Предать или предаться?

      Время до выходных пролетело удивительно быстро, так что в субботу вечером, отработав все встречи Хельштрома, и переведя положенные документы, Адель обнаружила, что совершенно не знает какую одежду приготовить на завтра. Да, до банальности глупая проблема, но она поставила её в полный тупик. В детстве и юности отец брал их с братом на охоту, но обычно они заседали в каком-то укрытии, дожидаясь зверя, поэтому и одевали самое теплое и ненужное, чтобы нестрашно было замараться. Но охота с министром вряд ли проходила так же скучно и монотонно, Адель представлялись скорее светская беседа и прогулка по лесу, нежели сидение в кустах бок о бок и тихое перешёптывание. Она выложила весь свой скудный гардероб, и в конце концов выбрала простое чёрное платье, с тёплой подкладкой (на всякий случай), и чуть потрёпанные кожаные сапоги. И не слишком стыдно появляться в рванье, и не жалко испачкать — самое то. Погасив огонёк керосиновой лампы, она закуталась в тёплое одеяло, повернувшись к стене. Сегодня как можно дольше хотелось оставаться в бодрствовании, чтобы не приближать утро, когда она отправится в лес с немцами. Одна радость — с ней будет Тибо, поэтому всё должно пройти чуть более комфортно, хотя судя по тому, как министр выделил, что охота организована именно для месье Дюбуа, он директору прохода не даст. Остаётся не много вариантов: или быть одной, забившись в самый угол, не отсвечивая, или же делить общение с Ландой и Хельштромом. Перспектива майора казалась наилучшей. Да и если быть до конца честной, то после слов Тибо, Адель и впрямь стала к штурмбаннфюреру на самую-самую малость менее критичной. Она всё чаще присматривалась к нему, его речам, холодному взгляду и стала замечать, что не такой уж он и непробиваемый, как могло показаться. Худое бледной лицо говорило о том, что он редко бывает на солнце, чаще сидя в кабинете над бумагами или катаясь с министром по городу. Тёмные синяки под глазами хоть и были не такими большими, но всё же по утрам, когда Адель приезжала чуть раньше обычного, она видела, что майор впадает в некий задумчивый транс, словно засыпая с открытыми глазами. Но разумеется в такие моменты он быстро приходил в себя, и уже в обычной сухой и саркастичной манере, требовал принести чёрный кофе. Адель приносила, но мысленно злорадно радовалась, что ей всё-таки удалось подловить штурмбаннфюрера. Она наконец отпустила угрызения совести о том, что майор оказался не таким уж ужасным, как хотелось бы, смирившись, и даже поблагодарив судьбу, что она в кои-то веки сжалилась над ней. В конечном итоге, чего стонать? Может так даже лучше, ведь войди она в доверие, и впрямь сможет узнать нечто важное, а такая информация никогда не бывает лишней. Сон постепенно завладевал её сознанием, путая мысли, втягивая в водоворот бессмысленных картинок, мельтешащих перед глазами. Она видела тонкие пальцы сцепленные в замок, презрительно ухмыляющиеся губы, пульсирующую жилку на шее и острый взгляд голубых глаз, на дне которых танцевали в адской пляске черти. Она протянула руку, хватаясь за плечо, облачённое в чёрную форму с поблескивающими погонами, разворачивая. Но теперь на смену голубым глазам пришли серо-зелёные, с игривой искоркой, которая сменилась стальным блеском, заставляя сердце в страхе замереть, а потом забиться в бешеном ритме. Она сделала шаг назад, но нога не нащупала опоры, проваливаясь вниз, тело опасно накренилось, пуская по венам ледяные иголки. Не то вздох, не то всхлип, беспомощное движение руками, в попытке ухватиться за форму и смех… Смех, что окружает со всех сторон, бешеным стуком барабанов отдаваясь в ушах. Она закрывает глаза, готовясь полететь вниз с обрыва, туда, где её тело неминуемо встретиться с чем-то твёрдым и острым, рассекая кожу, разбивая тело на мелкие осколки, словно стеклянный стакан. Последний вдох. Но тут чьи-то холодные ладони цепляются за её платье и рывком тянут наверх. Она открывает глаза, натыкаясь на голубую радужку взглядом. Спокойные и нежные, словно море, в самый погожий день. Губы наклоняются к самому уху, щекоча волоски на шее тёплым дыханием: «Верь мне»… ***       Погода