на свете. …уже на рассвете Рейстлин, довольный собой, но измотанный — куда больше, чем ожидал, выбрав второй способ, — переместился в спальню и лёг на кровать рядом с Крисанией. Она слегка шевельнулась во сне, вжалась в его бок, а затем пробормотала: — Рей… Первый слог его имени прозвучал так нежно, трепетно. У Рейстлина перехватило дыхание, сердце сжалось… Крисания доверяла ему. Искала его тепла. Сейчас, в своём безмятежном сне, она казалась особенно юной и хрупкой — хотя, к большой радости Рейстлина, благодаря их постоянным совместным трапезам, Крисания немного поправилась и не выглядела болезненно-худой, — нежной. Мягкие розовые губы слегка приоткрыты, чёрные ресницы кажутся особенно завитыми и длинными, прямой нос выдаёт аристократическое происхождение, и эти шелковистые пряди цвета его мантии, что обрамляют красоту Крисании, придавая ей ещё большую прелесть… «И во всей своей красоте, молодости, чистоте она выбрала меня! Но надолго ли?» Рейстлин закусил губу до крови. Вдруг Крисания уткнулась головой ему в грудь, снова шепнула что-то неразборчивое и ласково, мечтательно улыбнулась. Видеть её такой… знать, что произойдёт завтра… что неизбежно должно произойти, ведь другого выхода нет, ведь это ради неё, ведь кто если не он… ведь иначе она останется слишком… Рейстлин с усилием закрыл глаза. Рейстлин запретил себе сомневаться.

***

За завтраком Маджере пытался ничем не выдать своего волнения, и вроде бы ему это удалось: Крисания кинула на него пару вопросительных взглядов, но ничего не сказала. В основном она, как и всегда перед тренировками, была тиха, задумчива и печальна. Не пыталась отказаться или спорить, явно старалась ничем не выдавать своих чувств, но порой меланхолично вздыхала или сжимала собственные руки, ломала пальцы долго, усердно — пока не замечала этого. Тогда смущалась, резко бросала своё занятие и застывала на месте. Крисания не делилась переживаниями с Рейстлином. После той ссоры она несколько раз пыталась завязать с ним разговор о сути сострадания, о прошлом мага, явно надеясь на откровенность Рейстлина, на раскаяние, но он неизменно отвечал ей в иронично-небрежном тоне. И Крисания оставила свои попытки, перед этим несколько раз повторив, что он всегда может поговорить с ней, если понадобится. Тогда Рейстлина лишь разозлило предложение девушки, но сейчас он вдруг вспомнил её слова. «Глупость какая». Когда Крисания протянула ему руку, показывая, что готова к тренировке, Рейстлин кивнул и переместился с ней на поляну. По-хорошему ему следовало воспользоваться посохом — за ночь Маджере потратил много сил да ещё и не выспался толком. Однако он боялся, что вызовет у Крисании подозрения, ведь раньше всегда творил иллюзии без посоха. «Перетерплю этот дурацкий кашель», — угрюмо подумал Рейстлин. Испарина выступила на лбу мага, когда он создал несколько иллюзий Такхизис — в роскошных платьях, с украшениями — и перенёс на поляну предназначенную в жертвы девушку, на которую наложил чары: не только маскировочные, но и те, что затуманивали разум, лишали воли. Крисания явно не заметила ничего подозрительного, она присела на корточки и рассматривала расцветшие на поляне сине-фиолетовые колокольчики. Не касалась пальцами