Предать или предаться?

— Чёрт-чёрт-чёрт! Как больно! Господи! Адель слетела с лестницы, подбегая к корчащейся и вопящей от боли Франческе. Она видела, как после выстрела отдача оказалась для неопытной девушки слишком сильной, и не удержавшись на ногах, она упала, запутавшись в собственном наряде, как нерадивая невеста, споткнувшаяся о шлейф. — Где болит? — первым подсел к ней Ланда. — Тут? Он резко, ни секунды не сомневаясь, задрал её юбку, от чего переводчица на мгновение забыла про боль и попыталась прикрыться, но пальцы мужчины опустились на травмированную лодыжку, от чего девушка запрокинула голову, заходясь в новом крике. — Похоже на перелом, — Адель села прямо на влажную землю, ощущая как неприятная сырость пропитывает ткань юбки, и положила голову Франчески к себе на колени. — Вы как всегда наблюдательны, фройляйн Дитмар, — раздался над головой холодный голос Хельштрома. Адель проигнорировала подкол, сейчас было не время цепляться за его вечно желающие задеть речи. Она огляделась по сторонам, с неким изумлением отмечая, что все, за исключением её, Тибо, и разумеется Франчески, выглядели вполне спокойно, будто ничего и не произошло. Министр даже позволил себе недовольное пыхтение. — Франческа, посмотри на меня, — голос Ланды звучал мягко, но настойчиво. — Мне нужно вправить кость и… — Нет! — не дав тому договорить, полная испуга вскричала девушка. — Отвезите меня в больницу! Сейчас же! Ланда не удержал смешок, но сразу же придал лицу сочувственное выражение: — Моя дорогая, боюсь, это невозможно. Мы находимся в лесу, в грозу, непойми в скольких часах езды от города, а из вашей бедной ножки торчит кость. Он пытался говорить успокаивающе, даже слегка поглаживал её ступню, но слова его произвели совершенно обратный эффект, и бледная, напуганная, продрогшая от лежания на влажной земле переводчица заплакала. Адель до невыносимой боли в груди стало её жаль. Сейчас она выглядела отнюдь не как леди из высшего общества, за завтраком выпивающая бокал шампанского, а напоминала бездомного котёнка, мокрого, грязного и никому ненужного в целом мире. Она осторожно погладила её по голове, и подняла глаза на Ланду. — Её нужно перенести под крышу, пока ещё не разразился ливень. Но Адель уже чувствовала, как мокрая блузка липнет к коже, а с кончика носа стекают капли. — Любое неосторожное движение может повредить ногу ещё сильнее, я бы не советовал менять положение мадмуазель Мондино, пока кость остаётся невправленной. Франческа истерично вскрикнула, пуще прежнего заливаясь слезами, и в какой-то панике хватаясь дрожащими пальцами за её ладонь. Адель скривилась от боли, и посмотрела вокруг в поиске поддержки, но к своему удивлению кроме Ланды и Хельштрома больше никого не увидела. Тогда она оглянулась на лабаз. Министр, Антуан и, к её разочарованию, Тибо стояли под навесом, из тёплого и сухого места наблюдая за их компанией. Адель злобно зыркнула на них, от Геббельса она другого и не ожидала, но вот директор… — Франческа, милая, послушай меня, пожалуйста, — Адель перешла на французский, прекрасно зная, что Ланда понимает их, но отчего-то ей казалось, что переводчице будет чуть комфортнее, разговаривай она на родном языке. — Полковник прав, нужно потерпеть всего секундочку, а потом тебе станет легче. Я обещаю. Переводчица, давясь слезами, утёрла нос рукавом некогда белоснежного платья, а теперь мало отличимого от грязной тряпки, и сквозь сжимающие горло рыдания проскрипела: — М-мне с-с-тр-рашно… — Знаю-знаю, — Адель продолжила гладить ту по голове, накрывая своим телом, чтобы в разы усиливающийся дождь не капал прямо девушке на лицо. — Но это нужно сделать, без этого будет только хуже, понимаешь? Знаешь, у нашей коровы тоже был такой перелом, она угодила в яму и сломала себе обе ноги, — она безбожно врала, говоря первое, что приходит в голову, лишь бы хоть как-то отвлечь и себя, и Мондино. Ланда тем временем перекинулся парой фраз с Хельштромом, и тот быстрой походкой направился к лесу. — Она двое суток ползла по полю, волоча за собой задние ноги, мыча, но никто её так и не услышал, ведь она была слишком далеко. — Интересные у вас истории однако, — хмыкая, заметил Ланда. Адель шикнула на него, продолжая рассказ: — На утро второго дня, мой отец