стояла просто замечательная: ярко светило солнце, заливая поля и леса своим жёлтым блеском, делая зелёную траву ещё более сочной. Последние дома остались далеко позади, и теперь за окном проносились лишь фермы, с пасущимся скотом, да и редко — старые мельницы, с медленно крутящимися лопастями, заброшенные и никому не нужные. Жёлтые снопы сена, словно родинки, а оранжевые одуванчики-веснушки делали всю картинку до невозможности нереалистичной, будто иллюстрация к детской книжке. После, без сомнения прекрасного, но серого, запачканного пылью и грязью Парижа, наконец выбраться загород, в прекрасную тишину и благоухание природы, казалось высшей степенью наслаждения! Адель уже предвкушала, как снимает тяжёлую обувь и пробежится по чуть колючей траве голыми ступнями, как в детстве. Но ожидания тут же потемнели и поблёкли, стоило вспомнить окончательную цель поездки. Она сидела в машине с Тибо. Геббельс хотел заполучить директора сам, но тот стоял на своём, говоря, что не понимает и половины, а Адель сможет рассказывать ему о этих краях. Кандидатура Франчески его не устроила, так что министру сквозь зубы, но пришлось смириться. Одно утешение — Ланда согласился скрасить ему скучную поездку. Их машина ехала первой, затем Адель и Тибо, а замыкали процессию Дитер и Стэфан. С начальником Адель практически не разговаривала, лишь поздоровавшись и кивнув водителю, сразу запрыгнула в салон. Ещё успеют наболтаться, а сейчас, в последний раз за два дня, у неё есть возможность расслабиться в спокойной обстановке, не контролируя каждую мышцу. — Тибо, вы раньше охотились на уток? — она встретилась взглядом с шофёром, имя которого так и не запомнила. Ланда или Дитер, позаботились, чтобы он знал французский, а то вдруг они заговор собрались обсуждать? — Да, много раз, но должен сказать, что особого удовольствия убийство беззащитных животных мне не доставляют, — Дюбуа взял с собой небольшой веер, и сейчас старательно обдувал им покрасневшее лицо. В салоне было жарко и душно, Адель уже начала жалеть, что решила надеть платье из непроветриваемой ткани. — А вы? — Бывало ходила с папой и братом, но мне, как девочке, было довольно скучно сидеть по несколько часов в засаде, поэтому это занятие быстро перестало быть таким уж интересным. Тем более, что мы охотились в основном на зайцев да куропаток, а мне хотелось увидеть кого покрупнее и опаснее, — Тибо одобрительно рассмеялся. — Да, помню даже был случай, когда отец пошёл проверять ловушки и взял нас с собой. То была очень холодная и снежная зима, поэтому далеко от себя не отпускал, а я маленькая была, лет десять, глупенькая, пока они с братом были заняты, улизнула, — она вернула взгляд на проплывающие мимо пейзажи, по бокам дороги начали возникать небольшие деревца — они въезжали в лес. — Не помню, как далеко зашла, но когда отец всё же отыскал меня, то ей Богу, думала, что убьёт на месте. Никогда не видела его таким испуганным, а он был человек далеко не пугливый, мог один уйти в лес на пару недель, но тут… — она усмехнулась, но уголки губ быстро поползли вниз. — Он схватил меня в охапку и понёс домой на руках, чтобы уж на этот раз точно не сбежала. Матери наказал ничего не говорить, а то она бы и ему и брату всыпала, но перед сном, когда я спустилась вниз, услышала, как он разговаривает со своим приятелем. По его словам он шёл по моим следам, и в какой-то момент увидел рядом другие. Волчьи. Совсем свежие. А у этих животных есть особенность: они идут цепочкой друг за другом, поэтому никогда нельзя точно знать сколько зверей рядом. Он выстрелил из ружья, чтобы отпугнуть их, и как только мог быстрее побежал с нами домой. Из-за плеча донёсся осторожный голос Тибо: — Должно быть вы сильно испугались? — Удивительно, но нет. Я лишь жалела, что лично не увидела следы волков, — она повернула к нему голову. — Я же говорила, что была глупенькой. Хотя следует признать, что и сейчас испытываю слабость ко всему опасному и неизведанному. Краснота Дюбуа чуть пропала, видимо её история таки смогла немного напугать его. Мужчина кивнул и под усами показались крупные зубы: — В этом я даже не сомневался, — загадочно сказал