О зимней стуже и о летнем ветре

Примерно за тысячу лет до того, как Крисания оказалась на костре в первой главе

I

Золотые солнечные лучи, прорезая воздух, вплетались в светлые кудри мальчика, касались его длинных тёмных ресниц. Глаза он закрыл, но не было никакого сомнения в том, что они ясно голубые — под цвет безбрежного неба над его головой. Руки незнакомец закинул на затылок, ноги наоборот широко, по-хозяйски раскинул в стороны. Босые ступни щекотала зелёная трава. Мальчик явно чувствовал себя хорошо. Видимо, устав сидеть, упал на спину, закрыв веки ладонью, издав лёгкий смешок. Этот смешок привёл Такхизис в чувство. Что за глупый звук! И что за неслыханная дерзость — прийти на её поляну и лежать тут, точно он… Она не могла сходу подобрать сравнение. Конечно, высшей властью обладали боги, особенно — как верила Такхизис — богиня Лиара, однако сравнивать какого-то мальчишку с богами, значит, чрезмерно льстить ему. А он просто… просто… «Наглец!» — возмущённо подумала Такхизис, делая шаг вперёд. И ещё один. И ещё. Пока не оказалась рядом с мальчиком, пока не закрыла своей небольшой фигуркой солнечный свет. Только тогда наглец отвёл ладонь от лица, открыл глаза и сказал: — О! Голос у него оказался нежный, мелодичный. Такхизис раньше и подумать не могла, что у мальчиков могут быть такие голоса. «Показалось?» Но мальчик заговорил, и стало ясно, что у него правда удивительно красивый голос. — Ты кто? — спросил он, явно не собираясь вставать и приветствовать Такхизис, как полагается. «Может, он тоже из княжеской семьи? Как-то узнал меня?» Такхизис едва не почесала лоб в задумчивости, но тут же одёрнула себя — гувернантка бы заругала за такой жест… да и жрицы в храме посмотрели бы с неодобрением. А Такхизис так хотела доказать, что достойна стать одной из них… — Ты немая? — нахмурился мальчик, и Такхизис поняла, что молчит слишком долго. Просто… глаза у незнакомца оказались вовсе не голубые, а тёмные, почти карие. И было что-то в его взгляде… «Какая глупость. Что это со мной?» — Я Такхизис, вторая дочь князя Даогена Макгрейва, — сказала она, собравшись с мыслями, стараясь звучать холодно, с достоинством. — И я вовсе не немая. Очень неучтиво с твоей стороны придумать такое. Мальчик хмыкнул. Наконец присев на траве, ответил ей в тон, явно передразнивая: — Очень неучтиво с твоей стороны говорить мне «ты», княжеская дочь. И улыбнулся ей — с вызовом, нахально, но… красиво. Разве мальчики могут быть настолько красивыми? — Ты первый начал! — выпалила растерявшаяся Такхизис. Он сбивал её столку. Он был неправильным. «Надеюсь, он хотя бы полудракон, — подумала она. — Ну то есть, конечно, он должен быть из наших… разве возможно, чтобы человеческий мальчик оказался вот… таким?» Тем временем мальчик похлопал по траве рядом с собой: — Садись, Такхи. — Не называй меня так! — тут же рассердилась Такхизис. Этим дурацким огрызком имени её кликала старшая сестра Айла. Ужасно раздражающе! — Как тогда? — беззлобно поинтересовался мальчик. — Только не говори, что нужно звать тебя полным именем, княжна. Это слишком длинно для маленькой девчонки вроде тебя. Такхизис не удержалась и показала ему язык. Правда, почему-то всё же села рядом с ним. Не собиралась ведь… Солнце блестело на тонких золотых чешуйках, раскиданных по её рукам, било по глазам. — Я буду звать тебя Изис, — вдруг сказал мальчик, протянув ей ладонь. — А я — Дайн. Вообще-то Паладайн, но это имя для какого-то старика… Не находишь? И Такхизис согласилась — пожала его тёплую, приятную на ощупь руку. Даже не спросила, что Дайн делал на её любимой поляне. Он казался свободным, беззаботным и очень честным. Такхизис просунула руку в потайной карман на юбке и достала особенно красивый камешек, найденный сегодня — алый с белыми прожилками, ей хотелось показать Дайну своё сокровище.

***

За тот час, что Такхизис провела на поляне с Дайном, она узнала много важного: он тоже любил собирать красивые камешки и у него даже была деревянная шкатулка с такими сокровищами; он совсем не ел сыр и не понимал, как другие его едят; в будущем он хотел стать великим мореплавателем, потому что «имя Дайн для этого очень подходит». Уже вечером, когда служанки готовили Такхизис ко сну, она вдруг осознала, что не спросила, из какой Дайн семьи; действительно ли он наполовину дракон, как она подозревала; сколько ему лет; давно ли он живёт в их княжестве. «Как нелепо! Об этом надо было узнать в первую очередь», — вздохнула Такхизис и тут же ойкнула: одна из служанок сильно дёрнула её волосы гребнем. — Без рук хочешь остаться?! — возмутилась Такхизис, копируя интонации отца. Девушка охнула, заизвинялась. Она, конечно, была из людей. Папа говорил, что раньше драконам чаще всего прислуживали полудраконы, а до этого… « — Драконы были слугами других драконов? — не поверила Такхизис. — Как же так… Отец грустно улыбнулся: — Давно, милая, очень давно. Во времена детства твоего прадеда... Тогда в нашем мире ещё не появились люди, земля принадлежала только драконам, посему всю работу и выполняло наше племя. Такхизис тяжело вздохнула, как делала всегда, когда речь заходила о временах без людей. Давних и прекрасных. Такхизис в такие моменты ощущала острую обиду: почему отец взял в жёны её мать — человека? Почему не уговорил выйти за него одну из оставшихся драконниц — хотя бы свою младшую сестру Вейру? Такхизис не смела спросить. Отец гладил её по волосам, думая о чём-то своём. Возможно, тоже — о своей жене, прикованной к кровати, слабой и жалкой?» — Он вчера снова ходил к ней, — заявила Айла, старшая сестра Такхизис, вбежав в комнату и жестом выгнав прочь служанок, чтобы не подслушивали — всем известно, что людям только дай волю посплетничать. Такхизис была бы рада не понять, о ком говорит сестра, но к сожалению, хорошо это знала. «Пару месяцев назад Айла разбудила Такхизис среди ночи и с заговорщическим видом, жестами показывая, что нужно не шуметь, повела её к материнской спальне. Такхизис сразу не понравилась затея Айлы — она пыталась вырвать руку из цепкой хватки сестры, но Айла всегда была сильнее неё. И потом… Такхизис, направляемая Айлой, оказалась прижата к деревянной двери, из-за которой слышались стоны. Сначала Такхизис показалось, что кто-то страдает, мучается, но потом она осознала, что голос женщины — матери, конечно, то была их мать — полнился удовольствием. Такхизис не знала, почему мать так стонет: точно животное, точно… Это было гадко. «Наверное, так могут только люди», — с отвращением подумала она и резко дёрнулась от двери, сшибая Айлу. — Ты, ты же поняла, что они там делают? — горячим, чересчур нервным шёпотом спрашивала преследовавшая её Айла, глаза которой горели нездоровым блеском. — Не надо, не говори! — закричала Такхизис, закрывая себе руками уши. Они стояли в коридоре, не добежав до своих спален, расположенных в детском крыле замка, и кричать было не лучшей идеей. Айла быстро зажала Такхизис рот рукой, шепнула: — Ну ты даёшь, Такхи! Это же так интересно…». В ту ночь двенадцатилетняя Айла рассказала Такхизис такое, что последняя отчаянно пыталась забыть. Не получалось. Тем более, когда Айла бесцеремонно напоминала об этом. — То, что ты подслушиваешь, это гадко, — пробормотала Такхизис. — Да, я только иногда хожу, — отмахнулась Айла. — Любопытно же… Она, кажется, опять в тягости. Такхизис пожала плечами, надеясь закончить мучавший её разговор. Всё та же Айла, поговорив со слугами, подсчитала, что за тринадцать лет брака их мать девять раз производила на свет детей — полудраконов. Однако выжили только Айла — первенец князя — и Такхизис, остальные рождались слишком слабыми и умирали через пару часов. У Такхизис были смутные воспоминания о том, что когда-то мать выходила из спальни, вроде даже играла с дочерями в саду. Кажется, полную фигуру женщины облегало белое платье, она кружила Такхизис на руках и смеялась — робко, но искренне, с её длинными рыжими волосами играл ветер. Кажется, мужчина — высокий, мощный в плечах, покрытый зелёной чешуёй, переливавшейся на солнце — ворвался в сад и выхватил Такхизис из материнских рук… «Тебе нельзя так играть с ней! Она слишком тяжёлая! Ты должна беречь себя, знаешь же». И кто-то плакал. Мать? Айла? Сама Такхизис? Такхизис мотнула головой. Хотелось не помнить. Хотелось спать. Но Айла ждала какого-то ответа, и Такхизис пробурчала: — Ну понесёт и понесёт, нам-то что. Всё равно никто не выживает. Против ещё одной сестры Такхизис бы не возражала. Здорово было бы, если бы новая малышка интересовалась не всей этой любовной чепухой, на которой помешалась Айла (она могла без конца рассказывать Такхизис, кто из их знакомых влюбился, и кому из драконов или полудраконов приглянулась она сама), а чем-то достойным… например, служением Тёмной богине Лиаре. «Какая же Лиара прекрасная! И когда я уже увижу её?» — подумала Такхизис. Лиара была совершенством, и Такхизис по-настоящему желала только одного: вырасти и быть её жрицей, лучше всего — одной из избранных. Айла ещё что-то говорила, но Такхизис больше не собиралась её слушать. — Всё, уходи. Мне завтра на раннюю службу, я буду спать, — заявила Такхизис, забираясь в кровать. — Ты такая скучная, — показала ей язык Айла. — Хоть бы влюбилась в кого… разве нет среди твоих друзей из храма кого-нибудь симпатичного? В зелёных глазах Айлы заплясали искорки, она откинула назад свои пышные рыжие волосы — совсем не такие, как у Такхизис — и повторила глупый вопрос: — Ну, скажи-скажи, неужели никто тебе не нравится, Такхи? Айла уже почти залезла в кровать к Такхизис, чего никак нельзя было допускать, ведь тогда сестра решит остаться подольше и снова начнёт болтать. Ужасно. — Хватит меня так называть! — закричала Такхизис, со всей возможной силой спихивая Айлу вниз. — Всё, уходи. — Ты злюка, больше ничего тебе не расскажу, — сердито выплюнула Айла, потирая ушибленную спину. Такхизис же чувствовала себя такой довольной: редко когда ей удавалось победить Айлу в битве. И, конечно, извиняться Такхизис не собиралась. Она проводила сестру взглядом, усмехнулась, когда та демонстративно хлопнула дверью, затем позвала служанку, чтобы та погасила свечи. В кромешной темноте, гладя россыпь чешуек на собственных руках, Такхизис постепенно выкинула из головы и Айлу, и мать с отцом, и возможную новую сестру… Такхизис готовилась произнести молитву, обратиться к своей богине перед сном, но вдруг перед её внутренним взором встал Дайн. Как он искренне улыбался. Как слегка склонял голову набок, слушая её. Как перебирал пальцами в воздухе, когда не мог сразу подобрать нужные слова. «Лишь бы он оказался полудраконом, — мысленно взмолилась Такхизис. — Как было бы замечательно!» …Её надежды не сбылись. На самом деле, в том не было ничего удивительного: там, на поляне, Такхизис не заметила на теле Дайна ни одной чешуйки. Она, конечно, твердила себе, что чешуя может быть закрыта одеждой, однако и сама верила в это с трудом. И теперь… теперь, когда она стояла у одной из скамей в храме, и разбрасывала лепестки чёрных и белых роз, правда о Дайне — столь очевидная, пугающая — раздражала и расстраивала её. То была проводимая раз в месяц общая служба в честь Белого бога Дариэля и Тёмной богини Лиары. Белые и чёрные жрецы сегодня читали молитвы по очереди. Первые превозносили дар жизни, вторые напоминали о величии смерти. Речи вторых казались Такхизис исполненными особого достоинства. Она слушала их внимательно, жадно, хотя за год почти каждодневного посещения храма не раз уже внимала подобным словам. Многие говорившие сегодня были её уважаемыми наставниками. И Такхизис чувствовала себя счастливой от того, как близко стояла к таким великим драконам и полудраконам, осенённым благосклонностью самой богини. Тот экстаз, который бился в хрупком теле Такхизис, поколебался, почти растворился, когда она увидела в сводном хоре юных воспитанников храма его. Дайна. Он стоял рядом с несколькими человеческими девчонками в белых одеждах. И сначала Такхизис просто удивилась тому, что Дайн, которого она раньше не видела среди воспитанников, вдруг попал в хор. Но потом… потом ей в глаза резко бросилась его компания. Эти человеческие девчонки. Конечно, никакой полудракон не стал бы долго находиться в подобной компании. Вот там — во втором ряду хора стоят пятеро полудраконов: две девочки и три мальчика, все знакомые Такхизис. Рядом с ними — одна человечка, предусмотрительно выдерживающая дистанцию. Вот это было правильно. Нормально. Задумавшись, Такхизис так сжала лепестки в кулаке, что они помялись и стали выглядеть совсем не празднично. Она тут же укорила себя за такой проступок. Это не понравилось бы богине. «Но Дайн… неужели он человек?» Такхизис разбрасывала оставшиеся лепестки резко, почти кидалась ими и тут же призывала себя к порядку, сама не понимая, почему её разочарование настолько сильно, настолько болезненно. Тем временем хор исполнял псалмы, в которых славил союз Дариэля и Лиары — любовь, объединяющую двух богов-драконов в вечности, дающую им силы, чтобы справедливо править миром. И чистый, сладостный голос выделялся среди прочих, уводил слушателей за собой. «Дайн». Такхизис не сразу заметила, что смотрит на него, не отводя глаз, даже после того как заподозрила его в ужасном. Белые одежды шли ему — подчёркивали его складную мальчишескую фигуру. И его тёмные глаза горели таким счастьем… «Он любит своего бога, как я — богиню. Он понимает…» Сердце Такхизис сжималось от непонятной ей, пугающей боли. И мелодичный голос Дайна лишь усиливал страдания девочки. Сразу после службы она, как было заведено, подошла к отцу и сестре. Айла, явно недовольная тем, что пришлось идти в храм, всё же нарядилась в одно из своих лучших платьев — тёмно-зелёное, с золотой вышивкой, так дивно шедшее к её изумрудным глазам и маленьким чешуйкам того же цвета, рассыпанным по её щекам и шее. Такхизис всегда немного завидовала Айле из-за этого: она цветом чешуи пошла в отца, а сама Такхизис — в деда. Отец сегодня выглядел довольно благодушным — по его меркам, конечно. В своей неосновной форме, напоминающей человеческое тело, князь Даоген Макгрейв всё равно казался великаном — как и другие его сородичи-драконы, пришедшие в храм, он значительно возвышался над толпой людей и смотрел на них со снисходительным безразличием. Золотые глаза отца — вот тут Такхизис повезло, она унаследовала эти янтарные, завораживающие очи — вспыхнули теплом, когда он заметил Такхизис. Он протянул мощную руку, венчавшуюся острыми когтями, и поддел Такхизис за подбородок, заставляя поднять голову: — Ты сегодня хорошо служила богине, но в конце задумалась о чём-то. Взгляд отца был пристальным, беспощадным. На мгновение Такхизис стало не по себе: «А вдруг он узнает, что меня встревожило? Вдруг поймёт… про Дайна?». Но внезапно вспомнилась та ночь у материнских покоев, всё, рассказанное Айлой… И ведь тогда стонала не только мать. Отец, достойный князь Макгрейв, тоже издавал животные звуки, которые сейчас наполнили голову Такхизис, придали ей злобы и сил. — Я познакомилась с мальчиком недавно, — сказала Такхизис резко, внутренне поражаясь собственной неожиданной храбрости. — И он оказался… человеком. Он пел сегодня. Отец убрал руку от её лица. Затем неосознанно провёл тонким языком по клыкам, показавшимся в щели рта. — Вот что. Такхизис ждала продолжения, но больше отец ничего не произнёс. Айла же смотрела на Такхизис широко открытыми глазами, ясно давая понять, что позже закидает её вопросами. В отличие от отца и остальных драконов, у Айлы, как и у других детей от смешанных браков, были брови, и теперь они картинно взлетали вверх — снова и снова. Возможно, сестра хотела, чтобы Такхизис сбилась и расхохоталась прямо перед отцом. Не на ту напала. Вдруг отец слегка склонился к Такхизис, произнёс тихо: — Не думай обо всём этом сейчас, дочь. Знаешь… Его голос стал ещё тише, сильно согнувшись, он почти шептал Такхизис в ухо. — Твоя мать, возможно, подарит мне наследника в начале следующего года, — его глаза сверкнули предвкушением, точно он действительно верил, что жена способна дать жизнь здоровому ребёнку. — Навести её сегодня. Развлеки. Только не утомляй, ей нельзя волноваться. Так хорошо знакомая Такхизис фраза «матери нельзя волноваться» прошлась холодком по позвоночнику. Такхизис кивнула: она ненавидела подобные визиты, но, конечно, намеревалась исполнить отцовскую просьбу… Пусть он и странный порой, однако очень хороший, раз так заботится о своей почти бесполезной жене.

