Соколиный клевер

«Должно быть при жизни…» — подумал Мерлин, разглядывая старую женщину на кровати, и тут же одёрнул себя, не закончив мысль. Такие оговорки, даже не сказанные вслух, недопустимы. Она не мертва, жизнь ещё при ней, ещё бьётся внутри, заставляя грудь слабо вздыматься. Кожа сухая, коричневатого оттенка, похожа на очень старый, очень ветхий пергамент, который тронь — рассыплется. Когда Гаюс провёл пальцами по лбу, убирая за ухо редкие, даже не седые — прозрачные, пряди, Мерлин едва сдержал предостерегающий возглас. К счастью и удивлению, женщина не рассыпалась. — Здравствуйте, Бригитта, — ласково проговорил Гаюс, заодно бросая на Мерлина быстрый многозначительный взгляд, намекающий, что надо действовать, — извиняюсь, что вновь тревожу и прерываю ваш сон, но мне нужно узнать, как ваше самочувствие. А Мерлину неплохо бы узнать, как именно он должен действовать. Да, помнит, прислушиваться, принюхиваться и так далее, и тому подобное, но без магии. Сделано. С порога он старательно втягивал воздух и запоминал услышанные звуки. Слабый запах старого дерева. Звук их собственных шагов по дощатому полу. Знакомая смесь травянистых ароматов, наверно, что-то из ранее принесённых Гаюсом лекарств. Дверь в комнату Бригитты поскрипывает. Всё обыденное, приземлённое. Разве что, в этой комнате воздух вдыхать лишний раз не хотелось, витало в нём нечто удушающее, прогорклое, но… Тут, на стоящей в углу кровати, тихо, медленно и неотвратимо умирал человек. Тут накатывающее тягостное чувство, кажется, как никогда уместным. А так, если закрыть глаза на непосредственно обитательницу комнаты, что остаётся? Платяной шкаф, придвинутый к нему небольшой сундучок со скопленными за жизнь ценностями, в основном, книгами — с рецептами, пивоварными техниками, имелись также старинные сборники баллад и легенд. Шерстяной ковёр. Скромное убранство. Но аккуратное, ухоженное. Никакой грязи, пыли, плесени. Никаких следов крыс, моли, древоточцев. Мерлин прохаживался по комнате, заглядывал в углы, под ковёр, прощупывал пол и стены. Предлог — поиск той же плесени или какой другой отравляющей воздух дряни. Кэрис сперва настороженно следила, но быстро переключилась на беседу с Гаюсом, дополняя тихо шелестящие односложные ответы Бригитты. — Аппетит у неё ночью обычно пробуждается, а в остальное время… ну может съесть несколько ложек, но неохотно, только если очень попрошу и помогу. И я, когда на день ухожу, всегда рядом с кроватью оставляю что-нибудь, оно либо нетронуто, либо на пол сброшено в итоге оказывается, убирай потом… но вы не подумайте! Я всё равно всегда оставляю, хоть жалко и бесит, а вдруг… Зато на утро, после ночи, тарелки всегда пустые. А ведь когда-то так ворчала, если я по ночам колобродила, говорила ночь — не людское время. Ох, наверно, там внутри что-то сбилось очень сильно и не чинится никак… — горько вздыхала она. Магия была, как никогда, спокойна. Не билась внутри, не рвалась наружу, ни к чему не тянулась, ни от чего не подталкивала бежать. Тишь, да гладь. Светлое озерцо в безветренный день. И что теперь? Стоять истуканом или слоняться из угла в угол в ожидании озарения? Нет, Гаюс, конечно, говорил, что сегодня он не делает ничего, но Мерлин не ожидал, что это ничего будет таким всамделишным. Идя сюда, он представлял, как уже на подходе учует нечто нечистое и сам, без указаний, найдёт нужный дом и там в каком-нибудь тёмном углу заметит гаденько хихикающего доби, не подозревающего, что скоро его проделкам придёт конец, а потом… Потом конечно же он избавит несчастных женщин от напасти, быть может в этот же день, ослушавшись Гаюса. Они бы, конечно, не узнали, что их от страшнейшей участи спас скромный помощник лекаря, и Артур бы не узнал, какой подвиг совершил его слуга, но знал бы сам Мерлин. Этого достаточно, чтоб при следующей Артуровой отповеди в ближайшие дни чувствовать себя кем-то большим, чем накосячившим слугой. Но с каждым мгновением, проведённом в доме, он всё больше ощущал себя пятым колесом у телеге. Нелепым и неуместным. Гаюс пытался чем-то напоить Бригитту и всё расспрашивал, Кэрис активно отвечала на вопросы и придерживала бабушку в сидячем положении, чтоб та не захлебнулась. Бригитта… пыталась. Пыталась сидеть, глотать, слабо говорить. Из последних сил выныривала из бессознательности. Каждый что-то делал для исправления ситуации. И лишь его шатания выглядели чем-то бесполезным. Утешаясь мыслью, что ещё не все укромные уголки осмотрены, Мерлин выскользнул из комнаты прямиком в кухню. В стене очаг, над дровами висел жестяной котелок и манил рыбным ароматом, у кого-то сегодня точно будет вкусный ужин. Внимание привлёк пол в углу у противоположной стены. В том месте некоторые доски прилегали не так плотно, как в остальном помещении. Подпол! Подпол — это хорошо, подпол — это замечательно, прямо-таки идеально! Тёмное место, в котором, если и приметишь кого, не удивишься, на крысу обыкновенную подумаешь. Скоба или хлястик отсутствовали, пальцами пришлось подцеплять саму крышку, не с первой попытки, но у него получилось. Подпол оказался небольшим, низким, для спуска даже лестницы не требовалось, высоты — по грудь, можно просто прыгать. Предвкушение, быстро сменилось разочарованием, ничего кроме почти пустых полотняных мешков с парой тыкв и несколькими луковицами не