О зимней стуже и о летнем ветре

I

Переместившись в спальню, Рейстлин сразу же увидел Крисанию — она сидела на краю кровати и скользила гребнем по блестящим длинным волосам. Облачённая в тонкое белое платье девушка выглядела особенно хрупкой, невесомой. «О чём она думает сейчас? О том, что нам предстоит исполнить? О своём боге? Или, может… Обо мне?» Рейстлин обменялся с Крисанией тихими, нежными полуулыбками. Он подошёл к ней, ощущая, как по телу разливается что-то сладкое, будоражащее… Крисания была здесь. В его — их — спальне. Он вернул её. Едва не потерял, но всё же… «Те дни, которые Рейстлин провёл без Крисании, с ощущением, что она ушла навсегда, что если и вернётся, то ненадолго, ради миссии, во имя своего проклятого бога… Да, те дни казались бесконечными. Пустынными. Горькие, мрачные, отравленные воспоминаниями о потерянном счастье, они терзали Рейстлина вновь и вновь. Он не мог спать, есть, читать, проводить магические эксперименты. Словно в дурном, муторном сне он побывал на аудиенции у Такхизис, которая, кажется, просто хотела поразвлечься разговором («Какой-то ты скучный сегодня, Маджере. Ну хоть жрицу мне наконец приведи. Когда твои слуги её поймают?!»). И потом Рейстлин, не веря ни одному своему слову, отчитал Даламара за то, что тот всё ещё не нашёл Крисанию Таринскую. Глупость. Сплошная глупость. Рейстлин снова и снова видел перед собой Крисанию в тот момент, когда она осознала, что именно он собирался сделать, к чему хотел подтолкнуть её. Лицо Крисании, искривлённое ужасом и болью, преследовало его во снах и наяву. И эти слова… "Я тебе не верю". "Если я для тебя не просто игрушка". Сначала Маджере — в бесконечных разговорах с самим собой — ещё пытался твердить, что Крисания была несправедлива к нему, что он хотел лишь защитить её, что она зря отреагировала так бурно… Но с каждым новым повторением слова эти становились всё более абсурдными. Правда мучила Рейстлина, преследовала его. Правда рвалась наружу, кричала: "Признайся Крисании во всём, покайся, попроси прощения! Даже если она отвернётся от тебя, то хотя бы будет знать, зачем ты замыслил такое зверство". Рейстлин упрямился — гордость сковывала всё тело льдом, гордость шептала: "Разве можно настолько унизиться перед ней? Признаться в том, что отчаянно, панически боялся потерять её… кто она вообще? Разве ты не собирался пресытиться её телом и забыть? Ты можешь быть один. Ты столько лет был одинок — и ничего. А если ты отправишься к ней, то что случится дальше? До чего тебя доведёт эта девчонка?" На лбу проступала испарина, зубы скрипели о зубы. Рейстлин то и дело ловил себя на том, что бесцельно ходит по комнате. Или жуёт собственную губу, хотя это было ему вовсе несвойственно. Да ещё и Гракс каркал особенно тоскливо… И Тень как-то странно держался, точно осуждал Маджере. Да как он смел вообще! Рейстлин накричал на него один раз — куда-то пропала его любимая тёплая мантия, а потом вдруг вспомнил, что сам же сотворил из этой мантии плащ для Крисании… Проклятье! Ругательств не хватало — и на общем языке, и на эльфийском. В один из дней Рейстлин едва не сорвался: хотел проследить за Крисанией с помощью своих соглядатаев — птиц и мелких зверей, уже дал им задание… но отозвал прочь. Сам не знал почему. В этом не было никакой логики. "А в моём выпаде на поляне разве была логика? — насмехался над собой Маджере, сверля взглядом постепенно полнеющую луну. — Если уж решился на такое, следовало идти до конца". "Тогда ты бы потерял её безвозвратно. Никакие просьбы о прощении не помогли бы", — заметил внутренний голос. "Но разве я… действительно собираюсь просить?" Рейстлин мотал головой, тяжело вздыхал. Он ещё не принял решение. Но одно знал точно: если бы он пошёл до конца, Крисания никогда бы не вернулась. Горло пересыхало при таких мыслях. Ладони потели точно у глупого юнца. Хотя в юности Маджере не испытывал ничего подобного. Ни к кому. Никогда. Так, значит… И в один из мрачных вечеров, мало чем отличавшихся от других часов дня, Рейстлин не выдержал. Приказал гордости заткнуться, с сожалением подумал — в очередной раз — о том, что магия совсем не приносила облегчения, даже мечты о божественности казались какими-то тусклыми, припыленными… Запретив себе сомневаться, Маджере перенёсся в комнату Крисании на постоялом дворе. Сделал то, на что считал себя неспособным. …и она вернулась». Рейстлин вспоминал эту сцену сейчас, присев рядом и заворожённо глядя, как Крисания расчёсывает волосы. Она сказала тогда: «Я люблю тебя». Она не ждала ответного признания, просила лишь поверить ей… И каждый раз, когда Рейстлин думал об этом или о её нежном, но решительном: «Перенеси нас домой», сердце начинало стучать у него в горле, а кончики пальцев холодели. «Отрадно, что она считает башню домом… Хотелось бы дать ей возможность ходить везде