***

Мысли об отце и матери, а также короткий визит в комнату, в которой воняло лекарственными травами и чем-то тяжёлым, кисловатым, от чего хотелось расстаться с завтраком, отвлекли Такхизис от её беспокойства из-за Дайна. Но уже через день сложные чувства вернулись — Такхизис встретила нового знакомого на ступенях Двуликого Храма: одного из немногих посвящённых и Тёмной богине Лиаре и Белому богу Дариэлю. Именно сюда Такхизис ходила каждый день на пару часов ради приобщения к атмосфере храма и обучения. И она сама не знала, рада ли тому, что Дайн — очевидно — теперь тоже посещал храм с такими целями. Правда, знания перенимал от белых жрецов. Белые одежды воспитанника делали Дайна старше, будто выше. «Разве могут помочь одежды, если он человек!» — с горечью подумала Такхизис, а Дайн уже приветствовал её: горячо, с искренней улыбкой да ещё и звал тем сокращённым именем, которое сам придумал. — Изис! Как хорошо, что ты здесь! Что же в этом было хорошего? Ну то есть не вообще, а для него… Такхизис, заставив себя примерить самое ледяное выражение лица, гордо прошла мимо Дайна. Он подвёл её. Он был виноват. Она больше никогда не собиралась говорить с ним. И неважно, что на мгновение лицо мальчика стало очень несчастным, что он протянул руку, точно хотел схватить Такхизис за ладонь, но не решился. «Он мне совсем не нужен, — убеждала себя Такхизис, сжимая длинные рукава своих чёрных простых одежд. — Совсем». …Такхизис встретила Дайна ещё несколько раз: когда он шёл в храм и потом — в чёрно-белом длинном коридоре, который соединял две части строения. Но Дайн лишь два раза попытался заговорить с ней, а затем перестал улыбаться ей при встрече и по имени тоже не называл. «Как быстро сдался! — возмущалась Такхизис, листая молитвенник с излишним остервенением. — Сразу видно, что человек». И дни шли за днями, и вот уже Айла совсем перестала расспрашивать её о Дайне, хотя поначалу никак не хотела отстать, и в воздухе послышалось дыхание осени — холодное и тревожное. Однажды Такхизис возвращалась домой из храма, мечтая о том времени, когда сможет увидеть богиню Лиару своими глазами. «Как же я хочу, чтобы она отметила меня, сделала избранной!» Ноги Такхизис двигались сами по себе — она вся отдавалась будущему. Двое стражей, всегда забиравших Такхизис из храма в вечернее время по приказу отца, казались колодами, созданными, чтобы притягивать её к земле. «Надо будет полетать сегодня», — решила Такхизис. Этому отец никогда не препятствовал: он радовался тому, что, несмотря на человеческую кровь в ней, Такхизис могла обращаться в дракона. У Айлы таких способностей не оказалось. Правда, отец почему-то всё равно её любил. Уже подходя к воротам замка, Такхизис услышала жуткий, душераздирающий звук. Сначала дрожь сотрясла её тело. Она остановилась — заворожённая, почти испуганная. Но затем… затем её накрыло пониманием. «Мать не смогла доносить это дитя». Отец уже кричал так — в прошлый раз, где-то полгода назад. Во рту Такхизис накопилась вязкая слюна — хотелось сплюнуть, но она не могла вести себя так при стражах. Да и вообще плеваться — это слишком по-человечески. Драконы не позволяют себе подобного. А ещё драконы не должны кричать от боли, когда их слабые жёны теряют недоношенных детей. И раньше, до того недавнего раза, отец не кричал. Никогда. Лишь сжигал один из дубов на заднем дворе замка или улетал на несколько дней на особо жестокую охоту. «Что она с ним делает?!» — едва не зарычала Такхизис, вспоминая, как в начале лета навещала грузную, покрытую потом женщину с тусклыми, наполовину выпавшими волосами, бледной, рыхлой кожей и печальными, всё ещё выразительными глазами. Женщина слабо улыбалась и пыталась обнять Такхизис: «Ты так выросла, доченька». Ужасно. Невыносимо. — Нет! Нет! Такхизис топнула ногой, жестом показала, чтобы стражи не смели её преследовать — да и как бы они смогли? — и обратилась в дракона, ощущая, как рвутся чёрные одежды, слыша противный скрип ткани. Это было ошибкой, конечно, ведь запасных вещей у неё не было, а те времена, когда драконы могли спокойно ходить голыми после обратного превращения давно прошли. Но и ладно. Что-нибудь придумается. Потом. Потом. Сейчас нужно улететь. Прочь от этих тупых охранников. И от убитого горем отца. И от замка, в котором томится узница, чей вид был Такхизис глубоко противен. Забыть! Забыть! «Может, она наконец умрёт и перестанет мучить отца своей никчёмностью». Сначала жестокие мысли пылали в голове Такхизис костром, но затем ветер, трепавший её крылья, игравший с ней, изгнал прочь все горести. Круг над лесом. И ещё один. А потом понестись к земле стрелой и внутренне кричать от ужаса и восторга, от осознания собственной мощи, от того, что она не просто какая-нибудь там девчонка и никогда ею не будет. И едва не разбившись о твердь, снова подняться в воздух. И лететь. Лететь. Лететь. Захваченная своей силой Такхизис почти забыла о горестях. Её начала одолевать усталость — нужно было спуститься вниз, обратиться. Но, кажется, до замка было слишком далеко. Уставшая Такхизис теперь поражалась тому, что преодолела столь большой путь так быстро. «Может, передохнуть на поляне?» — подумала Такхизис, пролетая над своим излюбленным местом. Мысль о Дайне, однажды посягнувшем на её владения, мелькнула и исчезла. Небольшая передышка казалась хорошей идеей. Такхизис осторожно спустилась вниз и вдруг услышала чьё-то громкое: — Ого! «Дайн?!» Она не знала, что делать теперь. Попыталась снова взлететь, но не смогла. А затем и вовсе случилось ужасное: её тело, пока ещё не способное удерживать драконью форму слишком долго, стало возвращаться к привычному виду. «Нет! Не сейчас! Я же останусь голой!» — с отчаянием подумала Такхизис, сразу пытаясь прикрыться. Такой позор. Такое ужасное унижение. Если Дайн заметит — а как он может не заметить, на поляне пока было недостаточно темно, — то, конечно, будет смеяться над ней. «И разболтает всем… Отомстит!» Незнакомый ранее стыд сковал Такхизис, ужас перед неминуемым позором заставил всё её тело сжаться, руки заледенеть. Не понимая, что делать, презирая себя за трусость, Такхизис свернулась в комочек, чувствуя под кожей травинки и сброшенные деревьями сухие листья, закрыла глаза, как в раннем-раннем детстве, когда казалось, что если ты никого не видишь, то и тебя не заметят, что так можно спрятаться. Она вздрогнула, когда тела её коснулось что-то лёгкое, но приятное, тёплое… Ткань. Одежда. Кто-то — конечно, Дайн — присел рядом, сказал тихо: — Изис, ну что ты? Открой глаза. И она послушалась его и обнаружила, что на Дайне теперь — только исподнее. Впрочем, его это совсем не смущало. Он смотрел на неё мягко и улыбался: — Давай я отвернусь, и ты переоденешься, — добавил со смехом, который помог Такхизис начать нормально дышать. — Вот же забавно будет посмотреть на тебя в белых одеждах! — Мне все цвета идут, — гордо заявила она. — Я же Макгрейв! Дайн расхохотался в голос — он будто вовсе забыл, как она не здоровалась с ним в храме, как и он сам перестал её приветствовать, — и от этой его лёгкости Такхизис стало очень хорошо. Она тоже рассмеялась, а потом жестом велела Дайну отвернуться. И переодевшись, но всё ещё не позволяя ему взглянуть на себя, она шепнула: — Спасибо тебе, Дайн, — сделав шаг, невольно посмотрела на его спину, прикрытую ночной рубашкой из грубой, дешёвой ткани, потом подняла руку и коснулась золотых кудрей, очень мягких под её пальцами. Не оборачиваясь, Дайн признался: — Я хочу дружить с тобой, Изис. Почему её щёки слегла заалели от этих слов? Почему в животе так глупо заурчало? Такхизис не была уверена, что действительно сказала: «Я — тоже». Но думала она только об этом.

II

Сердце Такхизис билось неистово — она всё никак не могла успокоиться, хотя и пыталась внешне ничем не выдать своего волнения. Шутка ли — в свои пятнадцать лет Такхизис впервые могла посмотреть на тёмную богиню Лиару… да не просто так, а наблюдать, как её богиня вершит суд! «— Ты всё же очень странная, Изис, — улыбнулся Дайн, когда она поделилась с ним своей радостью — её выбрали для свиты Лиары в числе трёх воспитанниц, ещё не ставших жрицами. Дайн удобно устроил голову на коленях Такхизис и почти мурлыкал от удовольствия, когда она перебирала его немного потемневшие, но по-прежнему прекрасные кудри. — Что же тут странного? — откликнулась она. — Ты прекрасно знаешь, как я люблю Лиару, как я мечтала увидеть её не только на портретах. Дайн пробормотал что-то неразборчивое, затем мягко коснулся тонких пальцев Такхизис и ответил уже яснее: — Но ведь это суд, Изис. Будут обвиняемые, их преступления, кровь… Как подумаю, так в дрожь бросает. Помолчав, добавил: — И я, кстати, тоже там буду. Меня выбрали в свиту Дариэля. Такхизис искренне улыбнулась: вот она истинная радость, так почему Дайн не выглядит счастливым? Боится крови? Какая чушь… В его изменившемся сообразно законам природы — низком, но по-прежнему ласкающем, бархатном голосе сквозили нотки печали, почти обречённости. — Отец попросил, чтобы меня выбрали в свиту, — признался Дайн, отодвигаясь от Такхизис, присаживаясь на траву. — Сама знаешь, как сильно он хочет, чтобы я стал жрецом. Такхизис всегда сложно давалось обсуждение этой темы. Отец Дайна — белый жрец, которому, как и всем прислужникам светлого бога, разрешалось иметь семью, прижил в браке восьмерых сыновей. Для каждого он распланировал будущее и в Дайне — своём шестом отпрыске — видел идеального жреца, прежде всего, из-за его голоса. Сам Дайн хоть и любил своего бога — в этом Такхизис не сомневалась, — всё же не очень стремился стать жрецом. В его голове бродили безумные мысли о том, что он мог бы быть мореплавателем или полководцем. Когда-то Такхизис боялась: однажды она придёт в храм и узнает о побеге Дайна за мечтой, но шли годы, а он оставался на своём месте. И, в конце концов, Такхизис поняла: Дайн мог сколько угодно жаловаться на отца, по-настоящему он не собирался противиться ему и сбегать. «Дайн станет жрецом, — твёрдо знала теперь Такхизис. — И будет рядом со мной — на другой половине Двуликого Храма. Хорошо, что он, как и все люди, лишён силы воли». Но раскрыть свои мысли Дайну Такхизис не могла — ещё обидится. Вот и сейчас кивнула, пытаясь изобразить сочувствие: — Ну ты ведь всегда можешь сбежать. Дайн улыбнулся, обрадованный её поддержкой: — Да, конечно. Если не в этом году, то в следующем — уж точно. Чтобы ещё немного поднять ему настроение и через некоторое время вернуться к обсуждению дня, когда они оба войдут в свиты своих богов и будут присутствовать на суде, Такхизис сказала: — Конечно, сейчас сбегать нельзя. В храме на тебя так рассчитывают… разве можно допустить, чтобы будущее празднество в честь наших богов прошло без твоего прекрасного пения. Он расцвёл, конечно. Заулыбался счастливо, взял руку Такхизис в свою тёплую большую ладонь — уже почти мужскую, крепкую. И Такхизис улыбнулась в ответ — Дайн всегда таял от похвал. Ей нравилось так влиять на него». «Что Дайн чувствует сейчас? Как хорошо будет потом обсудить с ним всё», — мелькнула в голове Такхизис мысль и тут же исчезла. На большую арену, служившую местом суда и казней, наконец вывели первую партию обвиняемых. Такхизис втайне ожидала увидеть безобразных людей, лица которых выдавали бы их гнусные мысли и отвратительные дела. Но, к её разочарованию, обвиняемые оказались вполне обыкновенными: четверо мужчин, одна женщина и — так странно! — один полудракон. «Наверное, он попал сюда по ошибке, — запальчиво подумала Такхизис, разглядывая блестящие фиолетовые чешуйки на шее и щеках темноволосого юноши. — Богиня выслушает его, убедится в том, что он не виновен и отпустит». Вместе с другими воспитанницами и жрицами, вошедшими в свиту богини Лиары, Такхизис стояла на большом возвышении, сооружённом из белесого мрамора. Платформа находилась посреди арены с трибунами, полными людей, сидели там также драконы и полудраконы, но обособленно, не желая пересекаться с представителями другого вида. Рядом с платформой богини Лиары стояла ещё одна такая же — для бога Дариэля и его свиты. Там в толпе жрецов Такхизис легко находила взглядом высокого, крепкого в плечах Дайна. Солнечные лучи путались в его коротко постриженных кудрях, касались потемневшей от загара кожи. «Он всё-таки очень красив». Вдруг всю арену заволокло чёрным туманом с белыми прожилками, становящимися всё больше, переливающимися, будто набирающими силу… Такхизис не сдержалась, ахнула восторженно и тут же поднесла ладони к губам, устыдившись своего порыва — слишком детского. Туман рассеялся, и теперь недалеко от неё — можно ли поверить! — стояла сама богиня! Лиара — истинная драконица — была намного величественнее и прекраснее, чем на портретах в книгах. Такхизис, стараясь соблюдать приличия и не пялиться, точно глупая человечка, жадно впитывала образ своей владычицы. В неосновной, приближенной к людям форме, Лиара всё равно была очень высокой — тело богини целиком покрывала тёмно-красная чешуя, а свободную от волос голову венчала золотая корона с алым рубином. Лицо, сохранявшее драконьи черты, таило в себе загадку, особенно лукавой была ухмылка её тонких, почти невидимых губ. Лиару окутывало чёрное платье с золотой вышивкой, на когтистых пальцах блестели золотые кольца. Такхизис знала из преданий и рассказов жриц, что в основной — истинно-драконьей — форме у Лиары есть огромные крылья и мощный хвост, но она предпочитала не демонстрировать их, когда принимала облик, приближенный к человеческому. Также поступал и её супруг — белый бог Дариэль, — а вслед за ними — большинство ещё живших на свете драконов. — …я и моя достопочтенная супруга тёмная богиня Лиара устраиваем этот суд в назидание всем драконам, людям и полудраконам, населяющим Кринн, — говорил тем временем Дариэль, чья золотая чешуя напоминала Такхизис её собственную. «Как странно иметь что-то общее с белым богом». Лиара произносить публичные речи не любила, даже своим самым верным сторонникам — их называли «избранные» — она сейчас отдавала приказы жестами. Вот кивнула одному из трёх избранных и тот, воспользовавшись магией, исчез. «Интересно, что ей понадобилось?» Избранные всегда пленяли воображение Такхизис — отмеченные богиней они имели золотую кожу и такие же золотые глаза со зрачками в виде песочных часов. Говорили, что подобные очи — и у самой богини Лиары, но она не любит демонстрировать их публике, скрывает чарами. А ещё ходили слухи, будто из-за таких глаз избранные Лиары и она сама видят, как всё в мире стареет, умирает, разлагается. Захватывающий дар… И это не говоря о том, что только избранные владели магией — Лиара поделилась с ними частичкой своей силы. Тем временем начался суд — на его время Лиара и Дариэль соединили платформы. Теперь они стояли плечом к плечу и выслушивали обвиняемых, которых притягивали к себе с помощью магии. Вопросы в основном задавал Дариэль, он интересовался обстоятельствами дела, вникал в детали. Лиара же молчала, только смотрела на обвиняемого пристально и изредка бросала: «Ложь» или «Правда». В конце каждого допроса она выбирала приговор, но прежде чем произнести его, смотрела на Дариэля. Казалось, боги ведут свой молчаливый разговор, даже спорят, ведь порой на лице Дариэля отображалось возмущение, из его чётко очерченных ноздрей вырывались облачка пара, и тогда Лиара прикрывала глаза, задумавшись, а затем вновь смотрела на супруга, точно теперь «озвучивала» ему иное решение. Трепет охватил Такхизис — связь Дариэля и Лиары была настолько явной, осязаемой и возвышенной! Такхизис ощущала равенство богов, их важность друг для друга, хотя ещё недавно была твёрдо уверена, что Лиара справилась бы с управлением миром и без Дариэля. «— Лиара справедливо карает тех, кто совершил преступление, то есть поддерживает порядок в мире. А ещё она встречает души всех умерших за чертой, направляя достойных к Дариэлю, и выбирая наказание для остальных — чтобы они могли страданиями искупить свои земные проступки и заслужить возможность перерождения. К тому же Лиара приводит к нам осень и окутывает землю снегом, чтобы природа могла отдохнуть… На мою бедную богиню столько всего возложено! Зачем ей вообще супруг?! — рассуждала Такхизис в очередную из встреч с Дайном на поляне. Она слегка улыбалась, прижимаясь к его плечу. Давала понять, что всё-таки шутит… слишком вольно, конечно. В Храме бы такие речи не поддержали, но… это же Дайн. Однако тут он нахмурился, не оценил её шутливого негодования. — Говорить так — странно, Изис. Дариэль даёт жизнь, отвечает на молитвы праведников. Что может быть важнее этого? И вообще если бы Лиара не поощряла всех живущих в нашим мире ко злу, ей бы не пришлось никого карать. Такхизис тут же выпрямилась, рассерженная тем, как Дайн повернул разговор. — Это люди сеют зло, не Лиара. — Ах, ну конечно! Во всём виноваты люди! — скривился Дайн. — Кто бы сомневался!» Они вскоре помирились, конечно — Такхизис было достаточно обнять его со спины, уткнуться носом в шею, чтобы Дайн перестал сердиться. Но в сердце своём она ещё долго продолжала тот разговор, представляла Лиару единственной владычицей… до этого дня, до момента, когда увидела двух богов, столь хорошо понимавших друг друга. — Я не виновен! — вскричал юноша-полудракон, который с самого начала привлёк внимание Такхизис. Дариэль посмотрел на него с участием: — Правда? Но ведь на твоих когтях была кровь той девушки. Полудракон как-то жалко, глупо улыбнулся: — Она сама виновата… — Ложь, — холодно отрезала Лиара, а затем внимательно посмотрела на супруга. Дариэль кивнул и произнёс, обращаясь к зрителям на трибунах, как делал с каждым обвиняемым перед тем, как Лиара выносила приговор. — Этот юный полудракон врёт: он нагло преследовал человеческую девушку, а когда она попыталась объяснить ему, что не примет ухаживаний, он растерзал её и съел сердце. По трибунам прошёл шёпот ужаса и возмущения. Кажется, негодовали даже драконы и полудраконы. Известно было, что если уничтожить сердце мертвеца, он не найдёт путь к богине Лиаре и застынет на границе миров, обречённый на пустоту, лишённый шанса на новую жизнь: то касалось представителей всех видов, без исключения. — Мы уже отдали распоряжение, чтобы душу девушки нашли, — сразу объяснил Дариэль. Такхизис вспомнила, как один из избранных Лиары исчез куда-то. Толпа, превратившаяся в единый возмущённый организм, облегчённо вздохнула. Глаза её обратились к Лиаре. Богиня взглянула на обвиняемого: — Я не вижу в тебе раскаяния, не вижу жалости к загубленной тобой девушке. Полудракон не выдержал: — Она была всего лишь человечкой! Толпа зашепталась — некоторые, отойдя от первого потрясения жестокостью юноши, начали высказываться в его защиту. Такхизис же не знала, что чувствует: деяние полудракона было ужасно и отвратительно, к тому же богиня явно готовила для юноши суровое наказание, но всё же… он был полудраконом! «Разве можно уничтожать одного из нас?! Людей и без того слишком много. Умерла всего одна девчонка — ничего страшного». — Я вырву твоё сердце, мальчик мой, — тихо, почти нежно сказала Лиара, глядя на полудракона, который сильно побледнел при её словах, чешуя выделилась на его коже ещё явственнее. — А затем мы с мужем съедим его. Такхизис не ахнула вместе со всеми, сдержалась, но холодная дрожь пробила её тело. Богиня была беспощадна… Хотелось упасть на колени, вцепиться пальцами в платье Лиары и впитать хотя бы частичку её силы. — И когда мои избранные отыщут твою несчастную, напуганную душу, я заставлю тебя испытать всю боль, которую ты причинил несчастной девушке. — Богиня! Молю! — не выдержал юноша, он попытался броситься к ногам Лиары, но магия удерживала его. — Прошу! Это мой сын! — закричал статный серебристый дракон, возвышавшийся на одной из трибун. Он не смел подойти к богам ближе, явно боялся разозлить их неучтивостью, но Такхизис понимала, что эта сдержанность даётся ему дорогой ценой. Вдруг она узнала дракона — князь Стаус. Иногда он прилетал в их замок… «Наверное, Айла и его сына знает», — подумала Такхизис, которой было не до знакомств с чьими-либо сыновьями, если они не ходили в храм. По-настоящему Такхизис удивилась, когда перед Стаусом вдруг показалась небольшая фигурка — кажется, то была человечка с роскошной гривой тёмно-золотых волос, которые она отчаянно, исступлённо вырывала. — Я его мать! — кричала человечка. — Накажите меня вместо него! Поразительное дело, но ей удалось увернуться от мощных когтистых рук Стауса — видимо, её мужа, — пронестись пулей между трибун… Она бы точно выпрыгнула на арену, Стаус спикировал вниз и всё-таки схватил её за талию. Такхизис не слышала, что именно он ей говорил — наверное, велел замолчать и вести себя достойно. «Человечка! Что она может знать о достоинстве!» В голове всплыли мутные воспоминания: вроде Стаус, промотавший своё состояние, женился по расчёту на княжне-человечке, вроде он долго добивался этого брака… «— Скучная история, — поведала Айла, наматывая рыжий локон на палец. — Вот у наших родителей — настоящая любовь, а это всё… деньги, долги… Фу. Такхизис передёнуло. Она знала, что мать снова в тягости, и от одной мысли об этом её тошнило». От горчащих на языке мыслей Такхизис отвлек повелительный голос Дариэля: — Хватит, сиятельный лорд, не удерживай свою жену. Дай ей поговорить с нами. Такхизис навсегда запомнила, как белый бог с помощью магии притянул к себе человечку — уже не молодую, но всё ещё красивую, с прямой спиной и пышными, не тронутыми сединой, волосами, как он спросил её: «Ты понимаешь, что просишь за убийцу? Твой сын убил представительницу твоего вида, разве тебе не больно от этого?». И строгая жена драконьего князя упала на колени, поцеловала край одежд бога и богини: «Раз мой сын совершил это, значит, вся вина — на мне. Я не сумела правильно воспитать его. Я возьму на себя наказание». Дариэль и Лиара переглянулись, на лице Белого бога отразилось сомнение, но его супруга как-то странно дёрнула головой, и стало ясно, что она вышла победительницей в их беззвучном споре. Тем временем обвиняемый плакал, тянул руки к матери… что он говорил? Кажется, «Не надо», «Пожалуйста, не надо». Наконец раздался спокойный, почти ледяной голос Лиары: — Да будет так. Эта женщина, — богиня склонилась и положила руку на голову жены Стауса. — Амелия… умрёт за своего сына. Он же будет жить. И помнить. — Благодарю, благодарю, — прошептала Амелия, целуя пальцы богини. — Нет! Нет! — зарычал князь Стаус, и горе, звучавшее в его голосе, было столь неподдельным, что Такхизис не нашла в себе сил посмотреть ему в лицо. «Так… он любит её?» Их сын, плакал, тёр лицо рукой, потеряв всякое достоинство. Дариэль кивнул, позволяя и полудракону, и его отцу попрощаться с их матерью и женой. Когда эти трое обнялись, у Такхизис запершило в горле, она поспешно отвернулась и встретилась взглядом с Дайном. Она никогда не рассказывала ему о своей матери.