обнаружилось, всё лежалое, не сильно аппетитное, но без гнили или чего-то подобного. Ну хоть бы крыска для приличия пробежала, а то совсем хорошо и совершенно не зловеще! Мерлин начинал чувствовать себя Артуром, рыскающим по округе в поисках давным-давно удравшего или убитого магического создания. Тут же обругал себя за такое нетерпение. Он пробыл в доме меньше часа, осмотрел далеко не всё, слишком рано делать выводы. Но мысли о напрасной трате времени навязчиво лезли в голову. Подозрительно навязчиво. Он сунул нос в настенные шкафчики. Деревянная и керамическая посуда. Соль, сахар, специи, крупы, мешочек с сухарями, о, сушёная засахаренная брусника… Рот ещё с первых мгновений в кухне наполнился слюной, котелок, висящий в нескольких шагах, нервировал своей близостью и явной наполненностью чем-то сытным. Нос самовольно втягивал воздух, язык желал ощутить на себе тяжесть еды и вкус. Любой вкус. Мясной, рыбный, сливочный, солёный, сладкий, кислый, не важно, лишь бы без жжения после. Обчищать чужие кухни — поступок низкий и точно не способный помочь в борьбе с колдовскими вредителями, но ягодка такая маленькая, их в плошке так много, пропажу одной никто не заметит. Крупицы сахара похрустывают на зубах, сморщенную брусничину Мерлин не жуёт, посасывает, перекатывает на языке, чтоб приятной кислинки на подольше хватило. Думает, а не являются ли мысли о бесполезности поисков и напрасной трате времени порождением отвлекающего колдовства доби. Думает, не стащить ли ещё ягодку или две. За важными раздумьями прозёвывает движение весьма массивной дверцы шкафа и не успевает вовремя убрать с её пути пальцы. Досталось указательному, среднему и безымянному на правой руке. Безымянный получил удар ровно в чувствительное место, где заканчивается пластинка ногтя. Посасывая пострадавшие пальцы, Мерлин не мог не признать, что заслужил это. С кухни он решил ретироваться. Единственное место, куда он даже мельком не заглядывал — комната Кэрис. Есть сомнения, что ему туда можно. Всё-таки к Бригитте его с Гаюсом провели. Кухня… ну, это кухня, что-то сравнительно общее, открытое. Комната конкретного человека, в которую тебя никто не звал — в корне другое дело. К тому же, она девичья, проникновение туда, если и не преступное действо, то точно неприличное. Впрочем, это Артур настоящий благородный рыцарь, для которого честь — не бессмысленная мишура. Артур скорее проморгает преступника в замке, чем станет рыться в женском белье. Пробудившееся было желание поязвить над венценосным болваном оказалось затушено простым и горьким осознанием. Так называемым преступником был ребёнок пока что, пока что, не совершивший ничего дурного. Стража остервенело искала его по приказу Утера. И принц, разумеется, был с ними, но стоит ли удивляться, что делал всё возможное, чтоб проморгать, не заметить, упустить? Не от наивности и застилающих взор правил приличия, а просто, потому что он не чудовище, потому что не готов казнить ребёнка, потому что в его принципах наказывать только за совершённые преступления. Над Артуром за многое можно позубоскалить, но не за случай с Мордредом. Принц, всю жизнь воспитывающийся в ненависти к магии и всем лояльным к ней существам, проявил к маленькому друиду куда большее милосердие, чем некоторые магические создания. Наверно, именно в тот момент Мерлин окончательно принял факт, что златовласый камелотский принц — его судьба. Осознал, что не против, даже рад, нет, не просто рад, невероятно горд быть второй стороной монеты для Артура. Лучшего человека, уж тем более короля вряд ли удастся повстречать. Мерлин был благодарен Артуру за спасение Мордреда и за это же до предела зол. Мерлин сомневался, что смог бы по-настоящему преданно служить человеку, убившему невинного ребёнка, понимал, что не сумел бы с искренним восторгом называть его своим королём, знал, что будь Мордред мёртв, жизнь стала б немножко легче. Из-под рёбер ушла б свернувшаяся змеиным клубком тревога, которая нет-нет, да ужалит напоминанием — в мире нет места для них обоих, жизнь одного означает неизбежную смерть другого, жизнь Мордреда — смерть Артура. Ситуация с Мордредом сложная, неправильная, безвыходная с какой стороны не подступись. Мерлин пытался не думать о ней, не вспоминать, но иногда, как сейчас, неприятные мысли проклёвывались. Спасение одно. Он толкнул дверцу и шагнул внутрь. Заняться делом и поживее… Дело есть. Хорошее и во всех смыслах простое. Изгнать вредоносное создание, портящее жизнь обычным людям. Никаких дилемм. Никаких сомнений. Никаких выборов между плохим и немыслимым. Есть лишь выбор между участием и безразличием. Ответ очевиден. Первое что бросилось в глаза — массивная, широкая кровать, по размеру не сильно уступающая королевской. На ней запросто разместилось бы человека три-четыре. Для короля подобное в порядке вещей, для простой горожанки… — Кучеряво… — пробормотал Мерлин. Бригитта на одноместной ютится, а у некоторых и того нет. Тронул деревянный каркас. Грубый, неровный, не сильно шлифованный. Лучше не трогать, не хватало ещё заноз нацеплять. Кровать была низенькой, пространство меж ней и полом невелико, но, пусть и с трудом, сунуться туда оказалось возможно. Нос почти касался дерева, ощущал лёгкий дубовый запах с примесью въевшейся за десятилетия пыли. Еле удержал чих. По сравнению с остальным