вышел на задний двор и увидел нашу Маррон, бедняжка была еле живая и уже не могла мычать, только беззвучно открывала рот. Тогда отец и мой брат позвали местного врача для скотины, но тот просто предложил зарезать её на мясо, ведь она и впрямь была на последнем издыхании. Но мой папа очень любил Маррон, и тогда решил попытаться сам вылечить её. — И у него получилось? — сдавлено пробормотала Франческа, но Адель уловила в её голосе нотки живого интереса, значит со своей задачей она справлялась. — Да, ещё как! Он вправил ей ноги, и уже спустя месяц Маррон весело щипала травку с остальными бурёнками. Дитер вышел из леса, неся что-то за спиной. Адель сглотнула и перекинулась взволнованным взглядом с Ландой. Полковник осторожно кивнул, и незаметно показал прижать ладони Франчески к земле. Она мягко, чтобы не потревожить только немного успокоившуюся девушку, обхватила её запястья, укладывая той на живот. — Я тебе не верю, — неожиданно зло всхлипнула Франческа. — Невозможно, чтобы всего через жалкие четыре недели полудохлая корова встала на ноги! Адель испуганно вздохнула, не зная что и ответить, но тут прямо в приоткрытый рот переводчицы, пальцы Хельштрома всунули палку. — Зажмите, да покрепче, — с убивающим спокойствием проговорил он. Глаза Франчески в ужасе расширились, она что-то замычала, постаравшись высвободить руки, но Адель с трепыхающемся в беззвучной агонии сердцем, крепко стиснула их, прекращая все попытки. Она стремилась прекратить не только её страдания, но и свои. Невыносимо было наблюдать за бешено вращающимися туда-сюда глазами, и слушать душераздирающее стоны, от которых, по и так дрожащей от холода спине, пробегали мурашки. Не то подгоняемая адреналином, не то болезненным шоком, но переводчица оказалась куда сильнее, чем она могла предположить, и удерживать её выворачивающиеся запястья становилось всё сложнее. — Быстрее, штандартенфюрер, — поторопила она, изо всех сил, сжимая ладони. И тут произошло то, чего она ожидала меньше всего; на её побледневшие от усилий костяшки опустились другие руки, с длинными аккуратными пальцами, на контрасте с температурой казавшиеся до раскалённого горячими. Адель изумлённо повернула голову и увидела совсем близко невозмутимое лицо майора. Он крепко стиснул её пальцы своими, не позволяя Франческе двинуть и мизинцем. Почему-то в голове появилась абсурдная мысль, что она ещё ни разу не видела его лицо так близко, не смотрела в вечно холодные и стальные глаза, оказавшиеся вовсе не голубыми, а какими-то серо-синими, с вкраплениями зелёного. Она невольно задержала дыхание, скользя взглядом по его намокшим волосам, которые (наконец-то) перестали быть идеально зализанными, и теперь, несколько намокших прядей завитками прилипли ко лбу. С одной из них скатилась капля, и Адель проследила её траекторию: по прямому носу, оттуда к родинке возле тонких губ, по подбородку и вниз, туда, где не по-мужски длинная и изящная шея, уходила в воротник намокшей рубашки. Интересно, а каково это трогать её? Прикасаться ногтями, чуть царапая, оставляя красные полосы на молочно-белой коже? Она резко подняла взгляд, словно её застали за чем-то непотребным и постыдным. И она оказалась почти права, наткнувшись на серьёзные, изучающие глаза Хельштрома. Адель отвернулась, возвращая внимание на стонущую Франческу, благодаря Бога, что её кожа слишком продрогла, чтобы покраснеть. Ланда крепко ухватился за лодыжку, после чего сразу последовала незамедлительная реакция от переводчицы, которая рванула ногу на себя, но полковник с видом заправского врача, словно проделывал данную манипуляцию минимум два раза в день, резко повернул конечность влево. Раздался характерный хруст костей, от звука которого желудок Адель скрутило, и она крепко стиснула зубы, чтобы не опорожнить его, затем ещё один поворот, с новым, ещё более отвратительным скрежетом, сопровождаемый жалобным воплем, и глухой щелчок, с которым кость заняла положенное ей место. Франческа дёрнулась, словно от удара молнии, в её тело будто вселился какой-то демон, изгибая его под немыслимыми углами, но затем она неожиданно замерла, и ослабевшим мешком повалилась на землю. — Почти всё! — довольный собой произнёс Ланда, вынимая изо рта переводчицы палку. — Сейчас наложим шину и