он. Адель нахмурилась, пытаясь понять что он имеет в виду, но не успела: — Посмотрите, кажется мы уже приехали! ***       Когда они, разминая затёкшие спины и шеи, вылезли из автомобиля, министр уже весело пожимал руку темноволосому и коренастому мужчине, в куртке защитного цвета и высоких кожаных сапогах. Он развернулся в их сторону и Адель увидела немолодое, загорелое лицо, на котором туда-сюда, от одного лица к другому, бегали удивительно подвижные глаза. Они были большими и такими чёрными словно, кто-то пришил вместо них пуговицы. Это даже слегка напугало Адель, но как только взгляд человека встретился с её, и на его лице появилась мягкая улыбка, то на душе стало чуть свободнее. — А это мой главный гость — месье Дюбуа, директор Galerie lumière, ты, конечно, слышал про него. Геббельс подвёл человека к ним, тот вежливо пожал руку Тибо и кивнул Адель, которая отошла чуть подальше, чтобы не мешать. — Разумеется наслышан о вас, рад встреться, — голос человека был очень глубоким и низким, за счёт чего казалось, что он скорее шепчет, нежели говорит в полную силу. — Я тоже, — Тибо, задумчиво сощурился. — Постойте, мне знакомо ваше лицо, — он запустил ладонь в волосы, приглаживая кудри. Человек чуть смущено опустил глаза, а Геббельс радостно рассмеялся, видимо и рассчитывал, что директор сам узнает того, кто перед ним стоит. — Вы же Антуан Дель Боско, итальянский режиссёр! Да мы же с вами виделись лет эдак пятнадцать тому назад! Рим, лимончелло, гитара… Как же я вас сразу не узнал, простите меня, старика. Тибо по-дружески обнял Антуана, похлопывая по плечу. Улыбка министра медленно начала сползать с лица, открывая напряжение и непонимание. На что, а на то, что они окажутся хорошими знакомыми, он точно не рассчитывал. — Хотел проверить, узнаете ли вы меня после той ночи, оказывается не так уж вы и были пьяны, — рассмеялся режиссёр, приобнимая Тибо в ответ. Геббельс, сжал руки в кулаки, и натянул на лицо вежливое нетерпение. Адель не сдержала кроткий смешок, маскируя его под кашель, уж очень министр походил на обиженного ребёнка, лишённого внимания. — Как поживаете, старина? — директор сделал шаг назад, снова оглядывая друга. — Всё так же снимаете свои фильмы? Антуан вздохнул, на его лице на секунду промелькнула задумчивость. — Ох, нет, к сожалению, мне всё ещё не удалось упросить синьора Дель Боско вернуться к кинематографу, — влез Геббельс, вставая между мужчинами. — Последний фильм кажется был снят к юбилею Муссолини? — Да, — ответил режиссёр, и коротко ухмыльнулся. — После этого муза покинула меня, и я увы, так и не притронулся к камере. — Это ненадолго, друг мой, совсем скоро она вновь вернётся к вам, я даже не сомневаюсь! У меня столько идей для нашего сотрудничества… Министр подхватил Антуана под локоть, и они зашагали к небольшому особняку из серого камня, обвитого плющом. Белые ставни были открыты и в окнах на первом этаже Адель увидела нескольких слуг, которые припав лбами к стеклу, во все глаза смотрели на них. — А здесь очень даже мило, — весело проговорил Тибо, мягкой походкой следуя за мужчинами. Адель огляделась по сторонам. И впрямь особняк был окружён высокими елями, с пушистыми ветками, кора на тёмный стволах в свете солнца походила на чешуйки змеиной кожи. На земле то тут, то там можно было заметить кусты черники и брусники, ягод ещё не было, но мелкие листочки чуть трепетали на ветру. Адель улыбнулась, она легко могла представить, что сейчас вовсе не тысяча девятьсот сорок четвёртый, а тысяча девятьсот тридцать третий, и папа выйдет из-за дерева, неся за спиной ружьё, а в руках добычу. Сердце неприятно заныло, но несмотря на всю грусть, это было слишком приятное воспоминание, чтобы омрачить такой момент. От дома отходили две дороги: одна — та, по которой они приехали, другая — намного у́же и более заросшая, вела в глубь леса, туда, где прошлогодние листья весело прыгали, подхватываемые порывами лёгкого ветерка. Ей поскорее захотелось шагнуть на неё и побежать вперёд, скрываясь в чаще от всех проблем и тревог. Только густой запах леса, шум листвы и веток, скрип стволов и пение птиц. Сво-бо-да! — Адель, пойдёмте, — звонкий голос