самостоятельно, осмотреть всё. Она могла бы командовать слугами… Интересно, Крисания захотела бы этого? Но что касается чувств, её признания… не слишком ли?» Рейстлин самому себе не мог объяснить, что вкладывает в это «слишком». И он не шёл дальше. Отступал. Знал только, что теперь, когда Крисания вернулась, ему стало легче дышать, работа над усовершенствованным заклинанием, призванным на время заморозить Такхизис, пошла особенно быстро. Да и вообще владение магией, сознание собственного могущества вновь приносило привычную, спокойную радость. Всё казалось правильным. — О чём ты думаешь? — раздался мелодичный голос Крисании. Её вопрос вплёлся в звучавшую между ними тишину гармонично и легко. «Это ведь я её хотел спросить», — усмехнулся про себя Маджере. Такое совпадение мыслей, их явная сосредоточенность друг на друге приносили особое, ни с чем несравнимое удовольствие. Рейстлин больше не мог с ним бороться — только брать и отдавать. Тем временем Крисания склонила голову, вглядываясь в лицо Рейстлина, и во взгляде её была чистая нежность, искренний интерес. «Я не должен потерять этот взгляд». И Рейстлин знал, какого откровения она ждёт — не торопит, но всё же… «Я хочу, чтобы она услышала, чтобы знала... и осталась». — Если ты… — Маджере сглотнул. — Готова слушать сейчас, то я хочу рассказать тебе об Айгере, о том, что произошло. Крисания серьёзно кивнула: — Конечно, готова. И хотя Рейстлин думал о необходимости этого разговора уже несколько дней, с тех пор как Крисания вернулась в башню, начинать было сложно. Особенно если она станет смотреть на него столь внимательно, ожидающе… Крисания, кажется, поняла его волнение, сказала тихо, протягивая ему гребень: — Поможешь мне? Пока будешь рассказывать… — Хорошо, — ответил Рейстлин, немного удивлённый тем выходом, который она нашла, но обрадованный возможностью чем-то занять похолодевшие руки. Признался, усаживаясь так, чтобы находиться за спиной у Крисании: — Я расчёсывал маму пару раз… очень давно. Крисания поймала его руку, поцеловала кончики пальцев: — Значит, нужно только вспомнить. Маджере кивнул, забыв, что Крисания, смотревшая на пламя в камине, не могла видеть этого жеста. Он осторожно повёл гребнем по её и без того хорошо прочёсанным волосам — раз, второй, третий… — Когда-то я восхищался Айгером, простаивал сутками под окнами его дома, лишь бы он обратил на меня внимание, взял в ученики, — произнёс Рейстлин, глядя на деревянные зубцы гребня, на проходившие между ними смоляные волосы девушки. — Наверное… я до сих пор им восхищаюсь, — признался тихо, постепенно успокаиваясь, ощущая, что Крисания слушает, но не заставляет, не давит. Что она просто… есть. И вскоре слова полились потоком — одно за другим, а там — ещё и ещё. Рассказ Рейстлина получился сбивчивым, события путались между собой. Он говорил о годах ученичества, а потом вдруг — о той поре, когда только обнаружил в себе дар и стал развлекать фокусами соседских мальчишек, рассказывал подробно об испытании Такхизис и внезапно возвращался к первому убийству, которое совершил. Под аккомпанемент мерного дыхания Крисании Рейстлин поведал о том, как предал своего учителя, о роковом ужине, о смерти Айгера и его жены… Здесь волнение снова охватило его, мрачные воспоминания переплавились в леденящий страх: а если… если Крисания всё же не вынесет правды? Она сказала «люблю», но ведь в каждом «люблю» скрыта горечь будущей потери. «О, лучше бы она ничего не говорила!» Маджере отложил гребень. Не выдержав, развернул Крисанию лицом к себе, впился пальцами в её плечи, но тут же испугался, что причиняет боль — немного ослабил хватку. Нежность во взгляде Крисании теперь переплелась с тоской, с горечью. Она осторожно взяла лицо Рейстлина в свои ладони, провела по его скулам пальцами, шепнула: — Оплачь их, Рейстлин… ты не молишься, но… — Им это не поможет, — упрямо сказал он, прикрыв глаза, чтобы Крисания не начала стареть и умирать под его взглядом — не хотелось сейчас смотреть на неё в привычной манере. — Может быть, это поможет тебе, — откликнулась Крисания, высвобождаясь из хватки Рейстлина, прижимая его голову к своему плечу. Она обнимала Рейстлина, ласково гладила по волосам. Она ничего не говорила, но её тихая нежность звучала громче любых слов. «И я хотел сломать её… хотел!» Отвращение к себе затопило Рейстлина, он снова будто наяву услышал её искреннее «люблю». За что она любила его? Как это вообще возможно? Но Крисания просила поверить, и он пытался. Потому что иначе ему пришлось бы отпустить её, позволить уйти, а Рейстлин не мог… не хотел. Он так и не заплакал — слёзы вообще давались ему с трудом, да и были ли они необходимы? Рейстлин сомневался в рецепте Крисании. Однако он думал о прошлом — перебирал кровавые, изъеденные магией, покрытые чужими слезами осколки, отлично зная, что бессилен изменить уже