нежных маленьких бутонов, но скользила по ним взглядом так, точно пыталась запомнить малейшую деталь. Внезапно повернулась к Рейстлину: — Не знаешь, как называются эти цветы, милый? Я их не встречала раньше. Сейчас Крисания, облачённая в бледно-голубое платье с рукавами до локтя, и сама напоминала ему один из маленьких, нежных колокольчиков, которых почти не осталось в мире Такхизис. В глазах Крисании, теперь казавшихся лазоревыми, сверкал неподдельный интерес к хрупким цветам. И то, как она сказала: «Милый». Столь гармонично, естественно… — Это колокольчики, — процедил Рейстлин. — Ты собираешься тренироваться? Услышав его пропитанный желчью голос, Крисания тут же закрылась — лёгкая улыбка исчезла с её лица, взгляд стол холодным: — Конечно. Она встала, протянула руку, и кинжал, подчиняясь воле Рейстлина, скользнул ей в ладонь. Маджере несколько раз кашлянул, но свой отвар пить не стал — лишь нащупал фляжку в кармане, не отрываясь взглядом от Крисании, которая, больше ни на что не отвлекалась и приступила к тренировке. Крисания с кинжалом в руке… Крисания, наносящая удар… Её лицо кривила мука, но она всё равно заносила кинжал. Заставляла себя смотреть на каждую умирающую «Такхизис». Порой шептала что-то, неведомое Рейстлину. «Молится? Но ведь именно её дражайший бог решил сделать из неё убийцу». Между тем Крисания, двигавшаяся по кругу, оказалась рядом с заколдованной девушкой. Рейстлин сглотнул, ощущая, как по телу пробежал холодок. Да. Сейчас. Ещё мгновение. Всё будет правильно. Как надо. Ради Крисании. Ради… Крисания приготовилась ударить — лезвие блеснуло на солнце. Сердце Рейстлина отчаянно застучало о грудную клетку. Он будто наяву услышал, увидел… …её первый стон, подаренный им. «Я, Крисания Таринская, отдаю тебе свою магию. И не жалею». …волосы Крисании золотятся под солнечными лучами — она стоит на коленях у могилы его матери. «Мне не нужна защита. Только ты». …Крисания счастливо улыбается, радуясь его пробуждению — она провела долгие дни у его постели, она ждала… «Если бы я выросла как княжна, тебе было бы куда приятнее трогать мои ноги, а так…» — Нет! Маджере мощным порывом ветра отбросил девушку прочь от Крисании — несчастная влетела в парочку оставшихся иллюзий и уничтожила их. Сам Рейстлин, не осознавая, что делает, кинулся к Крисании — ошеломлённой, смотрящей на него с непониманием. «Может, она не поймёт, я скрою…» — отчаянно подумал Рейстлин, но тут его тело согнул пополам настойчивый, беспощадный кашель. Маг еле устоял на ногах, кивнул Крисании, призывая её помочь. Он очень хотел её помощи. Крисания тут же откликнулась, подставила ему своё плечо, поддерживая, затем помогла достать фляжку с отваром из внутреннего кармана плаща. Но при этом взгляд её не отрывался от чего-то слева… от девушки. «Надо было переместить её… уничтожить!» — Рейстлин… — начала Крисания тихо, слегка отодвигаясь от него. — Это… не иллюзия? Он промолчал: к чему приближать секунду, когда она всё окончательно поймёт? Когда она неминуемо уйдёт… Мага охватила паника, он схватил Крисанию за руку: — Это иллюзия, просто очень устойчивая, — выпалил он, хотя собирался сказать правду. Наверное. Ложь сорвалась с языка куда проще, но совсем не впечатлила