вы будете как новенькая, мадмуазель Мондино. Адель бросила испуганный взгляд на притихнувшую девушку. Та лежала, хрипло втягивая в себя воздух. Её лицо побледнело, в глазах лопнули капилляры, делая её похожей на афишу к тому давнему фильму ужасов, на который она ходила в юности. — Ты как? — тихо спросила она, с неким волнением ощущая, как ладони штурмбаннфюрера отпускают её собственные, пальцы на которых мгновенно замёрзли. — И сразу стало легче, верно? Франческа не нашла сил, чтобы ответить, лишь слабо кивнула головой, и вновь откинула её на колени. Ланда примотал две ветки по бокам от ноги переводчицы, так как у них не было ни бинтов, ни даже верёвки, Адель предложила свою курточку, которую порвали на небольшие отрезки ткани. Перед тем как полковник сделал последний узел, она заметила, как сильно распухла и покраснела лодыжка. Должно быть это было чертовски больно. Мужчины, как могли аккуратно, подняли Франческу и перенесли в домик. Антуан уже успел развезти огонь в буржуйке и страдалицу положили поближе к теплу, подложив под голову её же свёрнутую шаль. Проходя мимо Тибо Адель бросила на него укоряющий взгляд, на что директор лишь повёл плечами, мол: «А я что?», и тоже присела рядом с печкой, подставляя озябшие пальцы к отбрасывающему веселые блики пламени. ***       А он то думал, что день не сможет стать хуже. Какой интеллект, вернее полное его отсутствие, должно быть у человека, чтобы пойти в лес в бальном платье?! Но надо признать, что неожиданное принятие ледяного душа, всё же усмирило пыл штурмбаннфюрера, и теперь он сидел, расслабленно откинувшись на одно из кресел, предварительно стянув китель и положив рядом с печкой, чтобы хоть немного просушить его. Министр казался не таким уж и взвинченным, закинув ногу на ногу, он о чём-то переговаривался с Антуаном и Тибо. Дитер жалел, что не захватил с собой книгу, если не считать вынужденное нахождение в домике, то он даже мог бы насладиться чтением, сопровождаемым барабанящем по крыше дождю, следующие за яркими вспышками молний раскатами грома, и треском пален. Но увы, под рукой ничего не нашлось, за исключением стопок старых газет для растопки, поэтому майор занял себя простым, знакомым и весьма увлекательным занятием — выпивкой. Антуан не врал, сказав, что припас пару ящиков тёмного, заправского пива прямиком из Баварии, вторую бутылку которого мужчина уже успел прикончить. Раздался скрежет — это Ланда, расположившийся между Франческой и Адель, отодвинул заслонку, подкидывая несколько деревяшек. Хельштром чуть помутневшем взглядом окинул их, задерживаясь на спине девчонки, скрывающейся за уже успевшем высохнуть кителем полковника. Штурмбаннфюрер заглушил брезгливое чувство новым глотком и отвернулся. В его голове тоже возникла идея хоть чем-то укрыть стучащую зубами от холода девушку, даже возникло ощущение похожее на жалость, но Ланда как всегда оказался первым. Послышался тихий смех, и Дитер невольно бросил взгляд в ту сторону, узнавая высокие нотки девчонки. Полковник почти нежно похлопал ту по спине, и от этого действия штурмбаннфюрер всё же не сдержался и недовольно скривил губы. Ему очень не нравилось, очень, когда люди, а в особенности Ланда, претендуют на то, что им не принадлежит. Таким же образом он увёл у него шанс на повышение, быстрее добравшись до заговорщиков, которые планировали покушение на правительство. Причём это дело даже не принадлежало ему, старый гад под предлогом проверки явился на место преступления, и просто приставил пистолет к виску виновным. И, конечно, забрал все лавры себе. Этого майор простить так и не смог. Любимчик Гитлера, харизматичный и обходительный штандартенфюрер быстро добился любви не только окружающих его женщин, но и руководства. Казалось никто, кроме Хельштрома, не видел его гнилую сущность, подлую личину мерзкого ублюдка, красующегося павлина, возомнившего себя королём. Ему было глубоко наплевать на идеи фюрера, на всю идею третьего Рейха. Хотя надо признать, Дитер сам уже давно разочаровался в этих «идеях». Когда после унизительного поражения в Первой мировой, на горизонте появилась надежда в молодом, и уверенном в своих словах настолько, что за ним нельзя было не пойти, политике, он правда верил в него. Он стал лучом надежды и