случившееся. Но, может быть, там в будущем… если Крисания будет рядом, если продолжит смотреть на него с той же надеждой и нежностью, если не разомкнёт объятий, узнав о его главном плане… «Я должен стать справедливым божеством — таким, при котором мир преобразится. Идеала не достичь, однако… Чуть больше сострадания действительно не повредит. Иначе… иначе Крисания не останется со мной, иначе… Кхм, а это хорошая мысль… что если я, получив божественность, попрошу её помощи в управлении новым миром, передам ей все дела, где требуется участие и милосердие? Сделаю её не просто своей жрицей — на это она не пойдёт, я чувствую, знаю, но… кем-то большим. Разве она сможет отказаться от такого предложения, от возможности улучшить мир? И я… я ведь не собираюсь быть воплощением зла, подобным Такхизис. Я выше этого. Крисания поймёт, оценит. Главное — не испугать её раньше времени». Рейстлин так глубоко задумался о подобной возможности — «Став богом, я смогу удлинить жизнь Крисании. Она… будет со мной всегда, будет чувствовать себя нужной», — что не заметил, в какой момент девушка отстранилась от него. Крисания взглянула на Маджере с удивлением: — Знаешь, ты… выглядишь таким довольным. Он пожал плечами, несколько смущённый её прямотой и тем, как просто она считывала его эмоции. «Я не могу сказать ей сейчас, но чуть позже, когда мы убьём Такхизис… Крисания всё поймёт сама, и я обращусь к ней, объясню». Рейстлин выразительно взглянул на девушку, сжал её руку в своей: — Есть ещё кое-что, Крисания… о чём я хочу рассказать тебе. Кое-что очень важное. Однако… я сделаю это позже, хорошо? Маджере опасался, что, забыв о своей обычной деликатности, Крисания попробует узнать правду сейчас, что ему придётся изворачиваться, врать… или действительно — сознаться, разрушив ту хрупкую гармонию, которая сложилась между ними. Но Крисания вдруг взглянула на него очень серьёзно, кивнула понимающе: — Да. Я буду ждать… Я тоже расскажу тебе кое-что важное потом. Договорились? Тревога мгновенно охватила Рейстлина: «О чём это она? Крисания что-то скрывает?» Её голос звучал столь напряжённо… Странно. Подходящее объяснение никак не приходило в голову Маджере, но Крисания явно ожидала его ответа, и пришлось вытолкнуть изо рта: — Конечно. «И что это за тайны?! Какие у Крисании могут быть секреты от меня? Что-то, связанное с её богом? С другими жрицами?» Рейстлин знал: теперь загадка будет преследовать его неотступно. Если он хочет получить ответ, то должен признаться первым… «Не сейчас. Не сейчас. Теперь я желаю…» Он бы хотел поцеловать её сейчас, но не решился — Крисания казалась слишком погружённой в свои мысли. «Наверное, она намерена поскорее уснуть — и ладно». Рейстлин первым забрался под одеяло, ожидая Крисанию, готовясь отойти ко сну. Она не заставила себя долго ждать — нырнула к нему. — Ты снова вся ледяная, а ведь в комнате горит камин, — обеспокоенно произнёс Рейстлин, притягивая девушку к себе. Крисания ничего не ответила. Прижалась ближе — доверчиво, нежно. Шепнула: — Но ты ведь согреешь меня? Эти слова обожгли Рейстлина. «Я вижу намёк там, где его нет», — попытался он убедить себя, успокоить тело, уже готовое… От Крисании пахло мятой, её рука покоилась на его груди, и это ощущение близости, тепла растворяло все прочие мысли Рейстлина, заставляло думать только об одном. С момента примирения они лишь спали вместе — Рейстлин боялся отпугнуть Крисанию своим напором, случайно внушить ей мысль, точно он просил её вернуться только ради плотских забав. Сама девушка не торопилась — порой касалась лица или рук Рейстлина, могла обнять, но не больше. — Рейстлин… а ты ведь так и не потребовал оплаты… ну по магическому контракту, — вдруг сказала Крисания, чем изрядно его удивила. Рейстлин, мысли которого сейчас были далеки и от магии, и от любых возможных контрактов, ощутил досаду. Неужели Крисанию совсем не будоражит его близость? «Что если она… больше не хочет меня? Если никогда…» — Так вот, о чём ты думаешь, в нашей постели, — сказал Рейстлин и тут же смутился — вышло ворчливо, почти обиженно. — Я думаю о том, сколько всего знаю о тебе… каким видела тебя, — призналась Крисания. — Я… Что подсказало Рейстлину следующие слова? Лёгкая дрожь в её голосе? Или то, как её пальцы неосознанно сжали ворот его ночной рубашки? Это было что-то неуловимое, но бескрайне честное, враз растворившее ледяные мысли о том, что Крисания может больше не желать его, что его влечение отныне невзаимно. Действительно — губы Крисании были слегка приоткрыты, взгляд казался томным, жаждущим. И он… — Поцелуй меня, — сказал Рейстлин, понимая, что она тоже этого хочет. — Поцелуй… и магический контракт будет исполнен. С губ Крисании сорвался смешок: — И это всё? Рейстлин не ответил — надеялся, она и так поняла: если бы он знал, что ей противна мысль о поцелуе с ним, то не