домом, это место было несколько запылённым, хотелось верить, что это что-то значит. Понять бы — что?. Вопреки принятому ранее решение беречь уже пострадавшие пальцы, стал прощупывать поверхность над собой. Безрезультатно. Лишь, в самом деле, всадил в ладони несколько заноз, оцарапал нос и щёку о торчащие щепки и, выбираясь из-под кровати, неприятно проехался спиной по полу. — …ем тут слуга короля? Наверное, это должно было быть шёпотом, но взволнованность прибавила голосу Кэрис излишней громкости. Мерлин услышал. Зачем он тут? Хороший вопрос. — Затем, что он ещё и мой раб, — ответил Гаюс. Немного помявшись, Мерлин зашёл к ним. И сразу же был отослан на кухню с поручением (приказом) сготовить тёплый, успокоительный чай для Бригитты и её внучки. Сделано. Заодно себе кружечку заварганил, с мёдиком, ммм… Что? Должна же за рабский труд и награда полагаться. С дверцами был настороже, как-то показалось, будто одна, у шкафчика, из которого он выудил мёд, начала подозрительное движение, но стоило строго глянуть — остановилась. Похоже, после прошлого раза у него развилась паранойя. Мерлин раздумывал как бы половчей схватить за раз все три кружки, когда на помощь, очень кстати, пришёл Гаюс. — Ну? — поинтересовался он по пути из кухни. — Ну-у-у… Ты уверен, что не ошибся? У входа в комнату их ждала Кэрис. Выглядела измотанной и несколько нервозной, короткие пряди совсем разлохматились и смешно торчали в разные стороны. Мерлин всучил ей одну кружку. Из второй, оставшейся в руке, собирался отхлебнуть сам, но тут Гаюс вдруг произнёс: — Очень мило, что ты решил позаботиться и обо мне. Что ж, сам виноват, это стоило предвидеть. После того, как осмотренная, напоенная, немножко накормленная, обмытая и изрядно утомившаяся Бригитта уснула, предлогов находиться в доме не осталось. По дороге к замку Гаюс вспомнил, что у него также совсем не осталось крайне полезной при проблемах с желудком дубовой коры. Потому в сей час, когда небо начинает потихоньку смеркаться, Мерлин заместо ужина занимался методичным сдиранием коры с молоденьких веточек. Ничего сложного: находишь достаточно юную ветвь с мягонькой, тонкой корой, вжимаешь лезвие в одном месте с расчётом вдавить его до древесины, потом в другом, потом эти два надреза соединяешь третьей линией, проведённой вдоль ветви заострённым кончиком ножа, этим же кончиком подцепляешь отошедшую кору и тянешь-тянешь-тянешь, смотришь, как оголяется светлое древесное нутро… Если однажды к нему заявится какой-нибудь дубовый дух-хранитель, жаждущий крови, Мерлин не удивится. Вернувшись в городские стены, он с досадой подумал, что до полуночи осталось около полутора часа. Около полутора часа до конца выходного. Что ж, как раз успевает притащить Гаюсу кору и до покоев Артура добежать. А вот поужинать уже не успеет. Возьми с собой денег, мог бы по дороге чего съестного прикупить, да на бегу сжевать, но чего нет, того нет. Замок, внушительно возвышающийся над городом, в светлое время суток видный за несколько миль, постепенно растворялся во тьме. Зрелище это ясно давало понять — день заканчивается. Свободный день, подаренный Артуром, заканчивается. Наверно, по великодушной королевской задумке Мерлин должен был быть отдохнувшим, развлёкшимся, набравшимся сил и переполненным рвения вновь приступить к своим обязанностям. Мерлин же был голоден, от заноз ныли ладони, саднило оцарапанное лицо и у него точно не было ни малейшего желания полночи драить загаженное за сутки ослиное стойло. Может, конечно, Артуру нужно что-то другое, хотя нет, не может. Что — другое? Ну не на романтичный же ужин при свечах его позвали! Если б этот день хоть моральное удовлетворение принёс… Перед глазами встало измождённое лицо Гаюса. Мерлин готов был поклясться, в миг, когда пожилой лекарь осознал, что его подопечный ничегошеньки не обнаружил, на его лбу прорезалась новая морщина. Он не смог никому помочь и умудрился испортить оба Артуровых подарка. А сейчас рисковал не успеть к полуночи добраться в королевские покои, но никак не мог заставить ноги идти быстрее. По-хорошему, уже пора бежать. Взгляд зацепился за очертания знакомого дома, и Мерлин замедлился окончательно. Пригляделся, за низкой оградкой заметил человечью фигурку, странно мнущуюся на крыльце. Обернулся на замок — там его ждут. Вновь к дому Кэрис и Бригитты — тут он нужен. — Эм, я могу помочь? Кэрис, попинывающая носком дверь, испуганно ойкнула, едва не сверзнулась с крыльца. Мерлин столкнулся с парой яростно поблёскивающих глаз, под очень грозно сведёнными бровями. Голосок, вопреки ожиданиям, прозвучал скорее жалобно, чем зло. — Вы тут… сейчас… вы зачем? — Мне так жаль, что сегодня днём мы не смогли сделать чего-то путного для вас. Я не смог, — поправился он. — Помощник лекаря, а вот как-то ни лечения, ни помощи предложить не могу, только мешался. Вас смущал, простите! Я вижу, вам со мной неудобно, но знайте, я не кусаюсь. И я служу самому королю, но вовсе не возгордился от этого и не превратился в высокомерного засранца! И… ну… я хороший! Наверное. Вот шёл мимо и мне показалось, тут какие-то проблемы, вдруг я могу помочь? Кэрис вся сжалась, вцепившись пальцами в платье, волосы её напротив забавно вздыбились отчего голова походила на рыжеватого ёжика. — Вот, — буркнула она, ногой указав на дверь, — заперто. Опять. Замолчала. Мерлин