III

— Вылезай из кровати! Сколько можно спать в такой день! Айла, как всегда бесцеремонная, ворвалась в комнату Такхизис с громким криком и вмиг взобралась на кровать. — О, нет… — простонала Такхизис. — О, да! — поддразнила её Айла, чьё веселье определённо было преувеличенным, искусственно раздутым. Такхизис знала этот нервный тон сестры, к которому та столь часто обращалась в последнее время. Тон, появившийся у Айлы с тех пор, как стало ясно, что им с мужем — настоящим драконом, ровесником их отца — не удалось зачать дитя в первый год брака. Странно, при всей своей болтливости, Айла никогда не обсуждала с Такхизис этот вопрос. Лишь рассказывала, что муж, мол, носит её на руках, задаривает украшениями и обожает — «почти так же, как отец любил маму». — Тебе семнадцать лет, Такхи! Или ты забыла? А про приём, который мы с Георгом устраиваем в твою честь? — Айла сыпала вопросами и трясла Такхизис за плечи так интенсивно, что у неё вполне могла отвалиться голова. Айла была и выше, и мощнее сестры. И голосистее. — Перестань! — рассердилась всё ещё сонная Такхизис. Сегодня был тот редкий день, когда она не вставала к утренней службе и могла поспать чуть подольше. Кто же мог подумать, что Айла, больше года живущая отдельно — в замке мужа, решит приехать спозаранку и начать её будить. Безумие! Такхизис сбросила руки сестры со своих плеч, присела на кровати: — Я прекрасно помню всё, Айла. И на приёме буду. Вовсе необязательно так кричать с утра. — Какая же ты бука… — нахмурилась Айла. — Неужели тебя не радует совершеннолетие? Такхизис вздохнула, отвела со лба тёмные пряди, норовившие залезть в глаза. — Через две недели я смогу поклясться в верности своей богине и стать жрицей. Вот что меня радует, — честно сказала она. — Совершеннолетие — это только ступень. Айла, отодвинувшись, внимательно смотрела на Такхизис. Наконец она спросила уже совсем другим тоном — серьёзно, по-взрослому: — Так, всё же храм? — А ты сомневалась? — искренне удивилась Такхизис, скрестив руки на груди. Айла ответила не сразу, кинула взгляд на свои руки: — Признаться, я думала, что ты собираешься сбежать с Дайном — пожениться тайно и уже потом рассказать всё отцу. Такхизис была так потрясена подобным глупым предположением, что потеряла дар речи. Она пробормотала что-то вроде: «Эээ», ощущая себя полной идиоткой. Как Айле такое в голову пришло?! Она и Дайн?! Сбежать?! Пожениться?! — Но только отцу было бы очень больно, — продолжала Айла. От её слов последние остатки сна покинули Такхизис — по телу прошла волна злости. Проклятье! Какую же чушь несла Айла! С тех пор, как полгода назад умерла мать, отцу всё время было больно. Да и до этого… Но что могла знать Айла, жившая своим домом, о криках, которые разрывали замок по ночам? О глазах отца, горевших безумным, неутолимым отчаянием? Или о том, что сиятельный князь Даоген практически переселился в ту самую комнату и теперь тоже пах травами и смертью? Даже из могилы мать уничтожала отца. Думать об этом было нестерпимо. — Замолчи, — сказала она сестре с ледяной яростью. — Ты ничего не знаешь — ни обо мне и Дайне, ни об отце. Я стану жрицей Лиары — это моя судьба, Дайн присягнёт Дариэлю, а наш несчастный отец… Тут голос Такхизис смягчился, к горлу подкатило что-то горькое. — Боюсь, он скоро умрёт, Айла. Навещай его почаще — ты похожа на… неё. Он любит смотреть на тебя. Признание далось Такхизис тяжело. Она не сказала, что её саму отец будто вовсе не замечал, но ощущение было такое, точно эти унизительные слова всё же прозвучали. Айла внезапно взяла Такхизис за руку, пожала: — Прости, — потом поспешно встала с кровати. — Пожалуй, я и правда зайду к отцу. Такхизис кивнула, чувствуя себя усталой, почти разбитой, хоть и проспала всю ночь. Уже у двери Айла обернулась, сказала нежно: — С днём рождения, Такхи. Я правда хочу, чтобы ты была счастлива. — Спасибо, — пробормотала Такхизис, читая в изумрудных глазах Айлы несказанное: «Я правда хочу, чтобы ты была счастлива, потому что сама я несчастна». …Празднование прошло пышно, ярко, бессмысленно. Айла, видимо, потратив всю свою душевность и серьёзность с утра, к вечеру превратилась в глупое, порхающее по залу существо. Признаться, так воспринимать её было куда проще. Раздражал только муж Айлы — князь Георг — высокий, грузный, угрюмый. Он без конца донимал Айлу наставлениями: «Тебе нельзя так носиться», «Этот танец слишком быстрый, подожди следующего», «Хватит пить вино, в больших количествах оно вредит». Такхизис стискивала зубы — всё же он был драконом, другом отца, — но про себя твёрдо решила, если Георг когда-нибудь попытается запереть Айлу, если превратит её только в средство для добычи наследников… «Я не посчитаюсь с тем, что он дракон. Я буду просить Лиару о его смерти, и она меня услышит». Такхизис вспоминала об этом сейчас, пока летела на встречу с Дайном — ночевала она в замке у Айлы и Георга, так что от поляны её отделяли несколько часов лёту — и ощущала в груди что-то тяжёлое, будто притягивающее к земле. Вчера, когда она услышала замечания Георга, когда подумала о том, какая судьба может ждать её глупую, но добрую сестру, впервые у неё возникла внезапная тоскливая мысль: «А нашу мать некому было защитить». Впервые воспоминание о грузной потерянной женщине в той комнате вызвало не брезгливость, не ярость против матери и не жалость к отцу… а что-то иное. Пугающее. Такхизис не сдержалась — выдохнула столп пламени, подпалив верхушки деревьев, росших внизу. Ошибка, но что поделать… В её голове звучал надтреснутый голос отца: «Эйлин! Вернись, Эйлин! Прости!». Крики всегда переходили в рычание… А в ту первую ночь, когда Такхизис услышала эти стенания, лишённые всякого драконьего достоинства, она вдруг осознала: «И правда… мать ведь звали Эйлин. У неё было имя». Нет. Нельзя об этом думать сейчас — иначе потеряешь концентрацию и упадёшь вниз, как дракон-малолетка. Такхизис силой направила мысли в другое русло, изгоняя прочь всех родственников с их дрянными любовями и запоздалыми страданиями. К счастью, на поляне её уже ждал Дайн — тот, кто понимал её. Тот, кто не осквернял себя чувствами, отличными от желания служить. Он кивнул Такхизис, как делал это всегда, а потом достал из-под камня мешок с её одеждой, кинул ей. Сам же отвернулся, будто бы поглощённый думами. О чём он размышлял? О своём боге? Такхизис знала, что чувства Дайна к Дариэлю стали глубже после того первого суда, на котором им довелось побывать. Как поразили её слова Дайна, произнесённые тем вечером: «— Лучше бы Дариэль не участвовал в этих судилищах! — заявил Дайн, взмахнув рукой. После суда он всё никак не мог успокоиться, ходил по поляне из стороны в сторону, точно вовсе разучился сидеть или хотя бы стоять спокойно. — Что? — опешила Такхизис, сидевшая на мягкой траве и недоумённо наблюдавшая за Дайном. — Но почему? Она полагала, что Дайн, как и она, оценил гармоничность союза двух богов — тёмного и светлого начал, но его слова… — Дариэлю больно видеть, как жизнь, создание которой он благословляет, разрушается, губится… — Но это был справедливый суд! — возмутилась Такхизис. — И Дариэль нужен Лиаре, чтобы… Трудно было объяснить, в чём именно заключалась роль Дариэля: она казалась Такхизис столь очевидной, что говорить об этом было как-то глупо. Пришлось тоже вскочить на ноги, подойти к Дайну: — Они едины. В этом смысл. Слушай… я сама не понимала до сегодняшнего дня, помнишь? Но теперь… Дайн напряжённо покачал головой: — Теперь я вижу, что Дариэль страдает, а его супруге это безразлично. Я… буду защищать его. Такхизис не знала, что на это ответить. Она пожала плечами, но потом вдруг сообразила: ведь если Дайн собирается защищать Дариэля, то он совсем оставит свои фантазии о побеге… Удачно. И тогда она сказала тихо, проникновенно: — Да, конечно. Дариэлю нужны преданные сторонники. Может, однажды ты станешь его избранным. И Дайн кивнул, а затем вдруг улыбнулся так, точно уже стал избранным. Такхизис ещё никогда не видела на его лице столько самодовольства». — Всё, можешь смотреть, — сказала Такхизис, оправляя простое бордовое платье. Дайн обернулся и восхищённо присвистнул: — Жаль, что воспитанницы тёмных жрецов не носят такие платья всегда. Ох уж, эти его шуточки! Такхизис ткнула его в бок, и они оба рассмеялись. Затем по давней привычке сели рядом — плечо к плечу. Хотя Дайн и был человеком, превратившись в статного юношу, он обогнал Такхизис в росте. Ненамного, но всё же. Такхизис оказалась на редкость маленькой полудраконицей — Дайн беспощадно поддразнивал её из-за этого, не подозревая, что Такхизис отдала бы всё на свете лишь бы вырасти хотя бы ещё чуть-чуть. Но вряд ли это было возможно. Дайн повернулся к ней, вгляделся в её лицо, затем явно собравшись с мыслями, сказал своим певучим, завораживающим голосом: — Изис… я хочу поздравить тебя с днём рождения… Хочу… — его рука метнулась к карману штанов, не сразу, но он нашёл то, что искал. «Подарок? Но мы ведь давно договорились ничего не дарить друг другу». — Хочу… чтобы ты знала… Он вдруг сильно разволновался. Такхизис не могла понять, в чём дело. Щёки Дайна залил румянец, в глазах появился странный блеск, а его сердце так бешено колотилось — этот стук буквально проходил по телу Такхизис, отзывался даже в пальцах. Страшная догадка поразила её. Ну конечно! С чего бы ему ещё так волноваться! — Ты всё же решил сбежать? Когда? Я думала… Сколько отчаяния в голосе! Ни с кем больше Такхизис не позволила бы себе подобной откровенности. Но если Дайн действительно решил оставить её, то… В его тёмных глазах промелькнуло недоумение: — Нет-нет, Изис, — он взял её руку в свою, погладил пальцы. — Конечно, нет… Но ты… — он вдруг тепло улыбнулся. — Теперь я вижу, что ты точно… ты тоже… Мгновение — и Дайн прижался губами к её губам. Это было странно. Это… заставило сердце Такхизис подхватить тот безумный ритм, что отстукивало сердце Дайна… Будто что-то пыталось пробудиться в ней, взять вверх над всем известным, всем правильным и важным. Вдруг желудок сжало, а ещё стало нечем дышать. Такхизис отшатнулась от Дайна, склонила голову к собственным коленям, ощущая, как что-то гадкое расползается по телу, как в нос забивается омерзительный запах пота и трав. — Изис, что с тобой? Этот голос… Точно. Дайн. Такхизис ощутила тяжесть его ладони на своём плече, тут же выпрямилась и сбросила его руку. Дайн выглядел потрясённым, смущённым — щёки ещё алели, на лбу выступила испарина, пара локонов прилипла к коже. — Зачем ты… — попыталась спросить Такхизис, но голос изменил ей. Она потёрла губы, точно пыталась стереть прикосновение Дайна. У неё не укладывалось в голове то, что это действительно случилось, что он и правда пытался… «Так осквернить нашу связь!» Во взгляде Дайна неуверенность и страх сменились решимостью, он протянул к Такхизис руку: — Изис, дорогая… разве непонятно? Я люблю тебя. Давно люблю… Конечно, раньше я не знал, как правильно сказать, но… Я хочу жениться на тебе, — и потом уже беспомощно, по-детски добавил. — Хорошо? Наконец он разжал кулак, показывая, что именно искал в кармане штанов. Она уже успела забыть, а теперь видела… браслет. Недрагоценные, но красивые, отшлифованные камешки — бурые, красноватые, желтоватые, — скрепленные вместе невидимой нитью. Слюна во рту Такхизис стало вязкой. «По традиции дракон дарит той, на ком хочет жениться, браслет. Неважно, каким будет это украшение. Главное — он должен сделать браслет сам. Без чьей-либо помощи». Камешки были разного размера, Такхизис также заметила шероховатости и сколы. Дайн точно сделал браслет сам. Она никогда не говорила ему о помолвочном ритуале драконов. Зачем? Никто из них не был драконом. Никто из них не собирался жениться. По крайней мере, она так думала… до этого момента. И так велико было потрясение Такхизис, так ранил её браслет из камешков — украшение казалось ей красивым, лучшим из виденных ею в жизни, а она немало красот перевидала, — что она смогла выдавить лишь: — Убери это. Ты не дракон. Дайн содрогнулся — всем телом, точно она его ударила. Браслет соскользнул с его раскрытой ладони, упал на землю. — И это всё, что ты скажешь? — прохрипел Дайн. — А что ещё? — взвилась Такхизис, чувствуя холод неизбежной потери. Теперь они стояли друг напротив друга, точно заклятые враги. И она сказала резко, едко: — Ты что же, правда решил, будто я стану твоей женой? Ты с ума сошёл?! Ты ведь миллион раз слышал, о чём я мечтаю! — Мечты меняются, — сказал Дайн тихо, его голос был полон боли… Он весь — мучил Такхизис, разрывал на части. «Зачем, зачем он сказал эти ужасные, роковые слова?! "Люблю", "Хочу жениться"…» — Я собирался стать мореплавателем, но теперь готовлюсь быть жрецом, — продолжил Дайн и вдруг неуместно и глупо сказал. — Белым жрецам разрешены браки, Изис. Он так раздражал её сейчас! Он был абсолютным, неисправимым идиотом. — Мне плевать, что разрешено белым жрецам! — закричала Такхизис, теряя и остатки самообладания, и привычку подбирать слова, как подобает особе её положения. — Я хочу стать жрицей Лиары, а они не вступают в браки. Или ты забыл? Или думаешь, я оставлю свою богиню ради тебя? Или, может… Её пробрал нервный, злой смех. Она продолжила, придя в ярость: — Может, ты предлагаешь мне сменить бога, а?! Будем оба белыми жрецами? — Ну, я… Такхизис перебила жалкую попытку Дайна оправдаться: — Ты думаешь только о себе! Так эгоистично, так по-человечески! И не говори мне о том, что хотел стать мореплавателем, но передумал… Ха! Ты не умеешь желать, не умеешь достигать. Ты лишь покоряешься судьбе, уготованной для тебя отцом. Ты жалкий, безвольный… — Изис! — он выдохнул с ужасом, а может, и со злостью. Такхизис уже не могла понять. Она бросила: — Предатель! И помчалась к лесу. «Я никогда, никогда не прощу его».