потребовал бы этого. Вообще ничего бы не взял. Потому что… Её губы коснулись его, и всё рассудочное исчезло. Крисания целовала Рейстлина нежно, медленно, смакуя, будто заново привыкая к той сладости, которую таил в себе желанный поцелуй. Маджере хотелось углубить ласку, подмять Крисанию под себя, раздеть… Но он ждал — заворожённый её нежностью, мягкостью, искренностью. И когда Крисания прервала поцелуй, отодвинулась на секунду и спросила с ноткой лукавства: — Ну что, я заплатила достаточно? Рейстлин усмехнулся: — Сомневаюсь. «Никогда не будет достаточно». Тем временем золотая магическая цепь контракта, связывавшая их, вспыхнула и исчезла. Но они не заметили этого, потому что, раздев друг друга — уже куда более порывисто, страстно, — снова увлеклись поцелуями. Какими сладкими были губы Крисании, как горячо она подавалась ему навстречу, притягивала ближе, зарываясь пальцами в его волосы, забываясь… Рейстлин проложил дорожку поцелуев по её шее, идеальным маленьким грудям, нежному животу. Кожа Крисании была бархатистой на ощупь, восхитительно гладкой и так хорошо пахла. Его член давно затвердел, но не хотелось отвлекаться на себя. Рейстлин шепнул пару магических слов, ослабляя своё возбуждение. Надеялся — Крисания не заметит, она терпеть не могла это колдовство. Но она всё поняла, конечно, сказала несколько сердито: — Ну зачем ты? Я же хочу… — И я, — признался Рейстлин, вновь приникая поцелуями к её животу, к выступающим тазобедренным косточкам. — Но сначала… попробую кое-что. Улыбнулся — надеялся, что вышло обещающе и соблазнительно, а не смущённо и нервно. Он хотел сделать это ещё до всего… до тренировок, дававшихся Крисании столь тяжело, до собственной безумной затеи, чуть не разлучившей их навсегда. Рейстлин тогда рассматривал рисунки в одной старой книге, представлял себя и Крисанию — его охватывало возбуждение, но он не был уверен, что справится, что Крисании будет так же хорошо, как той женщине на картинке. Открытый в беззвучном крике наслаждения рот, закрытые в неге глаза, рука, вцепившаяся в волосы мужчины, который приник к её женскому естеству. «Я справлюсь? Может… стоило показать Крисании рисунок?» Щёки Рейстлина вспыхнули: разве стала бы она смотреть на подобное? Наверное, сочла бы его ненормальным, раз он разглядывает откровенные картинки… — Рейстлин? — спросила Крисания, явно не понимая, почему он в нерешительности застыл над её животом. «Да уж… как глупо». — Сейчас, милая… Чтобы снова настроиться на верный лад, Рейстлин провёл между бёдер Крисании пальцами, собирая влагу, лаская нежные складочки. Она прерывисто вздохнула, слегка подаваясь вперёд, ожидая привычного продолжения — такая искренняя в своих желаниях. Это увлекло Рейстлина, заставило забыть о страхах и неуверенности. Он всё же опустился ниже, зарылся носом в чёрную курчавую поросль на лобке Крисании — аромат её возбуждения, смешанный с запахом цветочного мыла, был тут особенно силён. «Попробовать её на вкус… сейчас, немедленно». Он исполнил своё намерение с интересом учёного, с пылкостью любовника. И снова. И… — Рейст, что ты… Кажется, Крисания уже не раз обращалась к нему. Но её голос звучал скорее удивлённо, с ноткой смущения, чем недовольно. — Тебе нравится? — уточнил Рейстлин, приподнимаясь на локтях, ощущая её влагу на своих губах. — Да, но… разве… — пробормотала Крисания. И тогда Рейстлин, глядя ей в глаза, облизал губы — медленно, нарочито. Дыхание Крисании стало глубже. Не сразу, но она произнесла: — Ещё… …Рейстлин ловил каждый её стон, каждое движение, каждый крик, и почувствовав, что она хочет, но не решается схватить его за волосы, сам направил её руку к своему затылку. Сильнее. Крепче. Глубже. Быстрее. — Рейстлин! — Крисания кричала его имя и дрожала, пока волны удовольствия проходили по ней вновь и вновь. И он чувствовал себя победителем. Чувствовал, что весь мир уже лежит у его ног. Чувствовал, что… — Ты… — произнесла она слабым, ещё не принадлежащим ей голосом. — Как ты… хотел бы… скажи? Всё её нежное молодое тело горело лишь одним желанием: сделать и ему хорошо. И была у Рейстлина одна фантазия. Точнее — не одна, но сейчас… — Есть кое-что, — произнёс он. Как жарко становилось при мысли о том, что она согласна, что она хочет… Рейстлин поставил Крисанию на четвереньки, огладил спину, бёдра, пообещал: — Будет хорошо. И обернувшись, она улыбнулась — несколько смущённо, но доверчиво. Рейстлин знал, что ей нужно услышать. Это было правдой: — Ты прекрасна. Огонь во взгляде Крисании стал для него ответом. Она отвернулась и немного выгнулась, точно сама природа подсказывала ей, как им обоим будет лучше… «Моя», — промелькнуло в голове Рейстлина, когда он вошёл в Крисанию, когда обхватил её округлые бёдра, двигаясь всё быстрее, когда услышал, как она шепчет страстно, горячо, опаляя его и подчиняя себе: — Твоя… только твоя.