помедлил, обдумывая свои дальнейшие слова и действия. Тут Кэрис заговорила вновь. Начала с неторопливого шёпота, но с каждым словом речь набирала скорость и громкость. — Вышла на минуточку. На три. Бельё собрать. Я шустро старалась, не отвлекалась ни на что. С верёвки сдёрнуть, в корзину и бегом домой. Белья-то немного. Я ж уже знаю, что такое бывает, и не совсем дура — если не тружусь в замке, а тут за бабушкой смотрю, то прям смотрю и за порог без нужды не шастаю, понимаю, что назад могу не попасть, только, если дверь выламывать и окна бить, но чинить это, кто потом будет? Я не очень умею, а мужа у меня нет. И вряд ли будет с такой родственницей, да и причёской. И… ой, нет-нет-нет, я из-за этого не грущу, грущу, но не сильно, ну на бабушку точно не злюсь, знаю, что она болеет, то телом, то рассудком. Просто бесит, что вот мой дом, а, я на ночь глядя, туда попасть не могу вот и болтаю глупости нехорошие. А бельё только высохло и, если сейчас пойдёт дождь, а я не смогу его в дом занести, всё вымокнет, будет зазря. А если бабушка прямо сейчас там умрёт, пока я думаю о всяких глупостях мне потом, будет до конца собственной жизни стыдно! Не известно, кончились ли слова или лёгкие совсем опустели, но на весьма высокой ноте девушка замолкла. Это было… сумбурно, в конце для ушей чуток больно и абсолютно понимаемо. Мерлин знал, какого это — долгое время скапливать внутри слова, а потом, не в силах более удерживать их, выпускать наружу все разом. Вряд ли ей хотелось предстать в таком виде перед малознакомым парнем, но бывает и хуже. Много хуже. Он подёргал дверь. Потолкал, помнил, что открывается она наружу, но мало ли. Убедился, что та действительно заперта, действительно изнутри — скважины для ключа не было, имелась петелька для навесного замка снаружи и похожая, но меньшая — внутри, для крючка(и сам крючок в наличии). Произошла странная, даже жуткая вещь. Но Мерлин с трудом сдерживал ликующую улыбку, уголки губ так и норовили поползти вверх. Он весь день, точнее вечер(день он проспал), этого ждал. Дождался! Ночь, разумеется, следовало выйти на разведку ночью, когда и происходит большая часть странностей! «Ночь — не людское время, — всплыла в памяти фраза Кэрис. Фраза Бригитты, которую та говорила своей внучке. — Занятно. Неужто старая женщина что-то знает?». Подумалось, что Бригитта родилась задолго до чистки, она успела пожить во времена, когда магия была свободна, а информация о ней доступна. Зря Мерлин об этом подумал. А может и не зря, по крайней мере с лица сошла неуместная ухмылочка. Созрел план. — Белтейн прошёл, лето вступило в права и всё такое, но ночи пока холодноваты. Коротать их на улице в одном домашнем платье точно не стоит, — участливо начал Мерлин. — Я могу попросить, вам подыщут комнату в замке… — Да у меня есть, — неожиданно перебила Кэрис. Фыркнула. — Не целая комната, конечно, но закуток с койкой и шкафчиком под вещи есть. Я вообще так-то в замке живу. Жила. Думала, что и буду жить, всё-таки до замковой кухни добираться удобней, обитая в замке. Но бабушка… Пришла навестить, вкусненького притащила, а она — на полу. — Хорошо, тогда идите в замок. Вы завтра нужны на кухне? — Мерлин получил кивок. — Тем более, идите и побыстрее! Час уже поздний, а подъём у нас — слуг ранний. А мне, так вышло, тут неподалёку как раз нужно кое-что сделать. Смогу последить за домом, если дверь не откроется, окно выбью и удостоверюсь, что всё в порядке. Не волнуйтесь, я всё починю, даже не заметите, что что-то было сломано. Бельё занесу. Где оно? О вижу. Кэрис сопротивлялась, но, в конечном итоге, Мерлину удалось её спровадить, да ещё и полную коры сумку ей всучить. С дверью справился быстро. Пристальный взгляд на место, где по воспоминаниям располагался крючок, сильное желание, щекотливо расползающееся по телу тепло от оживившейся магии, пара слов — и готово! Красться в ночи по чужому дому — занятие напряжённое. А если у этого дома ещё и двери сами собой захлопываются… Бррр! Мерлин не знал, правда ли после заката что-то изменилось или собственное воображение шалит, но теперь он ощущал враждебность во всём. Странно двинулась входная дверь — чуть прикрылась, грозя запереть его тут, затем резко распахнулась настежь, через полминуты громогласно захлопнулась. Можно убеждать себя, что это ветер, да только погода сегодня удивительно безветренная. Можно. сколько влезет, твердить, что скрипучий пол — дело обычное, совсем не жуткое, но в памяти-то сохранился факт, что несколько часов назад, когда ровно по этому же месту в коридоре он прошёлся вместе с Гаюсом и Кэрис, помимо их шагов не раздалось ни звука. А сейчас каждый шаг сопровождался протяжным «скриии-и-и-и». Шаг — скриии-и-и-и — шаг — скриии-и-и-и — шаг — скриии-и-и-и. Очень аккуратный шаг — сккррьеееиии-и-и-и-и-и… Ухо-оди-и-и-и… Ладно, слово Мерлин сам додумал, но с каждым шагом он всё сильнее уверялся, что доски под ногами пытались сказать именно это. «Нетушки! — твёрдо решил он. — Ты, кем бы ты ни было, не знаешь с кем связалось. Убирайся добровольно, пока можешь!». Последняя мысль была адресована притаившемуся в доме существу. Мерлин надеялся, сумел подумать понятно и достаточно грозно. Затылок пронзила боль. Несколько мгновений, а может и минут — чувство времени немного посыпалось — Мерлин стоял, ошарашенно