Крисанию. Она нахмурилась и, оставив Рейстлина одного, направилась к девушке, присела рядом, положила ладонь ей на лоб, затем обхватила пальцами запястье, считая пульс. — Она живая… живая! Что… что ты с ней сделал? Зачем она тут? — голос Крисании, сначала звучавший тихо, потрясённо, постепенно крепчал, в нём послышались звенящие, стальные нотки. — Ты… что же… ты… Крисания заметила кольцо на пальце девушки, поспешно сняла его и ахнула, увидев её некрасивое, измученное лицо. — Зачем… — повторила Крисания, гладя девушку по спутанным, грязновато-рыжим волосам. Потом она всё-таки посмотрела на Рейстлина — с усилием, точно против воли. Глаза её горели пониманием. Крисания сильно побледнела, и казалось, она очень хочет ошибиться. — Ты… ты хотел, чтобы я тяжело ранила её? Может, даже… убила? Крисания попыталась встать, но пошатнулась, точно силы оставили её. Заметив движение Рейстлина, готового подхватить её, затрясла головой: — Нет. Не приближайся. Всё-таки встала, бережно устроила девушку на траве, сделала небольшой шаг к Маджере, но будто лишь стала ещё дальше. — Рейстлин, ответь! Неужели ты и правда…?! — её голос звучал глухо, обвиняюще. — Я сделал это ради тебя, — выдавил из себя Маджере, ощущая, как что-то важное выскальзывает из его рук, как ясное голубое небо придавливает его к земле. Разве он мог убедить Крисанию, если и сам не верил в собственные слова? Крисания больше не двигалась, застыла. Она молчала бесконечно долго, пронзительно, всё вглядывалась в него, точно искала ответы. Но вопросы не задавала. Наконец выдохнула: — Я просто… не могу поверить, что ты… После всего… Рейстлин шагнул к Крисании. Она вскинула руки, точно надеялась так защититься: — Не подходи. Не смей… Как же больно… — затем она сказала, пытаясь звучать холодно, жёстко. — Перенеси меня на постоялый двор. И девушку — тоже. Я попытаюсь помочь ей. Он встрепенулся, почувствовав, что тут крылась надежда, шанс. — Я сам помогу ей. Взгляд Крисании — полный боли, похожий на открывшуюся рану — полоснул по Рейстлину резко, беспощадно. — Я тебе не верю. И всё же он попытался, он был не в силах отпустить её. «Я ведь передумал в последний момент! Я не стал!» — Крисания, я… — Ты слышал, чего я хочу, Рейстлин. Если я для тебя не просто игрушка, если ты хоть немного уважаешь меня, то перенеси нас в мою комнату на постоялом дворе. Боль Крисании кипела в каждом слове. Боль жгла и иссушала — его тоже. Когда-то Рейстлин уничтожил плеть, которой Крисания бичевала себя, но как испепелить вот эту боль — ту, что разрывала девушку на части? Ту, что Рейстлин создал сам. — Я не хотел, — обречённо пробормотал Маджере, тут же понимая всю нелепость своих слов. Хотел. Конечно, хотел. Лишь в последнюю секунду… Крисания не смотрела на него. Молчала, ожидая, когда он сделает то, чего она требовала. Подошла к девушке, склонилась над ней, готовая помочь. Не было смысла удерживать Крисанию. Разве что — стать ещё большим чудовищем в её глазах. Рейстлин не желал этого. Он переместил Крисанию и ту девушку в гостиницу, а затем повалился на колени — носом уткнулся в траву. Он всё потерял… Проклятье! Ещё этим утром у Рейстлина был целый мир, а теперь — только осколки. Только «Я тебе не верю».