II

Крисания задумчиво скользнула пальцами по рукояти кинжала — мгновение назад Рейстлин накрыл его чарами невидимости. «Неужели мы и правда отправляемся к Такхизис?» Вчера, после того как кинжалы в последний раз поглотили свет полной луны, Маджере предложил Крисании повременить с финальной частью их плана. «— Крисания... — начал Рейстлин, но налетевший ветер вплёлся в его волосы, начал отчаянно трепать их, будто хотел помешать магу. Но его было не так-то просто сбить с толку. Рейстлин протянул руку, явно собираясь переместиться с Крисанией в кабинет и там спрятаться от назойливого ветра. Она же покачала головой: — Можем побыть здесь ещё чуть-чуть? — обняла Рейстлина, прижалась к нему, чтобы меньше мёрзнуть, чтобы стоять рядом с ним под глубоким ночным небом, полным блестящих звёзд. Пусть это лишь магия, но всё-таки… Губы Маджере изогнулись в кривой улыбке: — Решила вить из меня верёвки, милая? — Совсем немного. Рейстлин обнял её крепче, согревая, затем поцеловал в лоб — так, точно клялся в чём-то. Крисания поняла, что поверх её головы он смотрит на кинжалы, ещё лежавшие на алтаре. Теперь лезвия впитали всю нужную для убийства Такхизис мощь. При одной мысли об этом рот Крисании наполнился вязкой слюной. Она так и не смогла вернуться к тренировкам. Рейстлин спросил один раз, подчеркнул, что действительно беспокоится за неё… ("Ты должна будешь нанести удар быстро, чётко. Такхизис воспользуется любым нашим промедлением. Она не пощадит тебя!"). Но стоило Крисании подумать о том, чтобы вонзать кинжал в кого-то раз за разом… Нет уж, достаточно она практиковалась в этом мрачном деле. Справится и без дополнительных тренировок. Она отказалась, и Маджере больше не настаивал, хотя периодически смотрел на неё, нахмурившись. Вот и сейчас Рейстлин выглядел напряжённым. Он сказал наконец: — Нам необязательно отправляться к Такхизис завтра. Можем подождать… сколько скажешь. Вдруг ты всё же захочешь… Крисания быстро покачала головой: — Нет. Ощутила, как помрачнел Рейстлин при её отказе, какой цепкой стала его хватка. Он походил на дракона, охраняющего своё сокровище, обвившего хвост вокруг сундука с драгоценностями. "Он и есть дракон. Мой дракон..." — подумала Крисания, подняв руку и намотав на палец серебристую прядь его волос. Произнесла спокойнее: — Не нужно медлить ради меня, Рейстлин. Завтра — значит, завтра. Он хотел возразить, но Крисания вновь покачала головой. Приподнявшись на цыпочках, поймала взгляд его прекрасных золотых глаз: — Сколько бы времени ни прошло, я всё равно не смирюсь с тем, что стану убийцей. Я… думаю вновь и вновь о своей семье, о мире… о том, во что он превратился при Такхизис. И не могу… то есть я сделаю это, я должна. Но… Помолчав, добавила: — Чем скорее, тем лучше. И Рейстлин больше не стал спорить». Теперь же Маджере приступил к выполнению плана: связал Крисанию магическими путами и мысленно обратился к Такхизис. Жрицу пугал его отсутствующий взгляд и то, как крепко его длинные пальцы обвили посох. Угловатая фигура Рейстлина таила в себе болезненное напряжение, беспощадную решимость. «Есть ещё кое-что, Крисания… о чём я хочу рассказать тебе». О, Крисания знала, что именно он собирается ей поведать. Момент предстоящего откровения волновал её, потому что сулил выбор, который она уже сделала. «Я люблю Рейстлина, но Паладайн — мой бог. Несомненно». Крисания сжала руки в кулаки, вонзила ногти в ладони. Куда сильнее этого объяснения, её мучил другой откровенный разговор — тот, который она сама обещала Рейстлину. «Как я скажу ему, что ценой для возвращения его магии стала моя жизнь? И как я могу не сказать?» Раньше мысль о том, чтобы уйти от Рейстлина и умереть где-то в глуши, казалась вполне удачной. Но теперь… теперь Крисания знала: это будет слишком жестоко. «Я не могу его оставить. Не могу уйти без объяснений… и как же ему будет больно. Милый…» Мысли о грядущем развеялись, когда Рейстлин, выйдя из магического транса, впился в неё взглядом, произнёс резко: — Нас ждут. Пора. Крисания сделала шаг к магу, чтобы ему удобнее было положить руку ей на плечо — для перемещения. Она не ожидала лёгкого поцелуя в висок — короткая, быстрая ласка, случившаяся будто против воли Рейстлина, чьё лицо оставалось ледяной золочёной маской. Они больше не говорили. Все слова уже были сказаны. Оставалось только действовать. Сердце билось у Крисании в запястьях, голове, ногах. Даже успокаивающий аромат Рейстлина не помогал отделаться от этого шума, от ощущения, что вся она превратилась в огромное сердце, сжимающееся от будущей боли. Крисания молилась Паладайну. Она обращалась