света, рассказывая о прекрасном будущем, ждущем Германию сразу после его избрания. Юный офицер ходил на все собрания, агитируя молодёжь голосовать, всеми силами стараясь выполнять свою работу, с радостью давая долг служить фюреру. Он вступил в Гестапо, мечтая оберегать страну от врагов, желающих разрушить их такое близкое счастье и шанс на новую жизнь. Он был готов убить ради этого, и он убивал, много, и иногда вовсе не заслуженно. Его прозвали молодым орлом, и не было более высшей похвалы, чем слышать это из уст фюрера. Он предпочитал не пыткам добиваться правды, а всего лишь давя на психику жертвы, тем самым ломая её, подавляя жалкую попытку возомнить себя выше него. Дитер быстро и уверенно шёл по карьерной лестнице, ему пророчили к сорока звание группенфюрера, он и так стал одним из самых молодых майоров. Старые вояки склоняли голову перед ним, и видя это, Хельштром упивался властью, ему нравилось чувствовать своё превосходство. Всё шло как нельзя лучше: карьера, да ещё и юная горячность, и искреннее желание служить своей стране. Но потом появился он… Ланда отобрал у него титул, задвигая на задний план. Да, майор знал, что в нём играют такие примитивные чувства, как зависть и гордость, но и смиряться не желал. Он ждал, пока тот оступится, когда наконец молодой орёл сможет вырвать сердце старого, наконец закончив эту бессмысленную войну. Бессмысленная война… Эта война была бессмысленна. Дитер всё чаще задумывался об этом, запивая растущее внутри разочарование алкоголем. Он верил в Гитлера, но тот подвёл. Как и водится у политиков, слова оказались всего лишь словами. Они тратили силы не на укрепление экономики, развитие внутренней политики, а на поимку сраных евреев! Дитер не любил их, это правда, они были ему абсолютно безразличны, как мусор под ногами, и потому он не видел никого смысла обращать на них внимания. Но фанатики, захватившие власть, решили иначе. И теперь погибали тысячи, миллионы, их людей. Германия и так ослабевшая после одной войны, погрязла в новой, а все обещания возродить, поднять с колен, забылись, словно развеявшийся туман. Он продолжал служить и исправно выполнять свой долг, он был хорошим солдатом и не предал бы страну, только вот всё чаще он ловил мысль, что той страны, которой он давал эту присягу больше нет. И он был не один, несколько дней назад его друг прислал тайную телеграмму с очень интересным предложением. С кодовым названием: «Валькирия»… — … будете майор? — Что? — Хельштром выплыл из раздумий, возвращусь в сырую, пропахнувшую горьким дымом, реальность. — Сигаретку будете? — Антуан протягивал ему поблёскивающий портсигар. Мужчина только сейчас осознал, что его взвинченное состояние могло быть следствием того, что с самого утра ему так и не довелось сделать ни одной затяжки. Он, улыбнувшись краешком губ, принял скрутку, режиссёр подкурил ему, и Хельштром блаженно закатив глаза, выпустил из ноздрей струйку дыма. — Французские, — с неким разочарованием протянул он. — Фройляйн Дитмар любитель. Он сам не знал зачем добавил это, алкоголь порой слишком хорошо на него действовал, пудря мозги и развязывая язык. Девчонка, услышав своё имя, обернулась и недоуменно окинула его взглядом. Дитер ответил на него усмехаясь, показывая, что слова не сами сорвались с губ, а он специально хотел привлечь её внимание. А может и правда хотел? Хотел, чтобы она скинула с себя ненавистный китель, отодвинулась от урода Ганса и возможно даже подошла к нему? Как наяву он увидел её такое хрупкое, худенькое тельце с проступающими позвонками, которые были видны даже сквозь намокшую и прилипшую к коже рубашку. Вспомнил, как она смотрела на него, всего мгновение, но этот открытый, чуть испуганный взгляд тёмных глаз… Майор тряхнул головой, отгоняя странные видения, но хмельной мозг продолжал делать свою тёмную работу, развивая фантазии так, что ему оставалась только наблюдать до чего сможет дойти его воспалённое воображение. Вот Адель садиться ему на колени, прислоняется бёдрами к его, чуть двигая ими, от чего внизу живота сразу возникает жжение. Он кладёт свою ладонь к ней на поясницу, притягивая ближе, другую на затылок, почти касаясь её губ своими… Штурмбанфюрер резко вскочил с кресла, попутно роняя пустую бутылку на пол. Она с