***

«Довести девушку до постели. Уложить. Накрыть одеялом. Посмотреть, какие отвары есть в запасе. Так… успокоительное, восстанавливающее, кровеостанавливающее. Нет. Не то. Всё не то. Кажется, Рейстлин что-то сделал с её разумом — она будто кукла. Какое уж тут успокоительное!» Крисания всплеснула руками. Снова перерыла свою тумбочку, ощущая, как накатывает волнами бессилие, как трясутся пальцы… да и всё тело. «Я могла серьёзно ранить её… убить! Рейстлин хотел, чтобы я убила её! Нет. Немыслимо. Непостижимо. Как… как он мог так поступить?!» Прислонившись спиной к кровати, Крисания вцепилась пальцами в собственные волосы. На глазах выступили слёзы — злые, горькие, отчаянные. «Я отдала ему свою магию, свою жизнь! Я всегда старалась не осуждать, принимать, поддерживать! А он… он решил, что получил недостаточно? Ему нужна моя душа, моя совесть, мои принципы? Он хочет разобрать меня на части, уничтожить ещё при жизни?!» Не сдержавшись, Крисания ударила кулаком о тумбочку и едва не взвыла от боли. Сдержалась ради той несчастной, которую Рейстлин выбрал ей в жертвы. «Так цинично. Расчётливо. Похоже на него. Но к чему врать себе сейчас… я знала, каков он с другими, я только думала, что со мной он может быть иным. И он… был. До этого дня». Крисания всхлипнула и начала остервенело, не отдавая себе в том отчёта, расцарапывать собственные руки. Пусть телу будет больно. Пусть стонет, страдает, горит. Лишь бы душа немного отдохнула. Лишь бы не чувствовать так глубоко, так горько… Вдруг тоскливую тишину комнаты разбил внезапный звук — хлопали по воздуху крылья. А ещё через секунду перед Крисанией упал лист бумаги и небольшой мешочек. — Гракс, — произнесла Крисания, посмотрев на ворона, который уселся на пол и смотрел на неё своими мудрыми чёрными глазами. Гракс клювом указал на письмо. — Я не буду читать, — тут же заявила Крисания. — Пусть Маджере подавится своими письмами. Гракс в ответ снова указал на письмо. Он явно не собирался улетать, пока Крисания не прочтёт послание. — Упрямая птица, — пробормотала Крисания. Гракс подлетел ближе, подставляясь под её ладонь. «— Сначала — Тень, затем — Гракс, — заметил Рейстлин, увидев, как Крисания кормит ворона малиной. — Ты становишься слишком популярной среди моих слуг. Его тонкие губы сложились в беззлобную ухмылку, руки легли на её талию — не властно, а нежно, тепло. В последние дни Рейстлин редко прикасался к ней столь ласково, Крисанию не покидало ощущение, что он так и не простил ей жалости к Такхизис, что с каждой тренировкой он будто лишь больше злился и позже, в постели, брал Крисанию так жадно, точно доказывал что-то… но что? — Думаешь, пора очаровывать Даламара? — спросила Крисания в тон, радуясь тому, что нашла достаточно остроумный ответ. Но Маджере, видимо, не оценил шутку. Рука на её талии стала жёсткой, контролирующей: — Зачем тебе Даламар? Решила и его пожалеть? Крисании не хотелось ссориться сейчас — тренировки так изматывали, после них хотелось лишь упасть на пол и лежать, не открывая глаз. Даже размышлять было невыносимо, ведь Крисанию вновь и вновь мучал вопрос: действительно ли великая цель оправдывает убийство одного — пусть даже самого ужасного создания на свете? Хотя нет — Крисания больше не пыталась заговорить об этом с Рейстлином, но вопросов всегда оказывалось два: а вдруг Такхизис заслуживает шанса на спасение, вдруг она может раскаяться? Поэтому Крисания проигнорировала выпад Маджере и спросила, повернувшись так, чтобы видеть его лицо: — Давно Гракс у тебя? Ворон, явно предпочитавший своего хозяина всем людям на земле, быстро доклевал малину с ладони Крисании и, взлетев, уселся