к нему очень много в последние дни, шептала: «Небесный Отец, скоро мы исполним твою волю. Не оставь нас своей милостью. Дай мне смелости, придай твёрдости моей руке, занесённой над Такхизис. Она изгнала тебя. Она лишила наш мир солнца, тепла, счастья… Она воплощённое зло. Так дай же мне силы думать только о её злодеяниях… уничтожить её! Небесный Отец…» Мгновение — и Крисания вместе с Рейстлином очутилась в ослепительно-белом мраморном зале. Жрица удивлённо охнула: она ожидала увидеть помещение в чёрных и алых тонах. Рейстлин говорил, что обычно Такхизис предпочитает мрачную обстановку, соответствующую её статусу. Но белый… «Ледяной. Бездушный», — промелькнуло в голове у Крисании. Мороз пробежался по телу. Из белесой дымки, закрывавшей тронный зал, к ним вышла Такхизис — сегодня она выглядела под стать своему тронному залу: длинные светлые волосы струились по плечам и спине богини, синие глаза горели безжалостным холодным огнём, по белоснежной коже каплями была разбросана голубая чешуя. Довершало картину бело-синее платье, изящно струившееся по фигуре Такхизис. Заметив её, Рейстлин слегка склонил голову: — О, Тёмная госпожа, не ожидал, что вы выйдете ко мне навстречу. Какая честь! — Цени, — усмехнулась Такхизис и кинула оценивающий взгляд на Крисанию. — Что же, вот мы и встретились, избранная Паладайна… Казалось, Такхизис не сделала ни шага к Крисании, но вдруг оказалась совсем близко. Пальцы богини впились в её подбородок. На Крисанию пахнуло холодом — Такхизис точно явилась из морозной пустоши. И в этот момент Рейстлин, усиливая свои чары с помощью мощи посоха, начал читать заклинания. Алый свет вдруг поглотил Такхизис, пронзил каждую частичку её тела, заставляя застыть, удерживая на месте. Богиня успела лишь издать странный возглас: то ли удивилась, то ли возмутилась… «Представляю, как она поражена!» Не теряя времени даром, Рейстлин с помощью других чар освободил руки Крисании и сделал кинжал, который она сжимала за спиной, видимым. Этой секунды, когда Маджере не контролировал заклинание заморозки, наложенное на Такхизис, хватило, чтобы богиня шевельнулась — не сбросила колдовство полностью, но всё же… — Крисания! — окрикнул девушку Рейстлин, призывая её действовать. Судя по тому, что на его лбу уже выступила испарина, удерживать Такхизис под чарами было очень сложно. «Она наверняка сопротивляется и всё же кажется такой спокойной…» Крисания занесла кинжал, стараясь не смотреть в лицо своей жертве. «Это Такхизис. Богиня тьмы. Она едва не уничтожила наш мир. Она заслуживает смерти. Я… столько сделала, чтобы убить её… чтобы вернуть Паладайна». «Крисания, — вдруг прозвучал мелодичный женский голос у жрицы в голове. — Крисания… посмотри на меня». «Такхизис», — поняла девушка, удивляясь тому, что голос был таким нежным, вкрадчивым… в нём слышалась боль. Крисания словно оказалась в доме у одного из своих страждущих — может быть, даже рядом с постелью, на которой лежал кто-то несчастный, терзаемый болезнью. И подчиняясь велению сердца, давней привычке, Крисания встретилась взглядом с Такхизис. Странно… сейчас жрица не могла сказать, какого цвета глаза Тёмной богини. Тёмные? Светлые? Да это и не имело значения. Главное — глаза Такхизис показались Крисании древними озёрами, на дне которых можно было найти ответы на все загадки мира. Главное — во взгляде богини сквозила жгучая, неизбывная тоска. Одиночество, которое раскололо душу Крисании на части. Убить кого-то, кто так страдает… Нет. Немыслимо. Крисания, сама того не осознавая, вздрогнула, опустила кинжал… Кажется, Рейстлин кричал что-то — отчаянно, почти безумно. Кажется, он, бросив посох, с несвойственной ему прытью подбежал к Крисании и сжал её руку, всё-таки нанося удар. Совсем как в тот раз на первой тренировке… — Нельзя, — пробормотала Крисания, понимая, что не может в этом участвовать, что и Паладайн, и Рейстлин, и её наставницы-жрицы зря возложили на неё свои надежды. Боль, жившая в мудрых глазах Такхизис, точно вошла в сердце Крисании, отгородила её от мира, запутав мысли, смутив душу… пробуждение пришло яркой вспышкой — другая боль, уже не душевная, а физическая, разорвала тело жрицы. Живот Крисании обожгло, потом сила — магия, конечно, магия — оторвала её от пола, точно пушинку, отбросила… Видимо, в стену, потому что на этот раз боль пронзила голову и спину… — Про… — пробормотала Крисания, чувствуя, как тьма застилает её разум, забирает страдания, уводит прочь. Крисания ещё столько всего хотела сказать, объяснить Рейстлину, почему не справилась, обратиться к Небесному Отцу, но сил не осталось. И мир исчез.