***

Видимо, Дайн тоже решил, что никогда её не простит. Логично. Такхизис тосковала по нему… по тому, кем он был для неё так долго, но не могла перестать злиться. Как он посмел думать, будто она ради него забудет о своём призвании! Как посмел лепетать что-то о мореплавании… И этот браслет! Такхизис вернулась за браслетом ночью — то был её позор, слабость, страшный секрет. Но она просто не могла оставить браслет, сделанный Дайном, там. Слишком больно. Теперь украшение хранилось в маленькой шкатулке вместе с другими сокровищами Такхизис — кольцом с рубином, подаренным отцом на совершеннолетие, чешуйкой Лиары, найденной после одной службы в храме, на которой присутствовала богиня, засохшей розой — подарком Дайна в день смерти её матери. «Так много Дайна», — с тоской думала она, ощущая всю горечь его предательства. Такхизис знала, что была груба с ним… но он заслужил это. Заслужил. Верно? Та горечь, что преследовала её со дня рокового разговора с Дайном, развеялась под влиянием другого события — очень важного, судьбоносного. Такхизис так переживала в день посвящения в жрицы Лиары, что её память сохранила только отрывки церемонии… Вот она в чёрных одеждах вместе с ещё тремя кандидатами стоит перед верховной жрицей — драконицей столь старой, что её чешуя утратила цвет и слезала лохмотьями. Вот Такхизис, как и остальные трое, протянула вперёд руку — старая жрица поднесла к её ладони толстую чёрную свечу, горевшую алым огнём. Такхизис не почувствовала жара, но позже услышала вскрик одной из испытуемых — полудраконицы, когда-то насмехавшейся над её дружбой с Дайном. По губам Такхизис скользнула довольная усмешка: соперница ощутила жар, боль, а это значило, что в её сердце нет истинного намерения служить Лиаре до конца жизни. «Какой позор для её семьи!» Да… кажется, так подумала Такхизис, но затем… затем совсем утратила способность мыслить, ведь перед ними — тремя прошедшими испытание — предстала сама Лиара. Она возникла из воздуха — могучая, прекрасная. И все зашептались, ведь обычно богиня не посещала такие церемонии. Разве что… Такхизис знала ответ: когда среди тех, кто готовился принять обращение, находился будущий избранный, Лиара появлялась в храме. «Кто же? Кто?» Все переглядывались, едва удерживались от перешёптываний… Волнение Такхизис достигло предела, когда Лиара, до того принявшая в свои жрецы низкого человеческого юношу, наконец подозвала к себе Такхизис, коснулась когтями её груди… Что помнила Такхизис об этом моменте? Экстаз? Как горели щёки, а руки заледенели? Как хотелось кричать от восторга? Как всё тело выгнулось навстречу богине, пробуждаясь, умоляя… И потом Лиара слегка улыбнулась на драконий манер и сказала: — Да, это ты, девочка моя. Толпа загудела. Такхизис ощутила на себе множество взглядов — жадных, ищущих… «Не может быть… Не может!» Но она уже знала, чувствовала. Видела, как все, кроме её богини, стареют, истлевают, обращаются прахом… А руки… руки Такхизис, когда она, осмелев, поднесла их к своему лицу, сияли божественным золотом. Та белая человеческая кожа, которую она так ненавидела, сменила цвет, стала жёлтой, и теперь чешуйки смотрелись на ней ещё гармоничнее. Думала ли Такхизис так тогда? Нет. Вряд ли. Это пришло позже, когда она долго рассматривала в зеркале свои враз поседевшие волосы, свои золотые глаза, зрачки которых превратились в песочные часы. Когда она наслаждалась собственным преображением, осознавая, насколько прекрасной стала… и как теперь послужит своей богине. Да, все эти мысли она прокручивала в голове сотни раз, но не в день посвящения, не в момент, когда Лиара объявила её своей новой избранной. В тот день Такхизис, полная восторга, вмиг забывшая и Дайна, и всё прочее — земное, неважное — с трепетом упала на колени перед Лиарой, целовала её платье, клялась служить. Или… и этого тоже не было? Такхизис не могла сказать. «Неудивительно, что ты грохнулась в обморок, — вспоминала много лет спустя Айла. — Я бы тоже упала, если бы вдруг обзавелась проклятым зрением». Айла никогда ничего не понимала. Но она помнила момент триумфа Такхизис — и это было главное.

***

Если бы полгода назад Такхизис сказали, что они с Дайном не будут разговаривать месяцами, она бы ни за что не поверила. Ведь это Дайн — сердце у него нежное, мягкое. Он никогда не злился на неё долго, он почти всегда пытался найти компромисс, помириться… «Не могу заснуть, когда мы в ссоре». Да, так он говорил. Именно так. А теперь… Теперь дни складывались в месяцы, но Дайн не делал первого шага. И Такхизис, разумеется, — тоже. В глубине души она тосковала по нему ужасно, безмерно, хотела обсудить своё новое положение избранной — пока не принёсшее ей ничего, кроме изменения внешности и нового дара, — хотела узнать, как он чувствует себя в роли жреца… Но даже если они сталкивались случайно в коридорах Двуликого Храма, где оба остались служить, то отводили глаза, спешили по своим делам, усиленно делали вид, что не замечают друг друга. «Он ещё одумается: попросит у меня прощения за своё дерзкое предложение, за тот поцелуй. Он обязательно придёт ко мне», — думала порой Такхизис, доставая шкатулку с сокровищами из-под тайника в кровати и стыдливо рассматривая сделанный Дайном браслет. Она так и не надела его — это было бы слишком. И всё же… Такхизис жила теперь в доме при храме — делила комнату с ещё одной юной жрицей. Обидно, Такхизис полагала, что как избранной ей полагается своя келья. Но, к счастью, соседка хотя бы была полудраконицей и в сущности довольно терпимой. Лишь однажды Весса — так звали соседку — вызвала гнев Такхизис. На дворе стоял апрель — холодный, но светлый, ночь уступала место дню, дожди лили чаще, но наводили не тоску и уныние, а обещали жизнь, плодородие, новое начало. Весса высунула руку, мелко обсыпанную синей чешуёй, в окно, поймала капли вечернего дождя и, полуобернувшись к Такхизис, спросила: — А ты пойдёшь на праздник, Такхизис? — Праздник? — удивлённо переспросила та. Такхизис тут же мысленно начала перебирать все известные ей праздники в честь Лиары, Дариэля и обоих божеств. «День полной тьмы? Нет, он в декабре. День великого союза? Но он в июне… Да что за чушь! Не могла я забыть о важном празднике. И что за странный вопрос: пойду ли я? Точно это вопрос желания! В Вессе ещё столько мирского!» — Да, — кивнула лысой чешуйчатой и блестящей головой Весса. Она была из тех полудраконов, что рождались без волос, больше напоминая внешне драконов, чем людей. Весса продолжила беззаботно: — У Паладайна из белых жрецов с утра была свадьба, он пригласил всех на празднество вечером, когда мы покончим с делами в храме. — Свадьба… — пробормотала Такхизис, подозревая, что ослышалась. С утра на белой половине храма и правда проводили обряд: нежная мелодия звучала так громко и влекуще, что заполнила даже чёрные залы. Но у Такхизис не было времени прислушиваться и уж тем более — спрашивать у белых жрецов, кого именно они сочетали браком. Она ведь не Айла, чтобы интересоваться подобными вещами! Весса добавила тем временем: — Вы же были с ним дружны, да? А сейчас будто поссорились… Такхизис тяжело сглотнула, неосознанно начала ковырять чешую на своих золотых руках. — Дайн… женился? Нельзя было задавать этот вопрос, так обнажаться перед Вессой… но у Такхизис билось в голове отчаянное, горькое: «Нет! Нет! Нет! Он же… он хотел жениться на мне!» И Весса, глядя на собеседницу с удивлением, повторила, что женился Паладайн. «Дайн! Мой Дайн?!» — На человечке из соседней деревни — говорят, её мать помогает по хозяйству в доме его родителей. Такая светловолосая девчонка со вздёрнутым носом. Я видела её сегодня мельком, когда они шли с Паладайном после церемонии… Такхизис тогда не поверила Вессе, ведь не мог Дайн действительно поступить настолько низко, предать её окончательно! Такхизис твердила себе это ещё пару дней, остервенело раздирая руки в кровь, молясь Лиаре о том, чтобы она смилостивилась над своей избранной. Правда, Такхизис и сама плохо понимала, о какой милости просит. А потом… потом стало безоговорочно ясно, что Дайн и правда женился на той пустышке. Об этом знали все в храме, ведь многие присутствовали и на церемонии, и на празднике. Дайна все любили — даже тёмные жрецы, а уж белые и вовсе без конца хвалили его за добрый нрав и прекрасный голос. Отвратительно! Никто не осуждал его за женитьбу, никто не разделял чувств, что раздирали сердце Такхизис. Она так злилась на Дайна, что однажды специально долго смотрела на него, наслаждаясь тем, как он увядает и рассыпается под её взглядом. А в другой раз Такхизис плюнула ему вслед на ступенях храма. И хотя никто не увидел её слабости, тут же ужасно устыдилась, наказала себя несколькими днями голодовки без молитв. Не обращаться к Лиаре было невыносимо. Такхизис твердила себе, что когда-нибудь ярость и обида утихнут, что даже если она потеряла Дайна навсегда (а, кажется, так оно и было), то в этом нет ничего страшного, ведь она теперь жрица, избранная и однажды Лиара призовёт её для бесед, для особого служения. Так, по крайней мере, обещали другие жрицы — свою богиню вживую Такхизис не видела со дня посвящения. Жизнь Такхизис заполняли чёрные залы Двуликого Храма, жрицы и жрецы, службы и церемонии — чаще всего похоронные, ведь в смерти люди всегда обращались к Лиаре и проводникам её воли. Дни складывались в недели, месяцы, годы… Такхизис знала, что у Дайна родилась дочь и что теперь девочке было уже пять лет. Этот ребёнок — светловолосый, смешливый, виденный ею лишь один раз — причинял Такхизис боль, растравливал незажившую рану. Этот ребёнок — да и её мать, глупая, громкая, вечно стремившаяся проводить Дайна до храма, точно он сам не мог найти туда дорогу — отвлекал Дайна от служения. До Такхизис доходили неприятные слухи: мол, Дайн стал опаздывать на службы, уже не так воодушевлённо поёт молебны (в этом Такхизис однажды убедилась сама — бархатный голос Дайна звучал как-то устало и безразлично… позор! Невообразимый позор!). А затем Весса и вовсе произнесла ужасное: — Слышала, Такхизис? Твой бывший друг Паладайн вроде бы попросил освободить его от жреческих обязанностей. — И где ты только подбираешь эти грязные сплетни, — процедила Такхизис, вышивавшая золотые узоры на чёрном покрывале для завтрашней погребальной церемонии. Каждый стежок она наполняла молитвой, которая должна была связать умершего с Лиарой. — Какая же ты, — сердито откликнулась Весса. — Я правду говорю. Дариэль же и правда отпускает тех жрецов, которые чувствуют, что хотят жить в миру. Отец Паладайна рвёт и мечет, тот болтает какие-то глупости о мореплавании. Весса фыркнула. — Наверное, это жена вложила в его голову такую чушь. Такхизис пожала плечами, проглотив просившееся на язык «Дайн всегда хотел стать мореплавателем». Лёд сковал её сердце: «Так что же… эта девка, которая греет его постель, пробудила в нём силу воли? Вдохновила пойти против отца? Нет, нет… невозможно! Наверное, она пригрозила ему, наверное, ей не нравится, что он божеский человек… Хочет денег! Да, точно, точно! Эта алчная глупая человечка мечтает о золоте и готова отправить Дайна навстречу опасностям ради своих целей. Как иначе?!» Такхизис отложила покрывало, понимая, что мысли теперь заняты совсем не погребальной церемонией. Сказав Вессе резко, что пойдёт помолиться, Такхизис почти выбежала из комнаты. Услышанное было ужасно. Опять Весса принесла ей чёрные новости! Но на этот раз Такхизис не сомневалась в их истинности. Всё поведение Дайна в последнее время намекало на такой исход. «Нет! Не позволю! Нельзя!» Такхизис опустилась на колени у алтаря Лиары, вдохнула знакомый запах благовоний — тяжёлый, сладкий, точно оседающий на нёбе. Догадка пронзила её: «А вдруг… вдруг эта жалкая девица узнала о том, что объединяет нас с Дайном, о нашем прошлом… и теперь она — ревнивая, мелочная — хочет разлучить нас даже в храме. О, да… такая низость вполне в человеческом духе! Отлучить Дайна от бога, чтобы окончательно забрать его себе! Ужасно…» Такхизис закрыла глаза, сложила руки в молитвенном жесте. «Лиара! О, Лиара! Помоги мне! Я твоя избранная, хотя ты так и не призвала меня за все эти шесть лет со дня посвящения. Но я жду, терпеливо жду. Смиренно обожаю тебя, готовая всегда исполнить волю твою. Но… что же мне делать с Дайном? Ведь… он мой. О, ты читаешь в моём сердце, ты знаешь: он низок и жалок, но всё же он мой. Он не может покинуть храм… меня. Но если… если…» Вдруг вспомнилось покрывало, которое она вышивала для погребальной церемонии — хоронить должны были юного дракона, единственного наследника старинного рода, правившего одним из соседних княжеств. Его родители, безутешные, вмиг одряхлевшие, хотели лучшего для сына даже в смерти, поэтому попросили о проведении обряда в центральном храме Лиары и Дариэля. Юный дракон умер после пары дней мучительной лихорадки — новая болезнь охватывала города и сёла. Все говорили, что её распространяют люди (среди них тоже было много жертв), дабы окончательно уничтожить драконье племя. И Дариэль, и Лиара восстали против такой трактовки несчастья — Такхизис, как и остальным жрецам, приходилось объяснять прихожанам, что люди вовсе не виноваты в приходе болезни, что всё дело — наоборот в той злобе, которую драконы затаили в своих сердцах против человечков. Такхизис понимала, что грешна: ведь втайне она тоже верила, что эта болезнь — ещё одно людское злодеяние. Но сейчас… сейчас дело было не в происхождении лихорадки… Холодная, безжалостная мысль пронзила Такхизис: а если бы жены Дайна не стало? Болезнь уносит многих, может прибрать и её. Безутешный, горюющий он бы не покинул храм. Возможно… он бы даже попытался сблизиться с ней — с Такхизис… Это был выход. Шанс. Единственное верное решение. Дайну нельзя без храма. Дайн должен оставаться здесь. Такхизис провела языком по пересохшим губам, а затем, не дав себе подумать, усомниться, обратилась к своей богине с горячей, тёмной молитвой — она знала, что Лиара слушает мрачные желания людей так же, как Дариэль внимает светлым мечтам. И порой… порой боги являли чудо.