на плечо Рейстлина. — Да, — ответил Маджере. Во взгляде его вдруг появилось что-то уязвимое, нежное… то, что так любила Крисания. — Я нашёл его с перебитым крылом. Гракс был ещё воронёнком. — И ты заботился о нём? Рейстлин кивнул, Крисания нежно сжала его ладонь в своей: — Хотела бы я посмотреть на тебя в юности. Короткий смешок. — Понимаю. Я выглядел получше, чем сейчас. Хотя красавцем никогда не был. Крисания вздохнула и, поднявшись на цыпочки, прошептала ему в губы: — Ты был красив, когда заботился о Граксе. И сейчас… когда улыбаешься мне. Рейстлин промолчал, но лицо его исказила болезненная, отчаянная нежность. И почему-то Крисании стало страшно». Да, совсем недавно они разговаривали с Рейстлином как обычная пара… ну, почти обычная. Совсем недавно она и подумать не могла, что он может так поступить с ней. «Но он остановился в последний момент, — вдруг раздался внутренний голос, явно решивший взять сторону Маджере. — И какое отчаяние завладело им после… ты же видела, как он раскаивался!» — Раскаивался! — сказала Крисания слишком громко и поспешно зажала себе рот ладонью. — Да он даже не извинился! Нёс какую-то чушь… Крисания покачала головой, но её пальцы всё же скользнули к мешочку, принесённому Граксом. В нём лежали несколько флаконов с зельями. Крисания узнала восстанавливающее, но вот остальные два… «Придётся прочитать письмо». Неохотно развернула послание — строгий почерк Маджере с характерным наклоном влево будто ударил по ней. Стало трудно дышать, пальцы снова задрожали. Крисания отложила лист с несколькими строками, закрыла лицо руками. Как же больно! Гракс недовольно каркнул. Вдруг жуткая, царапающая мысль поразила Крисанию: а что если Рейстлин слился с вороном и следит за ней? — Маджере, если ты смеешь подглядывать за мной, то… Она не договорила, хлестнула рукой по воздуху. «Я отдала жизнь за его магию, и вот как он её использует». Долго Крисания сидела на одном месте — задумчивая, заледеневшая. Мысль о скорой, неизбежной смерти настигла её вновь, сделав всё происходящее ещё ужаснее. Крисания так надеялась провести остаток жизни с Рейстлином, быть рядом с ним, любить, наслаждаться тем теплом, которое он мог ей дать. Но теперь… Теперь ей оставался только холод одиночества. Только мрак. — Но я не жалею, — упрямо пробормотала Крисания. — Не жалею о том, что отдала Рейстлину магию, что умру за него… может, моя смерть, моя жертва смягчит его… Она возвела глаза к потолку, видя не деревянные балки, но скрытое за ними бескрайнее небо — те чертоги, где жил Небесный Отец, где царил покой.

***

Письмо, отправленное Рейстлином, оказалось сухим, деловым, безжизненным: «Крисания, красное зелье — для возвращения ясности ума. Жёлтое — для снятия тех негативных последствий магии, которые не видны глазу. И то, и другое ей нужно будет выпить за один раз. Можно запить стаканом воды. Монеты — тоже для девчонки». В мешочке и правда нашлось несколько золотых, которые Крисания умудрилась не заметить сразу. Уже позже, попрощавшись с Граксом, и напоив очнувшуюся девушку зельями, Крисания снова перечитала письмо Рейстлина. И опять. И ещё раз. Она заметила теперь, что почерк Маджере, вопреки её первому впечатлению, вовсе не был таким чётким и изящным, как обычно. Буквы казались неровными, будто прыгающими. Слова набегали друг на друга. Несложно было понять, какие чувства обуревали Рейстлина, когда он писал это письмо. «Попытался помочь, исправить своё злодеяние», — невольно думала Крисания, поглаживая желтоватую бумагу. Она не знала, что делать дальше. Даже, что именно чувствовала, понимала с трудом. Всю ночь молилась об обретении покоя, смотрела