***

Всё произошло так быстро. Точно в кошмарном сне… Рейстлин удерживал Такхизис на месте, ощущая, как тают его силы, как сходит на нет мощь посоха. А Крисания всё не решалась ударить богиню кинжалом. «Проклятье! Если она будет так медлить, то…» — Крисания! Скорее! Его окрик не помог. Волнение попыталось скрутить Рейстлина, подчинить себе, но он отбросил прочь это неуместное чувство. Ничто не имело значения, кроме… Рейстлин ринулся к Крисании, сам направил её руку, заставил горячую алую кровь — значит, и у богов она такая, обычная — течь из тела Такхизис. Рейстлин успел призвать свой кинжал, воткнуть и его в Такхизис — вот только не в сердце, как намеревался, а куда-то в плечо, потому что богиня разрушила чары Маджере, отклонилась, одновременно отбросив его на пол, сделав ещё что-то... с Крисанией. Рейстлин больно ударился, но тут же подскочил — тело, не привыкшее к подобному обращению, ломило, призывало обратить на себя внимание… Плевать. Не до того. «Крисания? Что с Крисанией?» Он не сразу нашёл её взглядом — мысли лихорадочно бились в голове, их план провалился или всё же нет, хватит ли удара в плечо, в свитке ничего о том не говорилось, — а когда наконец увидел, то судорожно вздохнул, кинулся вперёд… Крисания лежала у стены — застывшая, будто уже бездыханная. «Нет! Нет!» В горле пересохло, когда Рейстлин заметил, что живот Крисании вспорот, что рана светится магическим алым огнём — чары будто поедали девушку заживо. — Нет… Рейстлин опустился перед ней на колени, вгляделся в бледное, столь дорогое ему лицо. Кажется, она ещё дышала… Да-да, а значит… Где-то там у него за спиной была Такхизис, но он не мог думать о ней. Он знал только, что должен спасти Крисанию, что если она умрёт, то победа не будет иметь никакого смысла, что… Руки тряслись, точно у юного подмастерья, осваивающего первое заклинание. Дыхание сбилось. «Нет. Нет. Я должен сосредоточиться. Должен». Он начал читать заклинания, осознавая, как скудны сейчас его силы, как много мощи он потратил на Такхизис… В груди стал зарождаться кашель — мерзкий, обременительный. «Пустая трата времени. Я не могу…» Пытался сопротивляться, но всё равно закашлялся, проклиная себя за промедление… — Ну-ну, не ругай себя, Рейстлин, — вдруг раздалось за его плечом. Маджере оглянулся и увидел, что Такхизис, как и Крисания, лежит на полу, истекая кровью. Только, в отличие от жрицы, богиня была в сознании. — Любые чары тут бессильны — она обречена, — усмехнулась Такхизис, окунув руку в собственную кровь и отстранённо рассматривая её. Только теперь Рейстлин обратил внимание на то, что из тела богини текла не только кровь. Ало-чёрная зловещая субстанция струилась из её ран и поднималась в воздух каплями, которые затем притягивались друг к другу, постепенно образовывая над богиней шар. «Воплощённая божественная сила, — понял Рейстлин. — Магия высшего порядка». От магии Такхизис пахло чем-то удушливо сладким — манящим и отвратительным одновременно. Рейстлин тяжело сглотнул, возвращаясь взглядом к Крисании. Он устроил её голову у себя на коленях, руку девушки сжал в своих пальцах и начал читать заклинания. Неважно, что говорит Такхизис. Нельзя её слушать. «Я спасу Крисанию. Конечно, спасу». Но чары Рейстлина точно натыкались на неведомую преграду, рассыпались на крохотные частицы… «Что это?! Почему…» Отчаяние подступало, сжимало горло крепкой хваткой, проходило по телу нервной дрожью, заставляло обкусывать губы до крови, выдирать собственные волосы… и не замечать этого. — Я же говорю: напрасно стараешься, — сказала Такхизис устало, с несколько разочарованной интонацией, точно её раздражало то, что приходится повторяться. — Она уже умирала, Маджере. До того, как вы пришли сюда. — Что… — слабые золотистые искорки, игравшие на пальцах Рейстлина, погасли. Он снова посмотрел на Такхизис. «А она будто совсем не удивлена моим предательством... Странно. И не пытается сопротивляться надвигающейся смерти, не зовёт слуг… Да и что насчёт белого бога? Крисания так верила, что он появится! Видимо, напрасно…» Рейстлин обдумал бы всё это намного тщательнее, если бы у него было время, если бы дыхание Крисании с каждой секундой не становилось всё тише, невесомее. — Ты потерял магию не так давно… верно, мальчик мой? — спросила Такхизис тем временем. — Ты был в отчаянии, но жрица нашла способ… думаешь, у подобных ритуалов нет цены? Как считаешь, чем она пожертвовала? В последнем вопросе богини было столько яда… и ответ. Даже глупец понял бы, на что она намекала. А