***

Прошла пара недель с той роковой молитвы — каждый день Такхизис пыталась выкинуть из головы воспоминание о своей жуткой просьбе. Она, конечно, презирала эту жалкую человечку — жену Дайна… Но молить о её смерти! «Я не могла этого сделать, — убеждала себя Такхизис. — Я просто… увлеклась, обезумела на секунду… Я по-настоящему не желала её гибели, я ведь жрица, избранная Лиары, я должна быть справедливой и разумной. К тому же уделять столько внимания человечке! Нет. Конечно, этого вовсе не было… Мне приснилось. Наверняка приснилось». Но шаткий самообман рассыпался, когда в одну из ночей — бессонных, долгих, какие теперь часто бывали у Такхизис, — она, меняя благовония у алтаря Лиары, услышала, что с белой половины храма доносится странный звук. Рычание? Вопль? Плач? Чью-то грудь разрывало дикое, страшное горе. «Какой-то дракон пришёл за утешением ночью? Но кто его впустил?» Такхизис нахмурилась и, движимая то ли любопытством, то ли холодным, неотвратимым предчувствием, направилась на белую половину храма. Она старалась осторожно ступать по мраморному полу, но всё равно слышала каждый свой шаг. А вот тот страдалец — нет. Он очевидно не понимал, что к нему приближаются. Он выл, рыдал, разрывал мрак, сгустившийся в храме, на клочки. И уже в дверях белого молитвенного зала Такхизис знала, кого там увидит. Его голос… его силуэт… «Моя молитва», — подумала Такхизис с ужасом… но и с восхищением тоже — ведь Лиара откликнулась на её зов, помогла своей избранной, а значит, когда-нибудь и правда призовёт её. Но мысли о Лиаре растаяли, потому что Такхизис, набравшись мужества, подошла к Дайну. Он сидел на полу, скорчившись, смотрел сквозь мрак на изображение Дариэля на стене и всхлипывал: — Почему же ты… не спас их? Я так просил… я ведь твой жрец… Я… Они… Мои девочки… Сердце Такхизис пропустило удар. «Девочки? Неужели…» Она опустилась на колени перед Дайном, коснулась ладонью его плеча, привлекая к себе внимание, потому что он, поглощённый горем, до сих пор её не замечал. И тогда Дайн всё же обернулся к Такхизис, его взгляд коснулся её лица… Такхизис ощутила ясно, болезненно, что он ждал не её, а какого-то чуда, невозможного явления. Но всё равно прошептала тихо: — Дайн… здесь я… Изис. Он кивнул, точно только теперь, услышав имя, по-настоящему разглядел её, узнал. Такхизис даже в темноте храма могла увидеть, что глаза его опухли от слёз, а само лицо осунулось. Руки Дайна слабо подрагивали. От него пахло немытым человеческим телом и спиртным. «Бедный мой». Не медля ни секунды, Такхизис обняла Дайна, погладила его спутанные, влажные от пота волосы. И он тут же обмяк в её руках, заплакал ещё горше: — Изис… Их нет, Изис… К утру Дайн уснул — убаюканный её присутствием, раздавленный неизбывным горем. Из его путанных объяснений Такхизис поняла, что его дочь заразилась лихорадкой от жены, что они обе сгорели за пару дней. Такхизис представляла их — светловолосую женщину и девочку, слишком похожую на Дайна. Они будто стояли за её спиной. Будто спрашивали: «Зачем? Неужели он так сильно тебе нужен?» Такхизис оставила на щеке уснувшего Дайна короткий сухой поцелуй, затем закрыла глаза, прогоняя виденья, сосредотачиваясь на реальности… на будущем. «Я позабочусь о нём, — пообещала она. — Ведь, на самом деле, он всегда был моим человеком».

IV

Такхизис исполнила обещание данное теням — руководимый её заботой Дайн продолжал жить. Сначала он не проводил ни для без слёз, без причитаний, но затем, постепенно, его горе стало более тихим. Правда, оно не испарилось вовсе, как того втайне желала Такхизис. Нет. Горе вплелось в самую суть Дайна: угнездилось в его душе, легло морщинами на высокий лоб, свернулось змеиными кольцами на дне его тёмных глаз. Дайн стал более замкнутым и, кажется, более жёстким, хотя к женщинам и детям, приходившим за советом и помощью в храм, теперь проявлял особое, глубокое участие. А ещё он, вопреки опасениям Такхизис, подолгу говорил со своим богом. Однажды после ночного бдения на белой половине храма Дайн, под глазами которого залегли глубокие, пугающие тени, сказал Такхизис: — Уверен, Дариэль очень страдает из-за того, что не может спасти всех, кто нуждается в его помощи. Такхизис хотела кивнуть — этот кивок ей ничего не стоил, зато мог немного притупить то чувство вины, которое стало неразрывной частью её связи с Дайном, — но тут он продолжил: – Если бы Лиара не потворствовала злу, не насылала эти несчастья, Дариэль смог бы быть счастливым. И все мы вместе с ним. Злоба охватила Такхизис — годы шли, а Дайн по-прежнему не понимал, что Лиара не была воплощением зла, что их союз с Дариэлем являл собой совершенство гармонии и разума. Желая защитить свою богиню, Такхизис едва не проговорилась, едва не сказала: «Лиара исполняла мою просьбу, когда наслала болезнь на твою жену. Это была моя злая воля, а не моей богини. Мы, живущие в нашем мире, создаём несчастья, а вовсе не Лиара». Но страшно представить, как отреагировал бы Дайн на такое признание… И Такхизис сказала только: — Союз Дариэля и Лиары вне нашего с тобой понимания, Дайн. Мы ведь только жрецы. Губы Дайна вдруг искривила несвойственная ему усмешка: — Ну ты-то избранная, это я простой жрец. Они редко говорили об избранности Такхизис, а её изменившуюся внешность и вовсе никогда не обсуждали, хотя порой ей хотелось — так глупо и иррационально — узнать, что он думает по этому поводу. — Дариэль обычно выбирает избранных среди уже послуживших ему жрецов. Может, когда-нибудь он призовёт тебя, Дайн. …слова Такхизис оказались пророческими. Когда им с Дайном было уже за сорок лет, Дариэль отметил его как избранного. Вот только, в отличие от своей супруги, он не наделял своих избранных особой внешностью, лишь наказывал им носить особые одежды — белые, но с алым кантом. В одном из разговоров с Лиарой — да, Такхизис теперь порой беседовала со своей богиней, а ещё Лиара учила её магии — Такхизис, озарённая догадкой, спросила: — Вы наделяете своих избранных золотой кожей… это под цвет чешуи Дариэля? А алый кант на одеждах его избранных… Лиара улыбнулась в своей драконьей манере: — В честь меня — да. Её алая чешуя блеснула в свете огней. Как всегда, они с Такхизис разговаривали в небольшой комнате, мрак в которой разгоняли толстые свечи на подставках. Такхизис смотрела на богиню восхищённо, но без того трепета, который сковывал её в первые встречи. Годы шли, годы превратили её из юной фанатичной полудраконицы, мечтавшей о встрече с великой Лиарой, в избранную, в собеседницу богини. И, как выяснилось, Лиара могла быть на удивление простой в общении. Она любила, когда Такхизис задавала ей вопросы, она смеялась, если находила что-то забавным. И Такхизис обожала её всё больше с каждым днём, потому что её богиня вне всякого сомнения была совершенством. Такхизис собирала свои беседы с богиней точно диковинные драгоценные камни и прятала их в шкатулку памяти. Порой она делилась какими-то моментами с Дайном, он слушал внимательно и в ответ говорил что-то о Дариэле, порой также призывавшем его для уроков магии и разговоров. …Дайн, привязанный к храму, слишком строгий к юным послушникам, почти переставший петь… «Мне это мало интересно. Какой прок в том, что я тут буду разливаться соловьём?» …Дайн, изувеченный своим горем, но больше не проливавший слёз… «Они заслужили перерождение, Изис. Они были чисты, в отличие от меня». …Дайн, помогавший людям, но способный и на жёсткую отповедь тем, кого считал недостаточно праведными, расстраивавшими Дариэля… «Вы стали зарабатывать больше, Хьюго, могли бы и поделиться с другими. Ваши пожертвования весьма скудны для человека, который называет себя верным слугой Белого бога… Что вы говорите? Копите на свадьбу дочери? Что за цель для праведника! Покайтесь в своём жестокосердии, не печальте великого Дариэля». …Дайн, не появлявшийся на их поляне, но порой заходивший в келью — наконец одиночную — к Такхизис… «Как думаешь, Изис, если я буду верным слугой Дариэлю, то в следующей жизни смогу встретиться со своими девочками?» Нет. Такхизис не любила вспоминать его таким. С каждым днём он всё больше напоминал своего отца — уже умершего. С каждым днём она убеждалась в том, что несёт за него ответственность. Дни обращались годами… Лиара всё чаще призывала Такхизис к себе. Двое других избранных, служивших ей, умерли от старости. Новых Лиара не призывала. Такхизис ощущала смутное волнение, но не понимала его причины, что-то назревало, готовилось… Впрочем, ещё до того как она узнала секрет, разделивший её жизнь на две абсолютно неравные части, был тот суд… то преступление. «Старый дракон и его сын-полудракон заперли в доме на краю леса семью людей — женщину, мужчину и их четверых детей. Они спалили дом дотла, они слушали крики и стоны умирающих, их отчаянные и бесполезные попытки выбраться… Никто так и не узнал, зачем было совершено то изуверство. На суде и дракон, и его сын молчали, не отвечая на расспросы богов. Их участь была предрешена. Такхизис, которая по приказу Лиары сразу после суда последовала за ней, теперь сидела в своём привычном кресле — бордовая ткань обивки уже немного потёрлась, но ассоциировалась с теплом и высшим счастьем: доверием богини — и вспоминала суровые лица обвиняемых. Они очевидно совсем не раскаивались… А Такхизис становилось дурно при мысли об этих несчастных, сожжённых заживо. Они были людьми — бесполезными и слабыми, но всё же живыми и невинными созданиями… Жалость вызвала призрак её вечной вины. Если бы Дайн узнал… Он не должен узнать. Никогда. Наконец Такхизис решилась: — Зачем… зачем вы создали людей, моя богиня? Я не понимаю, пытаюсь… но не могу. Два народа ненавидят друг друга. И после сегодняшнего суда всё станет ещё хуже. Этот вопрос зрел в сердце Такхизис давно. Возможно, то был главный вопрос её жизни. — Создали? — удивлённо переспросила Лиара, стоявшая у окна и смотревшая на небо, которое в этой комнате между мирами всегда было пасмурным. Лиара любила дождь. Чуть погодя, богиня продолжила: — Но нет ведь ни одного предания на этот счёт, моя девочка. Мы не создавали людей, Такхизис. Их привела в наш мир Фейра — наша с Дариэлем дочь. Мир тех людей разваливался, готовился к гибели… Фейра и её муж пожалели несчастных и вывели к нам. Такхизис смотрела на богиню широко открытыми глазами и, кажется, забыла как дышать. Она уже знала, что у Дариэля и Лиары есть дочь, живущая с мужем в другом мире, что миров множество, но что люди были переселены сюда… Такхизис мотнула головой: — Но… но ведь вы всё время говорите о необходимости соблюдать баланс, гармонию, а люди… — Ты думаешь, что люди выжили драконов? — спросила Лиара, и в её голосе насмешка сочеталась с грустью. — Милая Такхизис, драконы уже были обречены. Их эпоха закончилась. Они владели этим миром тысячелетьями. Мы с Дариэлем знали, что скоро мир останется без хозяев… поэтому позволили переселить сюда людей. — А почему… почему нигде об этом не говорится? На драконьем лице Лиары появилось надменное, суровое выражение. — Разве есть разница: создали мы людей или приютили? Мы приняли их в нашем мире, и этого должно быть достаточно. Такхизис не смела осуждать свою богиню. Даже подумать о таком было кощунством. Однако… От слов Лиары веяло гордыней, а не мудростью. Такхизис мысленно покачала головой, потом сглотнула и спросила: — Так… драконы были обречены… но разве они сделали что-то не так, разозлили вас? Лиара покачала головой: — Нет. Дело не в нас с Дариэлем, девочка моя. Это движение времени, закон жизни… До драконов мир населяли другие создания, я потом расскажу тебе… А до них были те, о ком и я знаю лишь по записям своих предшественников. — Но… что насчёт полудраконов? — вырвалось у Такхизис, не слишком настроенной на исторический экскурс. Сейчас она могла думать только о себе и об Айле, которая за пятьдесят лет своего горестного брака так и не стала матерью. Лиара вдруг подошла к Такхизис, положила когтистую руку ей на голову, как ребёнку. Впрочем, в свои почти семьдесят лет Такхизис оставалась для неё маленькой — пропасть в возрасте между богиней и её избранной жрицей невозможно было объять и осмыслить. — Полудраконов не должно было существовать, — грустно сказала Лиара. — Тут мы с Дариэлем допустили ошибку… не верили, что кто-то из представителей двух видов действительно решится на… союз. Каждый выживший полудракон немного нарушает вечный баланс. Но я рада, что ты появилась на свет, девочка моя, что именно в тебе оказалась сила избранной. Ты способна на величие, на подлинную жестокость, но и жалость не чужда твоему сердцу. Это завораживает. Такхизис мало внимания обратила на последние слова богини. Куда важнее было другое… «Полудраконов не должно было существовать». Её вдруг настиг давно не приходивший, почти забытый запах трав и вспотевшего тела, очертания грузной, уставшей женщины на кровати, стоны в ночи… Лиара, конечно, прочитала всё по её лицу. Богиня горестно вздохнула. — Понимаешь, Такхизис, драконицы всегда были не слишком плодовиты — если их мужья хорошо старались, то за века в семье могло родиться два-три дракона, правда, всегда сильных, крепких. А вот человеческие женщины… если у них нет каких-то особых проблем, то они могут родить и десять детей за десять лет. То будут в большинстве своём слабые детёныши, но всё же… их может быть много. Много. В её ушах сейчас звучал отчаянный крик отца. И снова. Снова. — Но если союзы людей и драконов противоестественны и нарушают мировой порядок, почему вы их не запретили? Из драконьих ноздрей Лиары вырвалось облачко пары — признак недовольства. Но богиня всё же объяснила: — Это всё Дариэль. У него были безумные идеи насчёт того, что раз уж такие браки стали заключаться, раз некоторые люди и драконы влюбляются друг в друга, то мы не должны им мешать... это, мол, поспособствует взаимопониманию двух рас. Я уступила тогда. Лиара задумчиво почесала подбородок когтями и добавила: — В браке порой приходится идти на компромисс, особенно если он длится несколько тысячелетий, — богиня внимательно посмотрела на Такхизис и добавила. — К тому же среди полудраконов оказалась избранная. Значит, Дариэль в чём-то был прав. Не всегда всё однозначно, девочка моя. Далеко не всегда». Такхизис рассказала о том памятном разговоре лишь одному человеку — Айле. Но то случилось ещё лет двадцать спустя… тогда уже сама Такхизис стала богиней.