над ухом разрушил картинку перед глазами. Она изумлённо обернулась, ведь человек говорил по-французски, и к своему удивлению обнаружила рядом весело ухмыляющуюся Франческу. Девушка вполне искренне и даже дружелюбно улыбнулась ей, подхватывая под руку, и ведя в сторону особняка. Адель слегка озадачила такая реакция, ведь до этого они ни разу так и не поговорили, хотя обе были переводчицами, и уж точно могли бы найти общие темы для разговоров. Но мадмуазель Мондино каждую свободную минуту проводила близ министра, не отцепляясь от его руки, а она наоборот, старалась быть от Геббельса как можно дальше. Адель покорно последовала за ней, и не удержав любопытство, всё же задала интересующий вопрос: — Это же вы попросили министра взять меня с собой? Почему? Девушка пригладила чуть топорщащиеся из-под шляпки волосы, и прикусив нижнюю губу, ответила: — Потому что мне было бы скучно, — она махнула рукой в белой перчатке на спины впереди идущих мужчин. — Цель министра — упросить месье Дюбуа отдать ему картину на всё время премьеры, поэтому со мной возиться он точно не будет. Майора и полковника я тем более не интересую, а оставаться одной мне не хочется. — Но зачем министру картина после ужина? Разве после фильма мероприятие не закончится? — Как сказать, — Франческа неуверенно покосилась на Геббельса, который скрылся в дверном проёме. — Не уверена, что могу распространяться об этом, но ведутся переговоры, чтобы сам фюрер присутствовал на премьере, а после будет организован специальный ужин только для самый приближённых. — Что?! — они уже вошли в дом, и громкий возглас заставил всех повернуть головы. — Тише, Адель, никому не говорите, что я вам рассказала. Это тайна. Адель словно ударили чем-то тяжёлым по голове, перед глазами всё запульсировало и закружилось, цвета неожиданно потеряли все оттенки. Гитлер на премьере. Гитлер! ГИТЛЕР?! Вот это точно меняет всё. Теперь они действительно смогут закончить войну, и это не пустые разговоры, а правда! Жалость, страх и неуверенность сделали очень большой шаг назад. Теперь выбор был очевиден, и она испытала невероятное облегчение, в кои-то веки усмирив совесть, вздохнув полной грудью. Все жертвы, которые придётся принести будут оправданы, и не обычной плоской местью, а действительно чем-то важным, насколько, что сотни жизней встанут в ровню с одной. Самой чёрной и прогнившей. ***       По приезде их напоили горячем травяным чаем и дали бутерброд с грудинкой, как гордо сказал Антуан — собственного производства. Адель ела с непривычным аппетитом. Настроение было просто чудесным, если бы не окружение, она бы пустилась в весёлый пляс, смеясь во всё горло. Невыносимо хотелось разделить свой восторг с Шошанной и Марселем, но увы, ребятам придётся подождать до понедельника. Почему-то ей казалось, что эта новость вновь сможет их сблизить. Затем им провели экскурсию по дому. Адель, как наименее важную гостью, поселили на третьем этаже, близ комнат прислуги, но это нисколько её не расстроило, ведь даже так, она была если не больше, то точно ухоженней и красивее той, в которой она жила в Париже. Из окна открывался изумительный вид на полянку за домом и главное: на лес и уходящую в его глубины тропинку. Разложив вещи, она открыла окно и втянула в себя чуть горьковатый запах еловых иголок и травы. Только на природе мог быть такой свежий и одновременно дурманящий воздух, кружащий голову. Она оперлась на раму, и свесилась вниз почти на половину. Мама частно ругала её, когда замечала за этим занятием, но теперь то она может позволить себе маленькую шалость. Адель закрыла глаза, полностью отдаваясь волнующему ощущению. Ещё небольшой шаг и она упадёт, но нет, она держит баланс, не позволяя телу отклоняться слишком сильно. Удивительно, но после стольких лет, прожитых в чувстве постоянной опасности и тревоги, стараясь контролировать всё до мельчайших деталей, ей до бабочек в животе нравилось ощущать эту яркую секунду страха и понимания, что в любой момент она может сорваться и сломать шею. Пожалуй ей стоит обратиться в больницу. Ноздри кольнул другой запах, резкий и оттого неприятный. Адель распахнула глаза и посмотрела