моргая, пытаясь сообразить, является ли чернота перед глазами обычной ночной тьмой или последствием… удара? Но чем?.. Оууу! Когда пришло понимание, чем его приложило, с губ сорвался нервный смешок. Настенный шкафчик! Дверца! Хорошая дверца, с удобной массивной ручкой. Двинулась. Закрылась. Скрип-пи-пи-и. Крови на затылке не нащупалось, вот шишка наливалась, а поначалу притупленная боль заострялась. Дикие всё-таки нравы у горожан, гостей всем самым лучшим угощать надо, а не за сушёные ягодки драться. Он взял-то одну! Без спроса, но сломанных пальцев и треснувшего черепа сие преступление точно не заслуживало. Вдруг створка находящегося впереди шкафчика сделала выпад, явно намереваясь долбануть по лбу. Мерлин успел рухнуть на пол. Откатился к противоположной стене. Шкафов там не было. Был очаг. Когда в его сторону рванулось вспыхнувшее пламя, инстинктивно отполз назад, к выходу в коридор. Проклятие! Вперёд надо было, к комнате Бригитты. Огненные языки втянулись обратно в каменный рот. Затрещали дрова. Лицо продолжало чувствовать фантомный жар, в глазах стояла оранжевая дымка, боль прогрызала череп. Ладони, на которые он, приняв сидячее положение, опёрся защипало. Следовало сразу вытащить занозы, а не ждать непонятно чего. Грязь, зараза, всё под кожу… Н-да. Короля былого и грядущего прикончит миска. А его великий маг будет повержен кухонным шкафчиком или ещё каким куском дерева. Мерлин сам не до конца понял, как прорвался к Бригитте. Основную работу, в том числе мыслительную, проделала магия. Затушила пламя, оттолкнула недобро дёрнувшийся в его сторону стол, у самой шеи перехватила летящую вилку и, вышибив дверь, впихнула его в комнату. Первое, что он осознал — несчастную женщину не убило лишь чудом, находись кровать чуть правее… Второе — Бригитта не спала, Она немного приподняла голову над подушкой, кивнула на сорванную дверь у изножья кровати, повернулась к нему: — А… А? А-а-а..! Прозвучало скрипуче, жалобно, растеряно и малость возмущённо. — Эм, я, ну, простите… Мысли до того словно завязнувшие в киселе стремительно заметались. Он устроил беспорядок. Он чуть не убил человека, который и без того одной ногой на том свете. Он колдовал, совсем забыв об осторожности. Колдовал и был замечен. Можно сказать, Бригитте что это не он, спихнуть всё на доби. Можно быстренько примагичить дверь на место и сделать вид, что никакого колдовства не было, а Бригитта бредит. Кому поверят охотней странноватой старухе или слуге самого короля? Гадство, да это же он тут бредит, раз всерьёз рассуждает в таком ключе! Но серьёзно, он недавно удар по голове получил, ему простительно. Мысли, даже плохие — не действия. Разумеется, ни на кого клеветать он не будет. Ни на кого хорошего, на зловредных существ — можно. Тут пришло третье осознание. Их здесь не двое. В ногах Бригитты, на скомкавшемся одеяле виднелся сгорбленный силуэт, размером с крупную мышь, вставшую на задние лапки. Только в мышиных глазах-бусинах нет золотого огня. И вряд ли шипение, даже самых умных мышей, походит на язык старой религии. Мерлин понятия не имел, что задумало странное создание, он лишь слышал треск, раздававшийся отовсюду — справа и лева, перед и позади, над и под собой. Чувствовал, как пол пошёл волной, едва удержался на ногах. Знал, что вот-вот случится нечто страшное. Мышь… Существо перед ним явно не мышь, не крыса даже, но вдруг у него есть кое-что общее с юркими грызунами? Он сомневался, что сработает. Заклинание совсем простенькое, слабенькое. Эффективное с обычными мелкими вредителями, способное мгновенно обездвижить несчастную крысу, позарившуюся не на те сапоги, но тут… Сработало?! Осторожно потоптавшись на месте, убедившись, что пол неподвижен, Мерлин решился сделать шажок к кровати. Бригитта зашевелилась. Кажется, она попыталась отползти к стенке. — Нет-нет, пожалуйста не бойтесь, — как можно мягче заговорил Мерлин, замедлился, — понимаю, выглядит страшно, но я не желаю вам зла, я пришёл помочь. Он столкнулся с мутными старческими глазами, с сухими белёсыми губами, что снова и снова беззвучно приоткрывались, с трясущимися складками кожи на ходившем ходуном горле. Весь вид Бригитты давал понять — бедняжка в ужасе. Правая её рука опиралась на кровать, подталкивала грузное тело к стене, левая же остервенело сгребала одеяло, подтаскивала его на себе, а вместе с ним и застывшее существо. Видит ли Бригитта пригревшегося в ногах жильца? Понимает ли, что заклинание, которое прошептал ученик лекаря и королевский слуга, направлено на него, а вовсе не… Ох, судя по отчаянному хрипу, раздавшемуся, когда Мерлин опять шагнул, нет, не понимает. Кого она видит? Колдуна, ночью ворвавшегося в её комнату. Колдуна, попытавшегося пришибить её дверью, а после метнувшего в её сторону какое-то заклятье. К горлу подступила желчь, разум окутало пониманием, что так сильно он не подставлялся ни разу. А что скажет Кэрис, когда её спросят? Что этот странный парень зачем-то рыскал по дому, в её комнате без спроса рылся, подозрительно настойчиво спроваживал её в замок подальше от бабули. Это плохо выглядит. Пусть они с Гаюсом заявят, что Бригитта сумасшедшая, пусть Кэрис подтвердит их слова, но всё равно! Сейчас, когда Камелот не успел толком оправиться от атаки Морганы, обвинения в колдовстве, малейшие подозрения — это так плохо. Мерлин еле