на кольцо, которое так и не смогла снять. «Почему я его не сняла?» Но что гораздо важнее: «Зачем Рейстлин сделал это? Зачем он всё разрушил?» …девушка, которую звали Амалией, явно не доверяла Крисании — смотрела на неё, точно дикий зверёк, скупо отвечала на вопросы, вздрагивала, если жрица касалась её, чтобы проверить, не горит ли лоб. «Я не пособница чёрного мага, — попыталась объяснить Крисания. — Я хочу помочь». Но, очевидно, не убедила Амалию, потому что та, хорошенько выспавшись и поев, исчезла на третью ночь — с собой прихватила все деньги, бывшие в комнате: и золотые, принадлежавшие ей, и скудный запас Крисании. Платья и новый синий плащ жрицы, подаренный Рейстлином, тоже пропали. А вот кольцо осталось… «Точно, — подумала Крисания, стыдясь той теплой, светлой радости, которая разливалась по её сердцу, по всему телу, когда она касалась пальцами бриллиантовой звезды. — Ведь его видим только я и Рейстлин… хотя, может, Амалия и без того побоялась бы снимать кольцо с моей руки, пока я спала». Следовало обругать себя за слабость духа, за то, что первые мысли были не о несчастной девушке, которая теперь скиталась неизвестно где в поисках родного дома, а об этом кольце — о нём. Мыслей о Рейстлине вообще становилось всё больше с каждым днём. Неважно чем занималась Крисания — выполняла какую-нибудь грязную работу на постоялом дворе, общалась с Мартой или навещала больных, — в её разуме, в её сердце непрестанно шёл бой. «Он едва не превратил меня в убийцу…» «Но он остановился в последний момент…» «Он решил, что я игрушка в его руках…» «Но в его взгляде было столько отчаяния…» И Крисания кусала себя за внутреннюю сторону щеки или опять раздирала руки в кровь, ощущая, как с каждым днём слабеет её решимость держаться от Маджере подальше. Любить его издалека. — У меня осталось так мало времени, и я трачу его на обиду, на сомнения! — вздыхала она по вечерам, сжимаясь калачиком под тонким одеялом. Крисания по-прежнему постоянно мёрзла — то, что она осталась без плаща лишь усугубляло ситуацию. — Я такая жалкая, — укоряла себя Крисания, вспоминая тепло рук Рейстлина, его поцелуи — и нежные, и страстные. О, если бы он только извинился! Если бы нашёл в себе силы сказать: «Прости»! Но от Рейстлина не было вестей. «Он, может быть, уже вычеркнул меня из своей жизни, — горько думала Крисания. — Появится, когда придёт время провести третий ритуал с кинжалами, убить Такхизис. Он ведь наверняка всё ещё хочет стать богом». Едкие, горькие мысли… «Это ты, Маджере, заразил меня ядом. Ты, всё ты!» И так проходили дни.

III

В тот вечер Крисания возвращалась на постоялый двор позже обычного — засиделась за разговором у Марты. Это, конечно, была слабость, уступка себе: пить чай, расположившись в уютном кресле у камина, слушать щебет Марты о нарядах («Куда подевался весь твой гардероб? — взволнованно спрашивала она Крисанию. — Почему же ты не возьмёшь одно из моих платьев?»), её жалобы на отца (девушка считала, что тот слишком часто пытается командовать ею — Крисания старалась мягко переубедить её), нелепые деревенские анекдоты… Всё это было лучше, чем оставаться наедине с собственными мыслями. Если бы в Крисании кто-то нуждался, если бы где-то требовалась её помощь, она, конечно, направилась бы туда, но никто не звал её. Только Марта. Милая. Смешная. Наивная. Увы, тепло, подаренное Мартой, исчезало слишком быстро, ведь по-настоящему она не знала Крисанию. Да и жрица не смела открыть ей душу. Это была лишь иллюзия близости. И теперь каждый шаг в сторону постоялого двора, каждое движение, приближающее Крисанию к комнате развеивали эту иллюзию, истончали её. Крисания