Рейстлин Маджере никогда не считал себя глупцом… до этой минуты. Холодный пот прошиб его. Руки превратились в безвольные плети. Нет. Нет. Не может быть. «Ложь!» Но он чувствовал. Понимал. Знал. Воспоминания нахлынули бурным потоком, лишь увеличивая ужас, охвативший Рейстлина. Вот Крисания спрашивает, сможет ли он жить с ней в маленьком доме без магии. И потом она же плачет, когда они говорят о ребёнке, которого у них никогда не будет… И то, как она всё время мёрзла… «Я тоже расскажу тебе кое-что важное потом. Договорились?» «Так значит… Нет. Нет. Она не могла! Нет…» — Ну хватит прятаться от правды, Маджере, — произнесла Такхизис, чей голос теперь звучал совсем сипло, почти безжизненно. — Жрица умирает. Мои чары усилили то проклятье, которое она взяла на себя, отдав тебе магию. Ещё пара минут — и всё будет кончено. Рейстлин судорожно огладил лицо Крисании, он шептал восстанавливающие заклинания, надеясь, что Такхизис ошибается, но эти попытки были тщетны. Чары не доходили до девушки, растворялись, окрашивая воздух розоватой дымкой. У Рейстлина почти не осталось сил. Возможно, Такхизис говорила ещё что-то… Неважно. «Как ты могла? Как ты…» — Рейстлин смотрел только на Крисанию, оглаживал её щёки и лоб, касался пальцами пересохших губ, точно надеялся, что ответ скатится с них, ляжет ему в ладонь. Но ответ уже был, мучил, терзал… «Я люблю тебя». «Она любит меня… и она умрёт. Умрёт… оставит меня одного… А я… я стану богом… — взгляд Рейстлина на секунду скользнул к большому ало-чёрному шару, разросшемуся над Такхизис. — Но смогу ли я воскресить Крисанию? Достаточно ли для этого божественной силы? Если я попробую завладеть силой сейчас, то хватит ли у меня времени, чтобы потом спасти её?» Мысли наслаивались одна на другую, сплетались в голове Рейстлина в тугой канат — слишком много рисков, слишком много: «А если». И чувства… сколько же было чувств! Злость, ведь Крисания обманула его, промолчала… Восхищение, потому что она оказалась такой сильной — намного сильнее, чем он привык считать. Страх потерять её, больше никогда не услышать её голоса, не увидеть её улыбки, не почувствовать её прикосновения. «Ты не должна была! Ты… Почему ты не сказала мне, какова цена?!» Одно — главное — чувство звучало громче остальных, рвало душу Рейстлина, путало мысли, заставляя отбросить прочь всё логичное, рациональное, всё, чем он привык жить и что считал основным, незыблемым… Это чувство побуждало действовать, вело, придавало сил его измученному магией телу. Ведь выход был. Такой очевидный. Такой невероятный. «Божественная мощь победит проклятье, вернёт мне Крисанию. Наверняка. Точно». Нужно только… Рейстлин прижал Крисанию к себе — она была смертельно холодна, она уже почти ушла от него. Обнимая её одной рукой, второй он потянулся к шару — воплощённой божественной силе. Рейстлин сплетал заклинание на ходу, лихорадочно, вкладывал в эти чары всё, что чувствовал к Крисании, всё, отчего так болело сердце. И шар дрогнул, устремился ему навстречу… Мгновение Рейстлин колебался: «Поглотить силу самому или отдать Крисании? Если я заполучу эту мощь, то успею…?» Он не знал. «Что если я впаду в длительный сон, пока моё тело будет принимать силу?.. Для Крисании такое промедление станет смертельным». Он скорее не подумал об этой вероятности, а ощутил её — всем сердцем, всем телом. «Нет. Нет. Нельзя допустить… Жить. Она должна жить. Крисания!» Подчиняясь воле Рейстлина, шар коснулся груди Крисании, заискрился, а затем точно растёкся по её телу, вплетаясь в каждую частичку её кожи, в самую её суть. Ало-чёрные нити обвили девушку и стали растворяться, истончаться, пока совсем не исчезли. Рейстлин тяжело сглотнул. Отвёл волосы, упавшие ему на глаза. Кажется, дыхание Крисании стало более ровным, глубоким, на щеках заиграл лёгкий румянец… Рейстлин поцеловал Крисанию в лоб — легко, нежно. Колкая мысль пронзила разум: она запретила ему колдовать над ней, а он, кажется, превратил её в богиню. «Получилось ведь?.. Но что теперь будет?» — Хороший вопрос, мальчик мой. Чья-то рука — Такхизис, конечно, то была Такхизис, о которой он совсем забыл, которую считал мёртвой, ведь иначе быть не могло, ведь её сила теперь жила в Крисании… верно? — легла на плечо Рейстлину. Поглощённый переживаниями за Крисанию, взбудораженный собственным безумным решением он не услышал шагов. И теперь вздрогнул, резко обернулся, едва не вскрикнул от изумления… Глаза Такхизис были золотыми, со зрачками в виде песочных часов. И Рейстлин не заметил, как утонул в них.