сдержал порыв кинуться вон. От ссадин пощипывало всё тело, в голове билась тупая боль, изредка затачиваясь и впиваясь до слёз, от голода подташнивало. Сейчас больше всего на свете хотелось оказаться в замке — в не самом безопасном для магов, зато хорошо изученном пространстве, ставшем за долгие годы родным. Он ведь и должен быть там, сидеть полировать Артуру пуговицы, камин вычищать, а не вот это вот всё. Гаюс предупреждал, что самодеятельность плохо кончится, говорил, что план следует продумывать вдвоём и без спешки. Мерлин не послушал. Ему так хотелось сделать что-то значимое, так хотелось заявиться к Гаюсу с триумфальной победой, так хотелось поутру сообщить Кэрис, что её бабушку удалось исцелить, хотелось увидеть неверие в глазах, постепенно обращающееся в восторг, хотелось смотреть на Артура и твёрдо знать, что все его подначки, шуточки, претензии — несправедливы. Кажется своим тщеславием он только что сгубил себя и, возможно, Гаюса. Он тряхнул головой, в надежде, что все мысли из неё вылетят. Сейчас Бригитта всё равно не сможет ни до кого добраться, слишком слаба. Кэрис вернётся вечером, до того есть время подумать. Только пусть думает Гаюс, Мерлину от думанья уже физически больно. Что ж, если в скором времени он погибнет, пусть это будет не напрасная смерть. Нужно успеть разорвать связь между доби и домом. Больше не переживая о том, что его действия могут напугать, он вмиг подлетел к Бригитте и под еле различимое «Не тронь!», звучащее скорее, как «Н-но-оронь!» схватил застывшего доби, легко уместившегося в ладони. Пробормотал: — Я вас не трогаю, я ухожу, уже ухожу, простите за дверь. Ринулся прочь. Прочь из чужой комнаты, прочь из кухни, в которой каждая ложка хочет его прибить, прочь из коридора, полнящегося душераздирающими звуками, прочь от этих клятых досок под ногами. К воздуху, к свободе, к полю. Поле огромное, а она маленькая. Ей так легко затеряться в бескрайнем зелёном море. Нырнуть в высокую траву и знать — никто её не увидит. Правда и ей не видно ничего кроме бесконечной зелени. Становится страшно — как же она найдёт дорогу домой, когда нагуляется? Никак. Придётся всё лето жить тут, есть травку и цветочки, как козе. Вот этот жёлтенький, словно солнышко, выглядит вкусным, фу! Гадость! Плохой цветок, надо его растоптать! Может беленький с одним стебельком и кучей головок лучше? Нет, хуже! Бедные козы и бедная она. Идёт. Долго. Трава всё выше. Разворачивается в другую сторону. Ноги устали. Ложится. Видит нависающую траву, через неё небо, в небе смешно кружатся два далёких крылатых силуэта. Драконы. Слышала, ими можно повелевать. Вдруг получится? Зовёт, мысленно и голосом, просит посмотреть на неё, умоляет взять к себе на спину. Что им стоит? Они ж гигантские, сильные, а она лёгкая, для — них пушинка. Не слушаются. Плохие драконы! Поле всё ещё огромно, но она больше не малышка. Пережила свою шестую зиму. Не все такое могут, кто-то не справляется. Она справилась, она сильная. Сильнее многих, многих переживёт — так провидица сказала. Как же она горда собой. И поля больше не боится. Любит тут гулять. Долго гулять. Теперь у неё хватает сил пересечь его целиком. Дойти до конца, затаиться в кустах, оттуда смотреть на людей. Она их видит, они её — нет. Слишком заняты. Рубят, колют, копают, таскают — камень, песок, дерево, воду. Есть человек, который ничего не рубит и не таскает, просто стоит или сидит. Бездельничает. А потом вдруг говорит непонятные слова, появляется сияние или вспыхивает огонь, или неживое оживает, начинает двигаться само, вещи появляются из ниоткуда, пустое ведро может стать полным. Однажды человек смотрит на её укрытие, подходит близко-близко, улыбается. Он прикладывает одну ладонь к другой, сгибает пальцы, большой, на верхней ладони оттопыривает и приподнимает. Руки выглядят странно, но на них и не нужно смотреть, она знает, что тут смысл в тени, похожей на чудовищную пасть, сама так пугала мелкотню. А вот её этими глупостями не напугать. — Уверена? — спрашивает дяденька-бездельник. Но… она ведь молчала. — О нет, ты очень шумная и невоспитанная. Надо бы преподать тебе урок. — Тень на земле дрожит, тянется и вот уже две тени! Три! Нет причудливо сложенных рук, а тени есть, они ползут к ней, щёлкают зубами. — Никогда не смей недооценивать могущественных колдунов. Он хохочет. Она кричит, плачет, бежит. Тени мчатся следом, гонят до самого дома, воют, кусают за пятки, дерут подол платья. Она ворочается на тюфяке, не смыкая глаз. Днём плохо, ночью ещё хуже. Ночью так много тьмы, непонятно, где обычная, а где живая. Тени, готовые загрызть, могут прятаться, где угодно, могут уже совсем быстро подползать, а она и не заметит. По полу вдоль стены что-то движется. Живая тень? Если с головой под одеяло залезть её не увидят? Но ведь и ей так не видно! Лучше наверняка узнать, можно будет родителей разбудить. Просто так будить плохо, но если её хотят съесть, то, наверно, можно. Мама всё равно разозлится, так страшно кричать будет, зато все тени распугает. С почти догоревшей свечой подкрадывается к стене. В маленьком дрожащем светлом пятнышке видит. Не тень. Крыска на задних лапках, ой нет, крыски с хвостами и без штанов, а это… Человечек маленький такой, как её ладошка, с ушками, как у козочки, и носом чудным, вроде и на человеческий походит, но вздёрнут