тяжело вздохнула и вошла в свою спальню. «Помолюсь и буду спать», — мрачно решила она, не зная, что ещё делать. Поёжилась от холода, окинула взглядом погружённую во тьму комнату. И вдруг… тень отделилась от стены и сделала шаг к Крисании. Жрица вскрикнула от неожиданности, отступила на шаг. «Кто-то из приспешников Такхизис? Меня разоблачили?» — промелькнуло в голове за секунду. По-настоящему Крисания не боялась. Слишком измучилась за последние дни, чтобы всерьёз испугаться. А потом… золотые огненные шары, вызванные им из небытия, ещё не озарили комнату, но Крисания уже узнала его. По жестам. По запаху — корица и что-то пепельное, будто отпылавший магический огонь. По тем чувствам, что мгновенно охватили Крисанию — волнение, радость… боль. Она сглотнула, не в силах сразу справиться с собой. Каким увидел Рейстлин её лицо, когда золотой огонь всё-таки рассеял мрак — вот что хотелось бы узнать Крисании. Она стремилась выглядеть гордой, ледяной, нисколько не заинтересованной в его визите. Она хотела верить, что он пришёл к ней ради неё самой, ради того прекрасного и светлого, что было между ними… но если нет? — Крисания, — произнёс Рейстлин, и её имя прозвучало тяжело, мучительно. — Я пришёл, чтобы… Его голос дрогнул. На мгновение их взгляды встретились, и Крисанию обожгло — в золотых глазах Рейстлина кипела жажда. «Но чего он хочет? Моего прощения? Моей помощи? Может… моего тела?» — Говори, — глухо произнесла Крисания. Не хотела так грубо, но напряжение между ними было сковывающим, невыносимым. Даже дышалось тяжело. И этот холод… — Вернись, — сорвалось с губ Рейстлина, а потом он сам, точно потеряв опору, упал на колени — к её ногам, резко схватил Крисанию за руки, уткнулся лицом в её ладони, прошептал лихорадочно. — Прости меня. И вернись. Я… Рейстлин целовал её пальцы, приникал губами к её коже, словно к источнику жизни. Он больше ничего не говорил, но в каждом его жесте чувствовались искренность, раскаяние, надежда… Сердце Крисании забилось отчаянно, она опустилась на колени рядом с ним, коснулась его щеки — он не плакал, но дрожал всем телом, и было ясно, что за этим покаянием стояли дни мучительных дум, тяжёлых страданий, что он пришёл к ней, потому что не мог поступить иначе. Потому что… — Ты такая холодная, — пробормотал Рейстлин, когда волнение слегка улеглось, когда Крисания, сама того не заметив, оказалась в его объятиях — крепких, дарящих тепло и покой. — Почему ты без плаща? — спросил он. — Ты ведь всё время мёрзнешь! Крисания видела, с каким жаром Рейстлин ухватился за эту тему — он заботился о ней, но вместе с тем понимал, что пока они обсуждают одежду Крисании, можно не говорить о главном. — Амалия… та девушка, которую ты, — она встретилась с ним взглядом. — Предназначал мне в жертвы, забрала его. Лицо Рейстлина помрачнело, он оглядел Крисанию внимательнее, догадался: — Она и все твои платья взяла. Что ещё? — Все деньги. Он явно хотел выругаться, но не стал. Обнял Крисанию нежнее, спросил тихо: — Могу я согреть тебя чарами? — И тогда мы поговорим? — спросила Крисания, которая хоть и была тронута его искренним порывом, его неприкрытой заботой, не собиралась забывать того, что он сделал. Маджере безотчётно закусил губу, затем сказал: — Конечно. Он применил чары, а затем они присели на кровать, больше не касаясь друг друга. Крисания не хотела, чтобы телесная близость туманила её разум. Она смотрела на Рейстлина, мысленно возвращаясь в тот ужасный момент на поляне, когда едва не убила человека, когда осознала, что именно замыслил маг. Сейчас Рейстлин молчал — наверное, не понимал, с чего начать. Крисания заметила, что под его