***

Как это случилось? Как они с Дайном обрели божественность? Теперь Такхизис было не так уж приятно вспоминать те дни. Всё началось с разговора — блеск свечей, золотые глаза Лиары, её шёпот: «Девочка моя, пришло время…». Лиара не спрашивала согласия Такхизис — она не сомневалась в своей верной стороннице. Лиара рассказывала — как когда-то она сама служила другому тёмному богу и как он сначала выбрал её своей избранной, а затем сделал богиней вместо себя. «Боги тоже устают, Такхизис. Нет обязательного момента, когда тебе нужно уйти… но ты чувствуешь это, чувствуешь, что больше не можешь следить за гармонией мира. Мы с Дариэлем очень устали. Мы хотим слиться с миром, вплестись в ткань мироздания, укрепив её. Это наше обоюдное желание». Такхизис задавала вопросы — слишком робко для самой себя, неуверенно. Но просто вот так вдруг услышать, что тебя собираются сделать богиней… что твоя богиня не была вечной владычицей, но тоже когда-то служила… «Мы обе знаем, девочка моя, что ты хранишь ужасную тайну, что ты забрала у Дайна семью. Знаешь… я терпеть не могу эту свою обязанность — слушать тёмные желания сердец, исполнять их. Но таково одно из условий мирового баланса: я должна помочь сотворить ровно столько же зла, сколько Дариэль сотворит добра по просьбам своих верующих. Не иначе. И ты… думаю, ты будешь с большим вниманием относиться к своим обязанностям. Да и непреклонности в тебе достаточно — из тебя выйдет хороший судья и палач. Полагаю, миру нужна твоя двоякая природа… нужна та жалость к людям, которую ты столь часто пытаешься скрыть». Да, наверное, так и было… Люди заслуживали жалости, потому что были слабы. Такхизис знала это давно — с самого детства. Но сказала она не то… Про Дайна. Конечно, она спросила про Дайна. Ведь богов должно было быть двое, ведь кто ещё… «У Дариэля сейчас двое избранных. Он до сих пор не может определиться. Твой Дайн… он добр и был хорошим жрецом все годы, но что-то в нём смущает меня. Да и Дариэля — тоже. Дайн… справится ли он с такой ношей как божественность? Он ведь, кажется, привык покоряться судьбе». И Такхизис заверила Лиару в том, что Дайн непременно будет хорошим богом, что он станет очень стараться… «Ты сильно любишь его, да?» На этот вопрос своей богини Такхихис не ответила — Лиара всё прочитала по её глазам. И кивнула: «Я поговорю с Дариэлем. Этому миру всегда нужна любовь». …Такхизис полагала, что Дайн придёт в восторг от открывшейся ему перспективы, от ни с чем несравнимого божественного доверия, но он воспринял новость, услышанную из уст Дариэля, сдержанно. Хоть и с достоинством, конечно. Позже Дайн сказал Такхизис: «Я подозревал, что они не всегда были богами… по некоторым оговоркам Дариэля». О каких оговорках шла речь? Как можно было допустить подобную мысль, будто твой бог не родился богом? Безумие. Наверное, люди по-настоящему никогда не научатся служить. «Но вдруг именно это и нравится богам в человечестве?» — задавалась немым вопросом Такхизис. Впрочем, куда больше вопросов она задавала вслух — вместе с Дайном. А Лиара и Дариэль отвечали. Боги много говорили о вечном балансе и продемонстрировали своим преемникам особую комнату в междумирье, где хранился шар — уменьшенная копия их мира, окутанная серым туманом. «— Это правильно, что туман серый, — объяснял Дариэль. — Значит, в мире поровну добра и зла, значит, порядок соблюдён. Каждый день и я, и Лиара слышим сотни и тысячи голосов — они просят о помощи… кто-то взывает ко тьме, кто-то — к свету. И нам нужно исполнить равное количество тёмных и светлых желаний, чтобы не нарушить баланс. — Но ведь если бы можно было исполнять только светлые желания, мир стал бы намного лучше, — заметил Дайн, скрестив руки на груди. Он походил на старый дуб — испещрённый морщинами, но крепкий, не располневший и не слишком исхудавший. Такхизис знала, что Дайн много внимания уделяет укреплению тела, чтобы оно беспрекословно следовало воле духа, и тому же учит верующих. Этот могучий старик с седой пышной бородой ничуть не походил на мальчишку, встреченного ею однажды на поляне. И всё же… он был Дайном. — Мир основан на принципе гармонии, — сухо возразила Лиара. — После слишком белой полосы непременно наступит эпоха тьмы, и наоборот, и снова… Пока вы не вернёте мир к балансу, исполняя поровну светлые и тёмные желания. — Эпоха тьмы, — Дайн свёл к переносице густые белые брови. — Значит, её устроит богиня тьмы? Его взгляд от Лиары скользнул к Такхизис. Но ответил своему избранному Дариэль: — Нет. Эта тьма приходит помимо воли богини. Она вечна и не имеет лица». Сколько было таких разговоров, бесконечных бесед о судьбе их мира, о других мирах, о природе зла и добра… А ещё однажды Такхизис спросила, как боги определяют, кто родится избранным — потенциальным следующим богом. Лиара хмыкнула: «Мы не определяем избранных, мы чувствуем их. А создаёт избранных само мироздание. Избранность — это особая сила в самом сердце живого создания. Но боги сами решают, когда и как призвать своих избранных и делать ли это вообще. Мы с Дариэлем почувствовали появление первых избранных, когда правили миром всего лет триста. Мы… долго не внимали зову: избранные рождались, проживали жизни и умирали, не узнав о том, какая судьба могла их ждать. В этом нет ничего дурного». …Десять лет спустя Дариэль и Лиара донесли до всех верующих мира свою волю: объявили Такхизис и Паладайна своими наследниками, с помощью магии позволили людям, полудраконам и драконам увидеть необычную церемонию. Каким чисто голубым было небо, раскинувшееся над их головами… Как шумела толпа, поражённая словами божеств… Как сложно давались слова клятвы — быть достойной преемницей богини тьмы, чтить мировой порядок, поддерживать гармонию… Как болели ноги от долгого стояния на коленях… Какой нестерпимый жар пронзил тело, когда Лиара вложила в её грудь тёмный шар, который легко, почти играючи извлекла из с своего сердца… …и как громко вскрикнула Такхизис, когда Лиара, взяв Дариэля за когтистую лапу, растаяла вместе с супругом… «Мы доверяем вам мир». Всё ещё поражённая, горюющая Такхизис вдруг остро ощутила, что сейчас, именно сейчас, нужно сказать что-то, обратиться ко всему миру, столь же сильно изумлённому. «Они будут негодовать, будут возмущены, но очень вскоре влечение к добру или злу, заложенное в каждом из них, возьмёт вверх — они, сами того не понимая, признают в вас своих богов. А последующие века и вовсе сотрут наши с Дариэлем имена. Нет, не возражай, дорогая моя, это нормально. Так и должно быть. Так было уже десятки раз. Помнить обязаны только боги». Голос Лиары в голове Такхизис укрепил её намерение обратиться к верующим — она взглянула на Дайна, ожидая найти в нём поддержку, но он казался растерянным, всё ещё не мог оторвать взгляда от того места, где только что исчезли боги. Тогда Такхизис, усилив голос с помощью магии, шагнула к Дайну и сказала от них двоих: — Мы с Паладайном разделяем вашу боль, мы сами глубоко потрясены уходом богов. Но они передали нам свою силу — вот она, — на кончиках пальцев Такхизис вспыхнули чёрные искры, подумав, что этого недостаточно, она заставила искры сложиться в дракона, увеличила его и заставила пролететь над трибунами. Прощание с прежними богами и приветствие новых проходило на той самой арене, где обычно проводили суды. То была воля Лиары и Дариэля. Дайн, всё-таки выйдя из транса, подхватил её мысль: он сотворил человека с крыльями и пустил его рядом с драконом. Раздались возгласы — Такхизис не могла их истолковать: толпа ликовала или наоборот возмущалась? «От них ничего не зависит. Они привыкнут», — успокаивала она себя, неосознанно вцепившись одной рукой в чёрную ткань собственных одежд. — В первую очередь с помощью нашей силы мы будем поддерживать гармонию в мире, — пообещала Такхизис. — Будем делать всё, как завещали Лиара и Дариэль. Дайн кивнул: — Именно так. В белых храмах все нуждающиеся по-прежнему могут получить помощь и наставление. — Ваши молитвы будут услышаны, — заверила Такхизис. И тогда сначала белые и чёрные жрецы, а затем и все остальные верующие — один за другим — встали на колени. И Такхизис почувствовала: она на вершине мира.

V

Дайн часто пропадал где-то. Такхизис, выстроившая себе удобные залы в междумирье, время от времени заглядывала в дом, устроенный новым Белым богом, но почти никогда не находила его на месте. Раздосадованная, она чувствовала себя обманутой, покинутой: разве им не полагалось править миром вместе, поддерживать друг друга, быть столь же близкими в духовном смысле как Дариэль и Лиара? Но однажды загадка получила ответ… Дайн перенёсся в её покои и тут же тяжело рухнул в кресло. Такхизис, которая сидела у камина и читала один из дневников Лиары, подняла на него взгляд и тут же нахмурилась. Лицо Дайна было искажено страданием, он яростно обкусывал губы и ломал пальцы так, будто действительно хотел разорвать их на кусочки. — Дайн… — начала Такхизис, но он, казалось, не слышал её. Пробормотал потерянно, тускло: — Их нигде нет. Нигде… Никто ничего не говорит мне… Такхизис не хотела понимать, о ком идёт речь, но, конечно, уже знала. Сердце заледенело давней, непреходящей виной. Если бы Дайн только знал… Она подошла к нему, присела на большой мягкий подлокотник кресла и спросила: — Ты искал жену и дочь? Но… Дариэль ведь сказал тебе, что они ушли в свет, что когда они переродятся, то не будут помнить тебя… Лицо Дайна вдруг стало упрямым, жёстким: — Мало ли что он сказал. А Такхизис с изумлением осознала, что Дайн больше не был старцем! Да… она так привыкла к нему, что всегда разговаривала не с его телом, а с его душой… И сейчас, сосредоточившись на его страданиях, на его безумных поисках, не сразу поняла, что Дайн вновь выглядит на двадцать лет. Правда… правда, вернувшаяся молодость — с этими шёлковыми кудрявыми волосами и ясными тёмными глазами — всё же была иллюзией, просто невероятно качественной. С помощью своего особого зрения Такхизис медленно прозревала суть: старец никуда не делся, лишь закрылся щитом красоты. — Зачем ты? — она коснулась его лица. «Разве для бога имеет значение внешность?» — Чтобы они узнали меня, — горько признался Дайн, глядя в глаза Такхизис. И будто они действительно стали юными, Такхизис обратилась к утешающей лжи: — Может, ты всё-таки сможешь найти их позже… Он улыбнулся мягко, грустно: — Спасибо. Я… никогда не говорил тебе… но я ведь далеко не всегда был хорошим мужем и отцом. Я порой думал… — он осёкся, отведя взгляд от Такхизис, точно боялся собственной откровенности. — Неважно. Я ещё найду их. Ещё попрошу прощения у Хлои. Видимо, Хлоя была его женой, потому что дочь звали Розали. Или наоборот? Такхизис никогда не могла запомнить. Они долго сидели рядом, слушали тишину… И вдруг Дайн спросил тихо: — Изис… а ты не хочешь вновь выглядеть на двадцать лет? В его вопросе таилось что-то влекущее, что-то, чему она не могла сопротивляться, хотя ещё недавно считала подобную идею абсурдной. Под напряжённым взглядом Дайна, в котором разгоралась отчаянная, непонятная ей жадность, Такхизис навела на себя магическую иллюзию. Он прерывисто вздохнул, нервно пробежал пальцами по её щеке: — Ты… ты прекрасна, Изис. И столько искренности было в его голосе, столько нежности и боли, что, когда он поцеловал её, она не стала сопротивляться. Такхизис раскрыла Дайну объятия. Такхизис приняла его горе, его страсть, его алчность. Потому что он нуждался в ней. Потому что он был человеком — слабым, несчастным… Нужным. Потому что однажды, сотни лет спустя, он скажет ей: «Думаешь, я не знаю, что это из-за тебя Дариэль сделал меня богом?! Проклятье, Изис! Ты же всегда знала, что я хочу лишь воссоединиться со своими девочками. И больше ничего». А она ответит ему: «Но ты не отказался тогда. Какой шестой сын упустит шанс стать богом, да?»

***

Такхизис и Дайн провели вместе много ночей, но ближе не стали, будто бы даже наоборот. Точно они так опоздали с этой страстью, что она лишь отдаляла их друг от друга, лишь иссушала их сердца и обесценивала всё, что когда-то было между ними. Впрочем, с божественными обязанностями они справлялись неплохо: голоса верующих в голове сильно донимали, но и Такхизис, и Дайн постепенно научились отгораживаться от них, вылавливать отдельные желания, подавлять в себе порывы исполнить больше молитв, чем было оговорено. Серый туман по-прежнему окружал заветный шар — всё было правильно. Так прошло лет двести, пока однажды Дайн не попросил Такхизис о странном одолжении. «Ты не могла бы провести суд без меня?» Сначала она подумала, будто ослышалась, но Дайн, который десятилетиями носил маску ослепительной молодости, улыбнулся и повторил тот же вопрос. Он добавил тоскливо: «Ты ведь знаешь, как тяжело даются мне эти судилища, Изис… Столько боли. Слишком тяжело». Такхизис пыталась убедить его, но карие глаза Дайна горели страданием, мольбой. Её человек — пусть он и был богом уже пару столетий, но для неё всегда оставался человеком — признавался в слабости, просил защитить его… Сердце Такхизис дрогнуло. Негодуя, уговаривая его передумать, в душе она уже согласилась. А когда вслух сказала о том, что пойдёт ему навстречу, то Дайн заключил её в объятия, прошептал: «Конечно, ты справишься. Ты ведь так мудра, моя Изис». И Такхизис действительно справилась, хотя необходимость вникать в бесконечную ложь, которая лилась из уст обвиняемых — почти все они были людьми, лишь пара старых полудраконов затесалась в их ряды — утомляла. Что касается драконов, то последние из них доживали свой век в дальних замках и не помышляли о преступлениях. «Когда-то драконы могли жить и полторы тысячи лет, но нынешние уйдут гораздо раньше». Пророчество богини сбывалось. Да, с мыслями о Лиаре Такхизис смогла вынести этот раздражающий суд, смогла назначить справедливое наказание каждому. И позже Дайн так благодарил её, так нежно улыбался, что она почти забыла о своём недовольстве… Но это повторилось снова. И снова. И снова. «Ты и одна прекрасно судишь их, Изис». «Я в тебе не сомневаюсь». «Ты спасаешь меня от боли. Помнишь ведь, как всегда страдал Дариэль». Такхизис не помнила, в какой именно раз не выдержала… Перед глазами вставал лишь юноша, путавшийся в своих словах, не признававший, что зарезал стариков, которые приютили его, и забрал их небольшие сбережения. Тот юноша то и дело улыбался — застенчиво, почти невинно. Тот юноша чем-то напомнил ей Дайна. И сходство это было непереносимо… Да и вообще все их оправдания, все жалкие попытки обелить себя… Люди так слабы! Люди не достойны того, чтобы им давали слово! Если даже Белый бог не пожелал их слушать, то почему она должна?! Былая жалость испарилась, остался только гнев. Такхизис недослушала юношу и ещё десяток обвиняемых — все они заслуживали лишь смерти. Разозлённая, измученная непосильной для одного ношей Такхизис излила на них всех свою ярость, своё разочарование. Алые реки затопили арену. Плоть лежала грудой у неё под ногами. Кто-то кричал — наверное, на трибунах. Кто-то даже вспомнил Лиару… «Лиара! Моя богиня, прости меня… В следующий раз я постараюсь быть справедливой — не ради Дайна, но ради тебя!» Такхизис преследовал запах крови, рыдания… и пугающе-сладостное ощущение, которым полнилось её тело: тьма отзывалась на тьму, жестокость влекла и ликовала… «Я не должна, — думала Такхизис. — Я не стану. Лиара предупреждала о подобной опасности. Лиара была мудра…» Когда Такхизис переносилась мысленно в тот ужасный день своей первой расправы над людьми, ей всегда хотелось верить, что если бы не Дайн, всё сложилось бы иначе. Но он — этот Белый бог, так боявшийся боли — зачем-то появился в доме Такхизис сразу после казни. И он… он посмел обвинять, негодовать, упрекать. «Как ты могла, Изис?! Я ведь так доверял тебе!» И всё в том же духе — по кругу, бесконечно, точно не он первым подвёл её, сдался, проявил свою проклятую человеческую слабость. Такхизис тошнило. Такхизис переполняла злоба — казалось бы, угасшая после устроенной ею бойни. Дайн не понимал. Дайн посмел сказать, что больше такого не допустит, что пересилит себя и будет на каждом суде… «Ах, вот как?! Одумался? Вспомнил о своих обязанностях? — она разразилась злобным, рвущим горло смехом. — Мне плевать, чего ты хочешь, Белый бог. Я больше не подпущу тебя к суду. Теперь это только моё дело. Убирайся прочь из моего дома!» Дайн не ушёл сразу, конечно. Попытался проявить силу характера… Он даже угрожал всё равно появиться на суде, устроить схватку с ней прямо там… Такхизис обыграла его. Ей так хотелось отомстить. Причинить боль ему… и, по правде говоря, — себе, ведь она знала, что Дайн прав. …В следующий раз она перенесла обвиняемых с арены на поляну… ту самую поляну… Это было против воли Дайна. Против заветов её богини. Против миропорядка. Но… боль бушевала в Такхизис, ярость, отверженность… и тьма. Тьма, что сулила силу. Тьма, что обещала покой, если питать её больше, чем того требовал мировой баланс. Такхизис убила обвиняемых жестоко, кроваво — каждая травинка, каждое дерево навеки впитали её гнев, навеки приобщились к её тьме. Навеки остались алыми. …Дайн перестал разговаривать с ней.