сильнее, ноздри лучше видно, пятачок напоминает. На одном плече, словно моток верёвки, висят нитки, к другому человечек прижимает иголку. Это… Это… Она восторженно выдыхает. — Я знаю, знаю тебя! Ты наш домашний дух! Ночной помощник! Вот для кого родители всегда оставляли немного каши, похлёбки, хлеба. Даже, если им самим еды не хватало, хотя бы пару сухариков в угол бросали. Человечек смешно вертит головой, бежит в одну сторону, потом в другую, вдруг замерает, дëргает ушами и непонятно бормочет. По стене ползëт трещинка, расширяется. Человечек встаëт на четвереньки, будто всамделешная крыса, но всё ещё бесхвостая. Юркнет в норку, понимает она. Всхлипывает — Нет, — шмыгает, отворачивается, — прости, что не сплю. Не уходи. Я не буду смотреть. Вот, — она возвращается к туфяку, — ложусь и закрываю глаза. И постараюсь заснуть. Я, честно, хотела бы заснуть и вовсе не хотела следить, выведывать секреты, ловить, сажать в клетку. Просто мне страшно. А тебе, нет? Ты же такой маленький, а маленьких обижать любят, а ещё их вечно какие-нибудь чудища за бочок утащить хотят. Точно, у тебя же магия есть! Можешь, норку где угодно наколдовать и сбежать, даже если бежать некуда. Я не могу. Она замолкает. Сзади раздаëтся бормотание и какая-то возня. Нитка, иголка… Неужели он её платьице чинит? Было бы чудесно. Хочется обернуться, посмотреть, как же он такой маленький шить будет. Но она обещала. Она не любит мрачную серую громадину, безжалостно поглотившую кусок леса и подгрызающую казавшееся когда-то бесконечным поле. Она любит свой дом, своего ворчливого Ночничка и молодого лорда с огненными волосами. А лорд клянётся, что любит её. Навещает редко, но это пока. А потом, когда с роднёй разберётся, право на женитьбу по любви отстоит… — Примчусь к тебе, — шепчет он ей на ушко, по волосам гладит, — мы спрячемся в этом гнёздышке, и нас вовек никто не достанет. А в голове у неё звучит этот же бархатистый голос: «Не место знатным господам в захудалых деревенских домишках». Чудно. И правдиво. Действительно не место. Больше знатных господ в её захудалом деревенском домишке не было. — Ведьма! — выплëвывает лорд на прощание. Хорошо бы. Но ведьмовского дара в ней сущие крохи. Их хватает, чтоб раз этак в десятилетие на мгновение заглянуть в чужие мысли. На большее она не способна. Знает. Пыталась напроситься в ученицы к нескольким колдунам. Никто не взял. Нет потенциала, не с чем работать. А бесконечное поле стремительно кончается. Сперва громадина оттяпала от него изрядный кусок, потом началась война или продолжилась, или одна началась, другая продолжилась, она не очень понимает в этих вещах. Не здесь, в других землях. Из тех земель бегут люди, так много людей. Им надо где-то жить. Её поле им приглянулось. Она глазом моргнуть не успела, а громадину уже облепило несколько домов. Дома неумолимо подползали к её деревне, скрывая под собой поле. Нет бесконечного поля, нет деревни. Теперь есть только город. С названием. К-а-м-е-л-о-т. Заместо травы под ногами теперь камень, не везде, но во многих местах. Коз с коровами и овцами далеко гнать надо. Зато ходить удобней. И много торговцев со всякой всячиной. Может, она полюбит этот город. Её дом на месте, правда, смотрится немного... захудало, рядом с новыми соседями. Что ж, не она одна. Можно смириться, привыкнуть. Но громадина, называемая замком, ей не понравится никогда. Её дом горит. Сын дрожит и рыдает, крепко держит юбку, не хочет выпускать. Придётся. Ей нужно в дом. В спину орут: «Дурная!», «Куда лезешь?!», «Самое важное уже спасено!». Крики не останавливают, напротив — лишь быстрее вталкивают, в с хрустом сжираемое пламенем жилище. Дракон задел крышу с дальней стороны. Есть немного времени, только бы Ночничок не забился под лавку в дальней комнате! Слава богам, он почти у самого выхода. Выгибается и скручивается, немногая видная кожа обугливается. Его не задел огонь, но... Она подхватывает маленькое тельце, суёт за пазуху, со словами «это больше не твой дом» вылетает за порог. На неё обрушивается ледяной поток воды и оглушительный гвалт. — Куда колдунствуешь?! На огонь надо, где горит, не на девку, бестолочь! — Раньше, раньше раздупляться надо было, сейчас не нужна уже помощь, нечему помогать! — Да и не помогайте вы, мешаете больше отродья колдовские! — Утихомирьте дрянную ящерицу!! — Угу. Наверняка и навсегда. И парочку её сородичей заодно, так для профилактики. Чаво? Не, а лучше так что ли?! Им значит можно ни в чём не повинных людей жечь — женщин и детей! А нам... — А чё он взбесился-то? Где повелитель? — Так может повелитель и взбесил. Повелителя тоже упокоить вслед за ящеркой. Показательно, шоб другим выбрыкиваться не хотелось. На костёр. Справедливо будет... Нет, ну в чём я не прав-то? Мерлин привалилась… привалился к дверному косяку, сполз по нему на пол, уставился на ладонь, в которой был зажат… кто-то. Мерлин понятия не имел, что это за существо. Догадки Гаюса, очевидно, оказались ошибочными. Тельце оставалось недвижным, на то ли лице, то ли морде застыла ярость, золотистые глаза выпучены, обнажены мелкие клычки. Ухо, в самом деле, как у козочки, нервно дёрнулось. Заклинание ослабевало. Вконец запутавшийся, дезориентированный, опасающийся навредить любым своим действием Мерлин покинул дом Бригитты. Перед уходом, разумеется, вернув