глухим постукиванием закатилась под лавку. — Проверю есть ли просвет. Он быстро, чтобы никто не заметил, как кончики ушей невольно покраснели, вышел из строения на небольшой балкончик, затворяя за собой дверь. Дождь яростным порывом ударил в лицо, но теперь мужчина был даже рад такой освежающей прохладе. Он прикрыл глаза, опираясь на перила, подставляя разгорячённую кожу ветру. Это всё из-за отсутствия близости, когда последний раз у него был секс? Пять? Шесть месяцев назад? С его графиком работы никой жены и ребёнка быть разумеется не могло, даже мимолётные связи организовать сложно, но ведь телесные потребности никто не отменял. Иногда так хотелось сбросить все бумаги со стола, положить на него какую-нибудь красотку и хорошенько отшлёпать. Он тихонько рассмеялся, вспомнив, как чуть не исполнил этот трюк, когда Дитмар испачкала своей кровью важный документ, правда в тот момент его действия были бы обусловлены отнюдь не мотивами страсти, а обычной яростью. Хотя чёрт его знает, если бы не рабочие принципы, может у них впрямь могло бы что-то получится? Ланда прав, она вполне ничего. Только вот его главное, железобетонное правило: никаких личных отношений на работе и никаких рабочих в личных, а если учесть, что вся его жизнь и была работой, ничего серьёзного быть и не могло, и его это даже вполне устраивало. Он совершенно не семейный человек. Мать-одиночка растила его одна, перебиваясь с одного заработка на другой, не брезгуя даже приводить мужчин в дом. Видя весь этот беспредел, что творился перед его глазами, ещё мальчишкой Дитер пообещал, что никогда не станет таким папашей как его «отец»: моряк не последнего звания, которому было плевать на жену и ребёнка, вечно пропадающий либо в плаваньях, либо в пабе с портовскими шлюхами. С одной стороны, он обещание не сдержал, но с другой и семьи у него не было, поэтому ответственность он нёс исключительно за себя. Так было проще, он сам выбрал такую жизнь. Сожалел ли он? Пожалуй очень редко, когда возвращался с ночной смены, пропахший кровью и потом, скидывал с себя форму и совершенно обессиленный падал на постель. В такие моменты, хотелось чтобы рядом был хоть кто-то, кто смог бы успокаивающе погладить по голове, шепча на ухо, что всё будет хорошо, и когда-нибудь, обязательно-обязательно станет проще, а сейчас надо немного потерпеть. И он бы терпел, столько сколько нужно, лишь бы хоть кто-нибудь во всём мире любил его, не уважал, не боялся, не любезничал, а именно что любил, в самом полном и прекрасном понимании этого слова. Но майор понимал, что это невозможно. Он и сам никогда не испытывал к кому-то хоть что-то отдалённо напоминающее это слово, страсть, похоть — да, но никак не глубокую эмоциональную связь. А потом он даже и перестал пытаться. Что толку? Всё равно навряд ли найдётся человек, готовый терпеть его вечное отсутствие и мерзкий характер, а меняться он не хотел, ему и так было хорошо. К одиночеству можно привыкнуть, а вот к потере по-настоящему близкого и дорогого человека — никогда. Лучше уж ни разу не испытать привязанность, чем один раз лишиться её навсегда. Позади скрипнула дверь, он даже не обернулся, только сделал шаг в сторону, чтобы дать вышедшему немного места. Он не удивился, когда сзади раздался высокий голос: — Не видать? Хельштром мысленно усмехнулся. И снова Дитмар. — Там проясняется, дождь должен скоро прекратиться, — он указал на побелевшее за кронами деревьев небо. — Это хорошо, — задумчиво произнесла девчонка, опираясь на перила локтями и спиной, откидывая голову назад. — Признаюсь, эта охота прошла куда более весело, чем я могла представить. Дитер повернулся к ней, отмечая, что кителя полковника больше не было. — Надо полагать, вы не жалеете, что поехали? Она хмыкнула, и неуверенно качнула головой, от чего тёмные пряди подхваченные воздухом упали на лицо. Адель сдула их, но они вновь опустились на нос. Хельштром уже было дёрнул рукой, чтобы стряхнуть их, но сдержался, переводя глаза на быстро уплывающие вдаль тучи. — Не знаю, — наконец справившись с причёской, сказала она. — Я вообще уже ничего не знаю… «В одной этой фразе больше честности, чем во всех прошлых вместе взятых», — почему-то подумал Дитер, и эта мысль вызвала у него сухую, но всё же искреннюю улыбку.