VI

Годы складывались в века — проносились мимо Такхизис однообразной вереницей. И лишь изредка что-то выделялось из этого полноводного потока… Дайн так и не извинился перед Такхизис за свою слабость и трусость — очень по-людски, — но она наблюдала за ним краем глаза. Или ей так казалось. По крайней мере, Такхизис знала, что Дайн много путешествует между мирами, что он исполняет желания праведников в том же объёме, о котором они договорились столетия назад, что он… ворует её идеи. Да-да, именно так. Ведь это Такхизис, пресытившись поклонением жрецов (лучшей всегда была Айла — кто бы мог подумать, что из сестры получится столь верная жрица, столь горячая сторонница… жаль, полудраконы живут так мало по сравнению с богами), решила избавиться от них, заменить кем-то поинтереснее — чёрными магами. «Полезнее, — думала она тогда. — Если… если дать им магию, то они станут намного полезнее. Это будут грозные, искушённые во тьме воины. Именно такие слуги мне нужны». Не то, чтобы Такхизис всерьёз опасалась войны с Дайном, но мало ли что взбредёт ему в голову… Да и эти пресловутые другие миры, которые Такхизис посетила пару раз без удовольствия — драконов в них не было, — вдруг кто-то оттуда будет настроен враждебно, вдруг начнётся небывалая межмировая война? Такхизис нравилось оправдывать себя подобным образом, но в глубине души она признавала правду: наблюдать за взаимодействием людей с чёрной магией было очень любопытно. То, как они открывали сердца тьме — порой во имя благой цели, — как постепенно переходили черту… Это было занимательно — особенно в первые годы. Видимо, Дайн, узнав об этой её идее, решил поступить так же. Вот только белую магию он людям дал, а от жрецов не избавился. «Жалкий любитель лести». Более того Дайн пошёл дальше — запретил своим жрецам вступать в браки, видимо, стремясь к их полной верности. «И среди его жриц преобладают красивые девушки… Ну конечно!» Да, осуждать Дайна было одним из скудных развлечений Такхизис. Не так уж часто ей удавалось повеселиться… Одно время её увлекли жестокие расправы — от них всегда потом становилось плохо душе, мучило ощущение, что Лиара наблюдает и осуждает, однако… Такхизис также чувствовала глубокое, тёмное удовлетворение, злость, теперь всегда жившая в ней, на время затихала. Такхизис познала сполна и другое удовольствие — то, пред которым не могли устоять ни драконы (в своё время), ни люди. В пору, когда её это занимало, она принимала облик разных прекрасных дев и предавалась радостям плоти с любым понравившимся мужчиной. Потом, пресытившись, стала усложнять себе задачу: соблазняла верных мужей или чистых сердцем юношей, особенно любила совращать жрецов Паладайна. Её маленькая греховная месть. Но затем… затем и такие игры наскучили. Единственным, что ещё пробуждало в Такхизис искренний интерес, смешанный с раздражением, были те редкие люди, которые были способны на самопожертвование. Она помнила их всех: женщин, отдавших ей души, ради спасения своих детей; мужчин, что соглашались стать демонами, с условием, что она поможет их близким… Лиара бы никогда не заключила такие сделки, но Такхизис шла на это. Ещё один способ развлечься. Единственная возможность поверить в человечество. К Такхизис всегда обращались либо самые отчаянные и смелые, либо самые трусливые и ничтожные. Третьего не дано. Она привыкла. Порой ей казалось, она вовсе забыла, что когда-то не была богиней или что ей полагалось воплощать справедливость… Сложно. Утомительно. Скучно. …Бесконечный круг скуки прервался в один из бесцветных осенних дней. Впрочем, в мире вроде бы царила вполне хорошая погода — ветер дарил свежесть, а не холод; золотые и багровые листья падали людям под ноги; солнце пыталось прогреть землю, лаская каждого, кто попадал под его лучи. А вот здесь, в междумирье, где расположилась комната с заветным шаром, шёл дождь. По крайней мере, Такхизис слышала его шум за стенами. Она проверяла шар время от времени. Она думала порой: «А Дайн тоже приходит сюда?». И обычно шар ничем не впечатлял Такхизис, но сегодня… сегодня ей не понравилось увиденное: туман вокруг шара казался слишком плотным, слишком тёмным и казалось, что новые чёрные тени прорастают в нём, готовятся расцвести. «Что это?» — нахмурилась Такхизис. Она не замечала ничего подобного раньше. Вдруг богиня почувствовала вибрацию, исходящую от шара, будто кто-то тянул за нить… будто тени готовились отозваться. «Покажи мне», — приказала Такхизис, хватаясь за невидимую нить, сосредотачиваясь: где-то в мире должно было свершиться необычное, не подвластное ей зло. Она обязана была увидеть. Понять. Магия легко подчинилась Такхизис: она увидела горную речку, несущуюся вперёд, разбивающуюся о камни. А ещё — пару на берегу: девушку и юношу. Девушка казалась простушкой — слишком большой нос, россыпь веснушек, светлые волосы, собранные в пышную косу. Круглую фигуру девушки обхватывало непритязательное, вытершееся в нескольких местах желтоватое платье. И всё же было в ней что-то… может, решительно сжатые губы? Или тепло — в тёмно-синих, необыкновенно красивых, глазах? Такхизис подумала бы об этом, если бы не узнала спутника девушки. Тёмные глаза. Высокий лоб. Кудрявые волосы. Беззащитная улыбка. Хотя, нет. В улыбке словно появилась трещина. «Дайн?!» Такхизис возмущало не то, что Дайн решил соблазнить какую-то деревенщину, а то, что к нему её привела сила шара, предчувствие зла. Она смотрела на видение перед собой, вслушивалась в тихие слова пары, которые тут же уносил ветер. — Ты веришь теперь, что я Паладайн? — спросил Дайн у девчонки, и Такхизис возмущённо выдохнула. «Он раскрыл своё истинное имя?! Идиот!» Девчонка мягко улыбнулась: — Я всегда верила. Я… буду вечно благодарна тебе за исцеление брата. — Твой брат проживёт долгую и счастливую жизнь, — сказал Дайн, и почему-то Такхизис стало не по себе от его слов, точно в них таилась тень. — Обещаю. Но ты ведь помнишь… Девчонка кивнула: — Конечно. Я… рада служить. И с этими словами она подалась навстречу Дайну, а тот, к удивлению Такхизис, не поцеловал девчонку. Он коснулся её груди, в области сердца, кончиками пальцев, и этот жест напомнил Такхизис бесконечно далёкий день, когда она принесла свою клятву жрицы, когда была отмечена как избранная… «Может ли?!» Такхизис в последнее время всерьёз подумывала о том, чтобы заняться обучением своего избранного, как только появится очередной кандидат. Она стольких пропустила, но теперь слишком устала, мысль о покое, о вечном, бестелесном слиянии с миром казалась прекрасной. Увы, в их эпоху избранных появлялось мало — по одному раз в пятьдесят-сто лет. Приходилось ждать. А избранные Дайна… Такхизис порой чувствовала, как гаснут огни их жизни. Почему-то избранные Дайна уже несколько веков умирали молодыми. Ему не везло. Всё это пронеслось в голове Такхизис, пока она наблюдала невозможное: Дайн достал из груди девушки золотую нить, поднёс ту к своим губам и… проглотил. Кажется, он шепнул: «Прости». Или, может, «Так нужно»? Такхизис не разобрала. Она видела лишь удовлетворённую улыбку Дайна и чуть виноватое, брезгливое выражение, застывшее в его глазах. Лишь тело девушки, из которого навсегда ушла жизнь. Такхизис резко отодвинулась от шара, затем, чувствуя, что ей нужно подумать в безопасном месте, перенеслась в свои чертоги, уже давно надёжно защищённые от любых вторжений, в том числе визитов Дайна, которых и без того не случалось. Такхизис кивнула мелкому демону, чтобы он налил ей вина. Как богиня она не пьянела, но ей нравился вкус. Сжала бокал в руке и опустилась на кресло, пытаясь осознать увиденное… Дайн убил ту девушку. Свою избранную. «Дайн ведь не способен на убийство! Он такой мягкий!» Но её глаза ещё никогда не обманывали, с чего бы им делать это сейчас… Такхизис потёрла лоб рукой. Вздохнула. Она читала о Богине тьмы, правившей задолго до Лиары. Та богиня решила продлить свою жизнь и для этого поглощала силы своих избранных. Когда белый бог-соправитель раскрыл её злодеяние, то убил. Другого выхода не было. Вздохнув, Такхизис призвала тот дневник Лиары, где, по её воспоминаниям, был нужный отрывок. Найдя его, тут же взялась за чтение: «Эта сила извращает душу бога. Испробовав её однажды, он уже никогда не сможет вернуться к своему истинному предназначению. Со временем его жажда увеличится, он начнёт пожирать души обычных созданий, населяющих мир. Мои предшественники сохранили легенду, будто такой бог может переродиться во зло, которое никто из нас осмыслить не способен. Но, кажется, это лишь догадка. Я не нашла в хрониках свидетельств, подтверждающих данную теорию». «Так, Дайн… обречён? Но зачем он… Зачем?!» Такхизис не могла понять. И разве мог её Дайн совершить подобное зло? Он ведь даже от присутствия на казнях отказался… Но всё-таки. «Он уже давно не тот мальчик, не тот жрец, которого я знала. Он… совсем другой». …Такхизис сама не знала, чего ждала. Ей казалось, после такого ужасного открытия всё должно измениться, стать другим. Может, тени, замеченные ею на шаре, будут ещё длиннее. Может, мрак начнёт поглощать мир. Может, Дайн явится в её чертоги для последней битвы. Да, Такхизис предполагала многое. Не думала она только о том, что всё будет идти по-прежнему. От своих доносчиков она знала: Дайн опять отправился бороздить другие миры, а его жрецы — и сколько среди них было прекрасных жриц! — продолжали славить доброту и честность своего бога. «Видели бы они, на что он способен!» — кривилась Такхизис и, чтобы отвести душу, с особой жестокостью пытала души грешников, с отчаянным рвением соблазняла праведников обещаниями богатства и славы и, конечно, проверяла преданность своих чёрных магов — мало ли что ждало их впереди. А однажды в порыве вдохновения создала особые кольца, позволяющие своим владельцам превращаться в драконов — сначала обрадовалась идее, ведь с такими летающими могущественными воинами никто не справится, но потом разозлилась на себя... Эти драконы-оборотни были будто плевком в сторону истинных драконов, наследие которых она носила в себе. И всё же уничтожать кольца не стала. Так, между делами Такхизис приняла решение. Эта мысль день за днём прорастала в её измученной, усталой душе, в холодном, безжалостном разуме. «Дайна… Паладайна нужно убить». Он испробовал силы своих избранных — и, возможно, несколько раз, — он переступил черту и вскоре мог стать опасен для мира. Это уже не говоря о том, что он предал все идеалы Дариэля и прежних белых богов: в нём больше не было подлинного милосердия, сострадания, чистоты. «Знаешь, девочка моя, мир будет жить, пока в нём есть любовь. Мы с Дариэлем всегда хранили её в наших сердцах. Вы с Дайном, я вижу, тоже по-своему любите друг друга, но та тайна, которую ты скрываешь от него, твоя давняя жестокая молитва… может всё разрушить. Когда-нибудь тебе придётся признаться, и только если ты получишь прощение Дайна, эпоха вашего правления станет золотой». Такхизис веками не вспоминала речи своей богини — слишком неприятно было думать о том, как сильно осудила бы её Лиара за всё содеянное: казни без суда, манипуляции, пытки, создание демонов и других тварей, появление чёрных магов… Однако теперь… теперь голос Лиары вновь звучал в ушах Такхизис, напоминая о том главном, в чём она подвела свою богиню. «Я так и не нашла в себе сил признаться Дайну в моём преступлении — в той роковой молитве… Но изменилось ли бы что-то, если бы я сказала ему?» Порой Такхизис казалось: всё было бы иначе, они с Дайном пошли бы по-иному пути и оба не упали бы столь низко. Но потом… потом она думала о той тоске, том горячечном горе, что властвовало над Дайном, стоило речи зайти о его потерянной семье… «Нет. Он бы лишь возненавидел меня. Возможно, ещё быстрее решился бы на поглощение силы своих избранных ради обретения силы. Мы изначально были обречены… И как Лиара с Дариэлем не увидели этого? Или они разглядели в нас что-то другое… то, что теперь потеряно безвозвратно?» Мысли кружили в голове Такхизис по кругу — годами. Она полагала: нельзя просто взять и убить преступившего черту Белого бога. Нужно сначала найти того, кто заменит его, кто возьмёт на себя эту ношу. Такхизис ждала, когда родится новый избранный Паладайна. Впрочем, сначала на свет пришёл её собственный избранный — болезненный, но цепляющийся за жизнь мальчишка. Рейстлин Маджере. Такхизис вовсе не собиралась соблазнять тьмой его мать — нежную, добрую душу, — Розамунд сама пришла в её объятия. «Значит, так было нужно», — подумала Такхизис, лениво наблюдая за трагедией мальчишки. О настоящей боли он ещё ничего не знал. «Но, наверное, будущему богу страдание пойдёт на пользу», — решила Такхизис. Она вновь читала дневники прошлых богов и богинь тьмы, она пришла к важному выводу: даже чёрный бог должен быть способен на сострадание… Пожалуй, даже на любовь. Не зря ведь Лиара говорила о любви. «И как мне понять, что Маджере способен на любовь? И не на ту, которая известна мне, а на… чистую, светлую, искреннюю любовь? Проклятье!» Такхизис видела такую любовь — у Лиары и Дариэля, и много позже — в сердцах некоторых людей. Но видеть и познать самой — разные вещи. Да, в мыслях о сути любви Такхизис провела много времени — чем только ни приходится заниматься на закате лет! — но раньше случилось кое-что другое, важное: в мире появилась избранная белого бога — Крисания Таринская. Малышка на руках у своей матери-княгини. «Что у них может быть общего с полунищим Маджере?» — устало подумала Такхизис, думая, конечно, о другой княжеской дочке, о другом простом мальчишке. «Ох, Дайн… как же давно это было».