глазами залегли глубокие тени. Пришлось решиться первой: — Зачем ты… — она сжала руки в замок, точно заранее защищаясь от жестокого ответа. — Зачем решил превратить меня в убийцу, Рейстлин? Ты ведь знал, как всё это мучительно для меня, и… Крисания не могла говорить дальше, отвернулась, чтобы не видеть лицо Рейстлина, не пускать в своё сердце сострадание. — Я… — начал Рейстлин и вдруг закашлялся без видимой причины, согнулся пополам, пробормотал хрипло. — Проклятье… Крисания молчала, ждала, когда он придёт в себя и заговорит. По телу разливалось тепло, но душа была скована льдом. «Что он ответит?» — Я думал, что так ты… не уйдёшь, — наконец признался Рейстлин, глядя в пол. Каждое слово давалось ему мучительно, Крисания едва угадывала смысл сказанного — голос его точно обратился в скрежет. — Ты чистая… Ты сказала, что будешь молиться за Айгера, который убил твою семью. Ты не отвернулась, когда узнала, что я… кто я. Ты даже Такхизис жалеешь… Это… это слишком. Рейстлин всё же посмотрел на Крисанию — в его лице было что-то от загнанного зверя, что-то дикое, но вместе с тем — бесконечно жалкое. Крисании захотелось немедленно утешить его, но она сдержалась. То, что он говорил… какое-то безумие! — Я не понимаю, как ты можешь… оставаться со мной таким. Ты уйдёшь, — признание, сделанное сиплым, бесцветным голосом, обречённо упало на пол, разбилось о деревянные доски. — Если бы ты была не столь чистой, то… «Вот оно что». Горло Крисании сжалось. Она не сразу смогла сказать: — Но ты остановился в последний момент. На это Рейстлин ничего не ответил, только закрыл глаза. Наверное, боялся увидеть на её лице отвращение и страх. Секунды шли — одна к другой. Крисания смотрела на Рейстлина, но по-настоящему не видела его — она пыталась принять решение, сделать выбор. «Он просит прощения, он откровенен… Но перед этим… Как страшно! Немыслимо! Рейстлин не понимает, насколько сильно я люблю его. И я… разве я могу сказать ему? Но если не сейчас, то когда ещё? И если скажу…» Мыслей и чувств были слишком много — они разрывали сердце и голову Крисании, пробегали по телу искрами. Что делать? Как решить? Нужно быть искренней: выбрать ответ независимо от того, что она знает, что неизбежно случится… «Я умру и оставлю его. Худший страх Рейстлина оживёт. Должна ли я сознаться в своём поступке сейчас? Но тогда… тогда боли станет ещё больше. Он будет винить себя за то, что получил магию таким образом. Он… он может отвернуться от меня, и я умру в одиночестве, в забвении. О, как я слаба! Как эгоистична… Я не лучше Рейстлина. Но сейчас… сейчас я не в силах признаться. Потом… я должна буду рассказать ему потом…» Это было не решение, а что-то лихорадочное, безумное, скручивающее Крисанию изнутри. Любовь. Потребность. Страх. Жажда. Слабость. Всё смешалось. Всё исчезло. Она порывисто взяла руку Рейстлина в свою, сжала крепко: — Посмотри на меня… пожалуйста. Маджере подчинился — даже не пытался скрыть, как боится её ответа, как зависим от её решения, её слов. — Я люблю тебя, — сказала Крисания, глядя в его колдовские, прекрасные глаза. — Я люблю тебя и не жду ответного признания. Я понимаю. Но если ты не поверишь в мои чувства… Она не продолжила. Слишком тяжело было произнести: «Ничто не будет иметь смысла» или «Нам лучше навсегда забыть о том, что мы могли обрести». Крисания не нашла слов, но их значение не вызывало сомнений, застыло в воздухе. — Милая, — нежно и взволнованно произнёс Рейстлин, казавшийся сейчас очень юным, бесконечно уязвимым. Он придвинулся к Крисании, поцеловал её в лоб. — Прости, прости… И она ответила, обнимая его, прижимаясь ближе: — Перенеси нас домой.