вниз. Прямо под ней стоял майор в своём кожаном плаще и курил. Его насмешливый взгляд был обращён к ней. Девушка сначала захотела спрыгнуть обратно в комнату, но затем решила, что никакой штурмбанфюрер не сможет лишить её такого чудного момента. — Не боитесь упасть? — Нисколько, я же упаду прямо на вас, — усмехнулась она, и снова блаженно зажмурила глаза, подставляя лицо тёплым лучам солнца. — Рассчитываете, что я вас поймаю? — голос майора тоже не был лишён смешинки, видимо природа не смогла оставить равнодушным даже его. — Если и нет, то это точно смягчит падение, и может мы с вами отделаемся лёгкими травмами. Снизу раздался хриплый смех. От этого звука, внутри словно что-то натянулось. — Боюсь, что после такого неподобающего поведения мне придётся вас уволить. — О, уже предвкушаю, что вы напишите в моей трудовой книжке: уволена по причине посягательства на жизнь начальника? Нанесение тяжких увечий? — Вы же говорили про лёгкие травмы, — фыркнул Хельштром. — Да, но это было до того, как вы упомянули увольнение, теперь я не уверена, что вы отделаетесь парой царапин. Адель рассмеялась. От чего-то она чувствовала, что сегодня такие слова сойдут ей с рук. Они и впрямь были на отдыхе, и могли позволить такое, выходящее за рамки рабочих отношений, поведение. Подул чуть более сильный порыв ветра, и Адель почувствовала, как её тело тянет к земле. Она изо всех сил ухватилась за деревянный край рамы, и испуганно открыла глаза. Майор резко отбросил сигарету и сделал шаг вперёд. Неужели действительно собрался ловить? Между бровей возникла морщинка, а яркие, даже с такого расстояния глаза, вспыхнули тёмным огнём. — Адель, — прошипел он сквозь зубы. — Немедленно возвращайтесь обратно. — Как скажете, штурмбаннфюрер. Она на секунду зависла, последний раз ощущая как ветер треплет выбившиеся из причёски волосы, затем напрягла пресс, откидываясь назад. Пятки упёрлись в твёрдый пол, и она с громким щелчком захлопнула окно. Адель повернулась и тут же наткнулась на своё отражение в зеркале, на противоположной стене. Сначала она даже не поверила, что эта румяная и взъерошенная девушка, на самом деле она. Лицо словно помолодело на несколько лет, в глазах горел лукавый блеск, губы растянуты в весёлой улыбке, а скулы порозовели. Адель пригладила падающие на лицо пряди, невольно любуясь собой. В груди всё ещё быстро колотилось сердце, теплотой расходясь по всему телу. Она подошла ближе, заглядывая в свои же глаза, видя какими же тёмными из-за расширившихся зрачков они стали. Где-то внизу раздался хлопок двери — вернулся майор. На щеках неожиданно разлился новый румянец. *** — Так и знала, что ты не поймёшь, что надеть. После обеда к ней зашла Франческа, неся в руках стопку из нескольких нарядов. Адель это снова удивило, но она ничего не сказала, с благодарностью рассматривая одежду. — Да, охота, но не надо забывать, что по большей части это всё-таки светское мероприятие и нам, женщинам, нужно выглядеть соответствующе, — в голосе переводчицы не было ни грамма высокомерия, только искренняя заинтересованность. — Почему ты помогаешь мне? — с усталой усмешкой, наблюдая за её руками, прикладывающими к её телу новый элемент одежды, спросила Адель. — Я же уже сказала: мне скучно. А ты хоть как-то можешь меня развлечь, — Франческа придирчиво откинула очередную тряпку. — Если тебе так хочется, можешь представить, что ты моя кукла, а я девочка, которой хочется подобрать ей наряд. Представлять себя куклой Адель не хотела, но это объяснение так или иначе успокоило её мнительность. Просто уж слишком резким и подозрительным казалось такое внимание от лощённой модницы к ней, обычной девушке, без каких-то явных отличий. Первое о чём она подумала, была мысль, что это министр или кто-то из офицеров подослал Франческу следить за ней, но зачем это было им нужно? Скорее приставить кого-то к Тибо — вот задача, а она? Разве что пытаются вынюхать что-то про директора, но она и так ничего не знает, поэтому это абсолютно бесполезно. — Если подогнуть брюки здесь, а сюда провести платок… Да! Блеск. Адель придирчиво оглядела себя: юбка из плиссированной ткани хоть и была короче обычной и более