дверь и Ночничка, начавшего дрыгать лапкой, на место. И ещё раз извинившись. Пожелав доброй ночи. Бригитта на удивление чётко ответила: — Сгинь. Она вновь на поле. Нет, не том бесконечном и с высокой травой. Другом, во всех смыслах мелком. На кратком травянисто-клеверном клочке меж городом и лесом. И не она вовсе, а он. Он — Мерлин, парень из Эалдора, помощник лекаря, слуга Артура, маг, живущий в мире, где магия запрещена. Надо ухватить эти знания о себе и запихнуть обратно в свою голову, надо вспомнить, что мир, где драконы в небесах — обычное зрелище, а провидицы — желанные гости, давно сгинул. И не забывать, как бы ни шалил разум. А шалил он сейчас сильно. Мерлин ощущал крепкие, без сомнений мужские пальцы на своей талии, губы около уха, губы, с которых срывались столь сладкие слова: — …спрячемся в этом гнёздышке, и нас вовек никто не достанет. Я не покину тебя больше, останусь рядом до последнего вздоха. Губы, к которым хотелось податься ближе, чьё тепло хотелось ощутить на виске, щеке, шее. Нет! Мерлин жадно заглотил колкий ночной воздух. Ох, а от обещаний в животе так щекотно-щекотно, правда, словно бабочки порхают и крылышками своими оглаживают. Нет!! Новый захлёбывающийся вдох, новая попытка вернуться в своё тело и втолковать себе, что все эти чувства, желания, мечты не его. Он не до одури влюблённая девушка. Он не девушка, чьё сердце было разбито мужчиной, желающим лишь позабавиться. Он вовсе не чувствует, как бабочки обращаются скорпионами и безжалостно впиваются жалами в беззащитное нутро, отравляя горькой истиной — её(его) искренняя любовь безответна, а грёзы о счастливом совместном будущем неисполнимы. Он(она) был(а) забавой и только, игрушкой, которую можно поломать и без сожалений выбросить. Да чтоб ещё хоть раз, хоть один благородный посмел очаровать, обаять… НЕТ!!! Это не его мысли, не его обиды. Так думать, так негодовать из-за мужчин, право имеют лишь женщины, сердца которых разбили. А он, Мерлин, сам мужчина. О, Артур может ухахатываться до упаду от таких заявлений, но любовь к цветочкам(к таким красивым и полезным!) и абсолютно справедливое скептическое отношение к бессмысленным побоищам не делает его женщиной. Просто он разумный человек, чьи мозги не отбило на турнирах. Мужчине не может разбить сердце другой мужчина. Может обидеть, унизить, покалечить, причинить боль, но эта боль другого рода, она просто не может быть похожа на… на… не должна быть, как… Нет. Тянущая тоска в груди не его. Ему следует вынырнуть из странного морока, заземлиться наконец в своём теле. Мерлин огляделся — забавно, ноги принесли его ровно туда же, куда он удрал после пира — рухнул на колени, погрузил ладони в траву. Не так давно уже делал подобное, но тогда был прерван, с чисто Пендрагоновской бесцеремонностью. Тогда он не успел пропустить шелестящую зелень меж пальцами и насладиться её дразнящей лаской. Сейчас он с отчаянием вцепился в клевер и осоку. В миг, когда собственное тело казалось зыбким, а разум то и дело соскальзывал в пропасть чужого прошлого, ему было жизненно необходимо уцепиться, опереться на что-то достаточно прочное, стойкое и принадлежащее только его миру. Пожалуй, кое-чьё плечо сейчас оказалось бы очень кстати. Такое сильное, с мускулами, ощутимыми даже через плотную ткань. Или ладонь, способная крепко прижать к себе, не позволив ускользнуть. И губы, что шепчут у самого уха: «И в моих покоях…». Так близко. Если, чуть дёрнуть головой, можно… Нет. Мерлин приложился лбом о землю. Сперва не ощутил ничего, через миг в затылок дало тупой болью. Хорошо. А то его опять не туда понесло. Не его. Мечты о сильном мужчине. Не его. Вот пульсирующий затылок — это его. Жжение в ложбинке между указательным и среднем пальцем — тоже его. Осока — коварная трава, выглядит безобидно, а резануть порой не слабее ножа может. Отлично. Точно не его трепет в животе при мысли, что кто-то благородный и рыцарственный, мог бы стать для него стеной, укрыв от всех бед. И горечь от того, что благородным и рыцарственным какой-то отнюдь не самый красивый деревенщина может понадобиться лишь в роли забавной зверюшки — определённо отголосок чужого, не его, чувства. Сам он чувствует… боль, чисто физическую. В голове — тупую и пульсирующую, в ладонях — тонкую, точечно-жгучую, в остальном теле — тихонько ноющую. Вспоминает, что где-то там, в своих покоях, его ждёт король. Наверняка до предела разъярённый опозданием своего слуги. Быть может, он уже вдоволь назлился и теперь сладко дрыхнет. Что ж, это его король, сложный, капризный, с дурацкими выходками, но он его. Спиной Мерлин вдруг чувствует холодную каплю. Вторую. Третью. Крупная дождинка упала на шею, на измученный затылок, задела щёку. Мерлин усмехнулся. Несколько наглых травинок, пробившись в рот и ноздри, беззастенчиво щекотились. Капли продолжали падать на его припавшую к земле тушку. Да, дождя ему явно не хватало. Серьёзно, без шуток, дождь — это именно то, что ему нужно. Мерлин покорно стоит под ним на коленях. Стоит, когда рубаха и штаны насквозь промокают, становятся тяжёлыми, липнущими к коже, натирающими. Стоит, когда холод сквозь одежду и кожу пробирается до самых костей, когда тело начинает безостановочно трястись. Стоит до тех пор, пока все мысли, окромя желания оказаться в тепле и сухости, начисто ни вымывает из его головы.