***

Такхизис не собиралась дожидаться совершеннолетия Крисании, чтобы расправиться с Дайном. Эти слова «расправиться с Дайном» всё ещё горчили на языке, по-настоящему к ним невозможно было привыкнуть, однако… «Он может решить напасть на неё раньше». Когда Крисании было около пяти лет, Такхизис почувствовала вокруг неё — белую избранную с рождения охраняли десятки чёрных чар — странные колебания магии. Мог ли это Дайн прощупывать почву? «Неужели он сможет убить ребёнка?» Такхизис не хотела в это верить, однако и медлить больше не желала. Она объявила своим чёрным магам, что решила свергнуть Паладайна и захватить мир. Она с холодной печалью осознала: другого объяснения они не примут. «Белый бог сошёл с ума и угрожает нашему миру, а я собираюсь восстановить баланс, потому что вообще-то служу мировому порядку…». Кто поверит в такие слова из уст Богини тьмы? Такхизис понимала, что сама превратила собственное имя в синоним зла. Какой грустный, но закономерный итог. И теперь… Теперь она стояла перед Дайном, развалившимся на троне в одном из залов своего храма. Он выглядел сейчас не совсем юнцом — надел маску сорокалетнего себя: всё ещё красивого, но уже отмеченного жизненными скорбями: трагические складки в уголках рта, глубокие морщины между бровями — точно печати всего передуманного и пережитого; волосы чуть тронуты сединой. Однако его глаза… в его тёмных, выразительных глазах, взгляд которых так часто в давние времена дарил Такхизис покой и утешение, она увидела тень безумия — лихорадочный, пугающий блеск. Такхизис охватило волнение, однако она ничем не выдала себя. Она долго готовилась к этой встрече. К самому страшному убийству в своей жизни. «Но, возможно, сегодня я всё же стану богиней, несущей справедливость… буду достойна тебя, великая Лиара». Такхизис спросила с холодной ухмылкой: — Твоих жрецов не смущает тронный зал в храме? — Как их может смущать что-то, связанное с их богом? — ответил Дайн ей в тон. — Не понимаю, как ты терпишь всё это людское раболепие, — передёрнула плечами Такхизис. Дайн усмехнулся: — Хочешь сказать, что твои чёрные маги не льстят, не превозносят тебя, не готовы броситься в бой по первому зову? Или, может, будешь убеждать меня в том, что не наслаждаешься этим? — Мои маги интереснее всего твоего сброда. Они замолчали. В набухающей, тяжёлой тишине оба осознавали, что словесная перепалка была лишь ширмой для того настоящего, сложного, болезненного, о чём говорить не хотелось. И всё же… — Ты напала на мой храм… Изис, — произнёс Дайн, выпрямившись на троне, но не спускаясь вниз — к ней. — Значит… ты всё знаешь. «Изис». Как давно никто не называл её так. В сердце кольнуло. «Я буду звать тебя Изис». И зачем он тогда пришёл на ту поляну? — Ты убиваешь своих избранных, Дайн, — глухо сказала Такхизис. — Ты, который настолько чуждался насилия, что отказался посещать казни. — Помнится, когда-то их называли судами, — вставил он. Что за глупость. Будто это было важно сейчас! — Ты хочешь знать, зачем мне понадобилась сила моих избранных? — Дайн не сошёл, но слетел с трона, оказавшись рядом с Такхизис. Он по-прежнему был немного выше неё — сколько лет она об этом не вспоминала. Дайн чуть склонился к ней, хохотнул резко: — Всё просто, Изис… я не могу найти их. До сих пор не могу найти… а эти перемещения между мирами, поиски отнимают слишком много сил, даже по божественным меркам. Брови Такхизис взлетели вверх. Она полагала, что Дайн скажет, будто копил силу для борьбы с ней, заявит: «Я хотел остановить то зло, которое ты создаёшь» или как-то так. Но это… «Он. Искал. Их… Жену и дочь?! Все эти бесчисленные годы?!» Потрясённая, она положила ладонь на грудь Дайна — сразу вспомнилось, как он сделал то же со своей избранной, — сказала вкрадчиво: — Минули сотни лет, Дайн. Они наверняка много раз переродились — в нашем мире или где-то ещё. Ты не должен их искать. Это… Дайн отшатнулся от её ладони, его лицо исказилось страданием: — Не смей говорить, что это бесполезно! Кто сказал, будто нельзя вернуть душе воспоминания о её прежней жизни? Он горестно вздохнул, затем выплюнул злобно: — Но ты не поймёшь! Откуда тебе знать… Такхизис попыталась что-то возразить. — Я не хотел этого в первый раз, — вдруг тихо сказал Дайн, сделав шаг к Такхизис. — Я просто… дружил со своим избранным — белым жрецом, очень добрым человеком. И я… рассказал ему о своей боли, о том, что я должен найти их, особенно Хлою, ведь я виноват перед ней… а он… он… — Дайн споткнулся, не договорил. Но Такхизис вдруг отчётливо поняла, как это было: сердобольный жрец, увидев боль своего измученного поисками, теряющего силы бога, сказал что-то вроде «Я готов на всё лишь бы помочь вам». Да, именно такое объяснение и сорвалось с губ Дайна через пару минут, а затем он добавил: — И я просто… потянулся к нему. Понимаешь? Такхизис не собиралась отвечать — что за нелепый вопрос. Конечно, она не понимала! Она не сошла с ума и не питалась силой собственных избранных. Да и задушевных бесед с ними она никогда не вела. Жаловаться избранному на свою судьбу! Проклятье… Это так по-человечески! Но сказала она не об этом. Такхизис припоминала древние слова, вычитанные в одном ветхом томе из давно прошедшей эпохи. Такхизис собиралась прекратить мучения Дайна. Но сначала… — Ты не можешь быть виноват перед своей Хлоей, Дайн. Вы… — горло на мгновение свело. — Вы любили друг друга. «Признаться ли сейчас в той моей молитве, что разрушила его жизнь? Нет… уже поздно. Незачем». Дайн вдруг тяжело покачал головой: — Ты такая глупая, Изис… Хлоя и правда любила меня, а я… я был благодарен ей, уважал, но… — он снова оборвал себя. Внезапно со скоростью и силой, которых Такхизис от него не ожидала, схватил её за горло: — Я любил тебя, Изис. Ты и представить не можешь, что я чувствовал, когда ты отвергла моё предложение, когда указала на моё место… Но я не мог тебя забыть. Да и ты не отпускала меня… И я сказал Хлое однажды, сказал… Его глаза блеснули алым, лицо вдруг стало жутким, наводящим на мысль о монстрах, которых Такхизис все эти годы создавала ради экспериментов. — Но теперь всё закончится. Я выпью твою силу и уж тогда точно найду их, заставлю вспомнить, если нужно… Попрошу прощения, и мы начнём всё сначала. А ты исчезнешь. Навсегда. Удерживая Такхизис за шею одной рукой, другой он потянулся к её груди. «Бедный Дайн», — устало подумала Такхизис. «Боги после смерти растворяются, сливаются с миром, но души всех других созданий проходят вечный круг: испытывают блаженство, если были праведны, или же платят страданиями за свои грехи. Но потом… отдохнув или очистившись, они вновь рождаются в одном из миров. Богам этого не дано». Так объясняла Лиара. А она не ошибалась — и значит, Дайн никогда не встретится со своими близкими. Такхизис не хотела для него подобной судьбы, но другой предложить не могла. С сожалением она начала читать про себя слова древнего заклинания, призванного остановить сошедшего с ума бога, призывая на помощь энергию всех тёмных богов, что когда-то занимали её место. «Прошу о помощи силы, что остались от Лиары, Гореля, Феота, Арфины, Энеи…» Дайн разжал ладонь, отступил и истошно закричал. Какая мука изуродовала его черты, какое горе разорвало грудь… Будто из самого сердца Дайна вырвался белый шар, озарив пространство ослепительным светом, он скользнул на ладонь Такхизис, и та поняла: это была божественная сила Белого бога. Именно её получит Крисания Таринская, если окажется достойна. Лишённый силы Дайн слабо застонал, его окутала уже алая дымка, а затем… Нет. Такхизис не могла даже мысленно переживать его смерть снова. Столько боли. Ужаса. Мерзости. Он не слился с тканью мироздания, он был разорван той силой, что Такхизис призвала с помощью чар — энергией, оставшейся от прошлых тёмных богов. …Такхизис долго стояла над окровавленными клочками плоти, бывшими когда-то её дорогим другом, её Дайном. Голова гудела, горло пересохло, а руки мелко тряслись и шарик белой божественной силы нелепо подпрыгивал, обжигая ладонь. Такхизис прочитала, что следовало сделать дальше, так и поступила: она втиснула шар в собственную грудь. При этом прикусила язык — нельзя было кричать от боли, вдруг сторонники ворвутся в зал. «Или я успела поставить защитные чары?» Чтобы продолжить ту игру, которую затеяла, Такхизис сотворила труп Паладайна. Пусть смотрят на эту подделку с фальшивым ликом. Пусть убеждаются в том, насколько их богиня ужасна и могущественна. Так будет правильно.

***

Сначала Такхизис хотела помочь Крисании в жизни, но затем поняла, что это лишнее: девчонке предстояло стать Белой богиней, и как можно скорее. Она должна познать боль, лишения, страдания. Но не ожесточиться. Сможет ли? «Ну уж я её точно этому научить не смогу», — устало размышляла Такхизис. Белая сила в груди истощала её, терзала. Но другого способа сохранить такую магию не было, поэтому Такхизис терпела… Она быстро поняла, что не способна исполнять желания, адресованные ушедшему Белому богу. Сила, которую она носила в себе, притягивала светлые людские мысли, но Такхизис лишь изредка могла ответить на зов верующих. Баланс был безнадёжно нарушен, тени сгустились над их заветным шаром. Поддерживать жизнь во всём её цвете, сохранять адекватную смену времён года и прочее Такхизис тоже не могла. Тогда она решила, что это — к лучшему. Велела своим чёрным магам, особенно тем, что стали наместниками, быть как можно более жестокими с подданными, под корень уничтожить и белых магов, и белых жрецов… Основная идея заключалась в том, что Рейстлину Маджере полагалось скрытно взбунтоваться против подобного обращения с миром, проявить силу воли и посягнуть на её — Такхизис — место. А белые маги и белые жрецы просто её раздражали — можно и вычистить от них мир. Крисания, если окажется достойна высшей ответственности, потом заведёт себе новых служителей. Так рассуждала Богиня тьмы, вынужденно обременённая светлой силой. Правда, Маджере её разочаровал — яростно служил мраку, не думая о мире. Но вот его учитель… Заметив волнение Айгера о судьбе мира, Такхизис создала особый свиток и разместила его в одной мрачной пещере, закалила кинжалы нужным образом, а затем подкинула подходящему букинисту книгу с упоминанием о свитке. Богиня тьмы надеялась, что Айгер поделится своими планами по освобождению мира от её гнёта с учеником, но увы — тот не верил в благие намерения Рейстлина. В итоге Айгер достал свиток и на всякий случай спрятал его в семейной роще, а Маджере узнав о «предательстве» учителя, поспешил всё рассказать своей богине. Такхизис чувствовала себя разочарованной. Конечно, Крисания в те годы была ещё слишком мала, чтобы проходить испытания (и её воспитывали уцелевшие белые жрицы, которые величали девочку избранной, толком не понимая, что это значит... подхватили, видимо, от кого-то из старших жрецов, а те, может, слышали от самого Дайна — какая ирония!), но всё же Маджере мог бы проявить благородство, а затем подождать девчонку… Пришлось казнить Айгера с женой как можно более кроваво, чтобы это событие оставило в душе Рейстлина должный отпечаток. И дальше — ждать, ждать, ждать… …Такхизис вздохнула. Она показала Рейстлину много воспоминаний — надеялась, это позволит ему и Крисании понять, что от них требуется. «Возможно, я вплела в эти откровения слишком уж личные моменты», — пожалела Богиня тьмы, но сил было мало, слишком мало. Она не могла войти в разум Крисании — всё же та белая избранная, поэтому Маджере нужно будет самому поведать или показать ей узнанное. Сейчас Такхизис сидела на полу, голова Рейстлина покоилась на её коленях — она перебирала его серебристые волосы, пока вела извилистыми дорогами воспоминаний. Крисания мерно дышала рядом. Что ещё им стоило знать? Такхизис направила в голову Рейстлина несколько мыслей: это она, Богиня тьмы, спасла Крисанию с костра, и она же послала ей знак в доме жрицы. И конечно, именно рукой Такхизис были написаны страницы, на которых объяснялось, как вернуть Маджере магию. Легко вернуть то, что сама же и забрала. Впрочем, ритуал был настоящим — древним, уходящим в глубь веков, ведь когда-то создания, жившие в мире, уже владели магией, просто потом боги отобрали у них этот дар, оставив его лишь себе. «А мы с Дайном вернули магию в мир… дали её людям. По-своему это даже забавно». Такхизис тяжело вздохнула: эти последние уловки — сделать вид, будто она истекает кровью (какая грубая бутафория), снять проклятье с Крисании, но устроить всё так, чтобы Маджере показалось, точно его возлюбленная стала Богиней тьмы… Да, все эти инсинуации отняли у Такхизис последние силы. Пора было уходить. Со стоном боли Такхизис вырвала из своей груди белый шар, убедилась в том, что тьма её сердца не коснулась его, а затем направила к Крисании. «Бери, девочка. Ты доказала, что умеешь сострадать. Ты, кажется, даже знаешь, что такое любовь. И Маджере благодаря тебе вроде бы знает». Это была главная загадка их истории, которая так и осталась сокрытой от Такхизис: почему Рейстлин и Крисания полюбили друг друга? Такхизис, разумеется, часто не смотрела в их сторону, оставляла без внимания (скучно постоянно глядеть на смертных — даже на потенциальных богов), но всё-таки… неужели надо было смотреть, не отрываясь? «Нет. Я бы и тогда вряд ли поняла. Я смела надеяться, что они превратятся в союзников, в соправителей, связанных уважением друг к другу, но любовь… И такая сильная! Этому миру нужны боги, умеющие любить, иначе он не оправится от того кошмара, что мы устроили с Дайном. Но всё же… я думала: в конце пути придётся испытывать Маджере привязанностью к брату, которого он столь неловко скрыл в междумирье. Однако…» Она взглянула на Рейстлина — в Красном Лесу он выбрал силу, а не Крисанию. Такхизис тогда чувствовала разочарование, но и облегчение: его решение было понятным, логичным. Она тоже рассудила бы так. Однако потом… потом, когда она смотрела за ними, ей вдруг показалось, что Рейстлин мог бы решить иначе. И сегодня… «Сегодня ты отдал ей всё. Ты не подчинял, не ломал, не брал… Ты пошёл на жертву, ты забыл о себе. Как тебе это удалось, мальчик мой? Всё дело в том, что ты человек? Или я бы тоже смогла…» Такхизис не хотела додумывать страшную мысль. Она достала из своей груди — легко, без боли — шар чёрной силы и вложила его в сердце Маджере. Затем встала, ощущая, что готова слиться с миром. Последний взгляд на новых богов — они теперь лежали рядом на полу, голова к голове, так что серебряные волосы мешались с чёрными. «Они бы тебе понравились», — подумала Такхизис, обращаясь к своей давно ушедшей богине. И… начала растворяться. …Воспоминаний так много… Маджере не видел и тысячной части. Полноватая, но счастливая женщина гладит Такхизис по голове, указывает на свой тугой живот: «Скоро у тебя будет братик, моя Изис». Разве это когда-нибудь было? А затем… горное ущелье, где хоронят отца, в последние тридцать лет своей жизни почти не выходившего из той самой комнаты. Айла плачет, прячет лицо в плече Такхизис. Та хмурится, нужно быть стойкими, достойными, сильными… Дайн, который тоже рядом — как же иначе, — накрывает холодную ладонь Такхизис своей большой горячей рукой. И позже, много позже, потерянная Айла приходит в храм своей сестры, богини Такхизис. Она просит о встрече и говорит, что хочет стать жрицей: «Я буду верна тебе, буду хорошо служить. У меня больше никого нет, ты же знаешь, сестра». Такхизис известно: у Айлы детей нет, а вот её муж прижил парочку с разными человеческими женщинами. Такхизис ненавидит мужа Айлы. И она принимает сестру в храм, гладит по голове, целует в лоб. Она не ожидает, что Айла среди прочего протянет ей стопку писем: «Я нашла это в комнате мамы после смерти папы. Прости, что раньше не показала». И Такхизис, разгневанная такой слабостью сестры, кричит, что не хочет читать письма, что никогда не прочтёт… Но позже нарушает свою бессильную клятву и все оставшиеся столетия помнит эти страшные обещания из писем. «Я всегда буду любить тебя, дорогой. Если отец не передумает насчёт нашей свадьбы, я убегу из дома». «Я буду ждать тебя, сколько нужно, любимая. Есть только ты». «Мы ещё будем счастливы. Я рожу тебе наследника. Не сомневайся, твой славный драконий род не пожалеет, что принял к себе человечку». «Как только ты родишь мне сына, я покажу тебе весь мир, Эйлин». И ещё… Нет. Хватит. Прочь. Такхизис не понесёт эти ужасные письма с собой за черту. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь — это владение, горе, гибель. Любовь — это потное грузное тело, лишённое своей воли. Любовь — это отчаянный крик отца, снова потерявшего всё. Любовь — это молитва о смерти невинной женщины. Любовь — это суд, превратившийся в казнь. Любовь — это вечный безумный поиск тех, кто давно уже счастлив без тебя. Любовь — это падение в бездну. Любовь. …Такхизис больше нет. Но она идёт по поляне, залитой светом, куда более ярким, чем солнечный. И там впереди она видит мальчика с кудрявыми непослушными волосами. Когда мальчик оборачивается, на его щеках блестит синяя чешуя. Он машет ей рукой — он уже её знает. Его улыбка идеальна, его голос наверняка красив. «Теперь всё будет правильно», — понимает Изис. И бежит к мальчику.