облегающей, но всё равно, в лес в таком виде она бы не пошла. Где же её старые заношенные брюки, которые достались от брата по наследству? Но это было ещё не самым худшим: поверх блузки Франческа нацепила на неё узкую курточку, стесняющую движения, так что ни наклониться, ни руки поднять. Повязанный на голове платок делал её похожей на монашку, а его концы причудливым образом обвязывали шею. — Ну как? — довольная собой, улыбнулась Франческа. — Хорошо, — выдавила, Адель, поправляя платок на шее, чтобы тот не слишком давил на горло. — Смотри, не затми меня завтра. Выглядишь просто замечательно. Адель далеко неуверенная в последнем утверждении, всё-таки благодарно кивнула, с облегчением стягивая с себя куртку. — Ты сама будешь охотиться? Франческа принялась собирать разбросанные по всей комнате вещи. — Обязательно, правда стреляю я из рук вон плохо, но почему бы не попробовать? Разве мы хуже мужчин? Она расхохоталась, а Адель с удивлением и неким восхищением, подумала, как должно быть тяжело ей было поддакивать министру, который так и норовил указать, что место всех женщин за плитой, с ребёнком в одной руке и утюгом в другой. — Как вышло, что ты стала переводчицей рейхсминистра? Франческа подняла последнюю валяющуюся рубашку и задумчиво покачалась на носках. Адель наблюдала за тем, как меняются эмоции на её лице, от хмурой тревоги, до игривой ухмылки. Переводчица оказалась совсем не такой, как ей представлялось. В ней не было той спеси и высокомерия, которое она рассчитывала встретить, разумеется замашки присущие всем богатым леди были, но далеко не в такой степени невыносимости, какими могли бы быть. Она была честна, в первую очередь перед собой, что Адель ценила наверное больше всего, ведь её собственная личность строилась на лжи, и каждый, кто сумел сохранить внутреннюю правду вызывал глубокое уважение. — Не знаю, — наконец хохотнула девушка. — Наверное у меня симпатичное личико. — Но ты не жалеешь? — Я… — переводчица приоткрыла рот и отвела взгляд, ведя какую-то внутреннюю борьбу. Вскоре сощурилась и покачала головой: — Нет. Мне всё равно на политику, войны, да даже людей. Знаю, что ты можешь посчитать меня бессовестной эгоисткой, но я не хочу всю жизнь класть на борьбу, потому что знаю, что всё равно не выиграю, как бы ни пыталась. Скажи, Адель, кто мы? Воины? Судьи? Боги? Нет, мы люди, обыкновенный слабые люди, а мы с тобой ещё и женщины, нам намного сложнее. У меня нет запасной жизни, чтобы всё исправить или прожить заново, есть только здесь и сейчас, и я не буду тратить этот момент на бессмысленные попытки играть героя. Если и умру, то буду знать, что я сделала максимум, выжала из этой поганой жизни всё, что могла. Ты можешь осуждать, да все могут осуждать, и мне безумно жаль, всех кто страдает, но ещё больше мне будет жаль себя, когда захлёбываясь в крови я буду понимать, что уже ничего не смогу изменить. Я молчу, поддакиваю, некие взгляды даже разделяю, но по большей части мне плевать. Я живу свою жизнь и живу счастливо, а что будет завтра — решать не мне. Адель нахмурилась, прокручивая в голове её монолог. Вот ещё один человек, который сделал свой выбор. Решить вместо борьбы смириться и даже в такой момент быть счастливым? Звучит даже неплохо. Она может и хотела бы быть такой же, только вот увы, никогда не сможет. Хорошо это или нет, но она не сможет не думать о смерти, горе, мести, растворяясь в вечеринках и привычной рутине. Она не сможет забыть о том, как горят города, как тела солдат, нашинкованные пулями, скидывают в общие могилы, как худые и обессиленные руки просят подать хоть один кусок хлеба, чтобы не умереть с голоду. Она другая, ведь также и не может с ослеплённым злобой взглядом убить. Хотя теперь уже сможет, ведь слишком большой куш им выпал. Она не хотела бы, но должна. И в этом «должна» столько же радости, как и боли. Адель очень хотелось бы иметь запасную жизнь, как выразилась Франческа, чтобы прожить её по-другому, но как бы она ни мечтала этому не бывать. Хотя может и Бог всё-таки есть, но тогда как же он жесток. Но им надо смириться, принять реальность, какой бы ужасной она ни была. У них точно нет выбора.