Предать или предаться?

      Майор оказался прав — через пятнадцать минут дождь потихоньку начал сходить на нет, теперь уже отдельными мелкими каплями падая на землю. Мужчины соорудили из подручных средств (двух длинных палок и нескольких коротких, положенных горизонтально) носилки, уложили на них стонущую, пребывающую в какой-то полудрёме Франческу, и двинулись в путь. Адель шла замыкающей, рядом бежал Штерн, судя по налипшей к шерсти грязи и шарикам чертополоха, пережидавший дождь где-то в недрах леса. Дорога обратно заняла гораздо больше времени, может дело было в ставшей ещё более влажной земле, в которой так и норовила застрять обувь, либо же в том, что никто больше весело не переговаривался. Вся процессия погрузилась в какое-то траурное молчание, а похоронной атмосферы добавляло по-трупному пепельно-бледное лицо переводчицы. Адель постаралась отогнать мрачные мысли, напоследок вдыхая влажный, чуть сладковатый запах мха, ощущая на языке металлический привкус разряженного воздуха. Терять время было нельзя, поэтому быстро собрав вещи и попрощавшись с Антуаном, они расселись по машинам. На этот раз пришлось сделать небольшую перестановку: Хельштром и Геббельс поехали сразу в штаб, Тибо и Ланда почему-то в «Galerie lumière», а Адель и Франческа направились в больницу. Она не удивилась услышав, что министр, особо не переживающий за состояние подопечной, не захочет лично убедиться в её благополучии, но от неё не укрылось, как пришедшая в себя переводчица крепко сжимает губы от обиды, а из глаз тихонько капают слёзы. Адель не стала её успокаивать, поняв, что та навряд ли захочет, чтобы хоть кто-то увидел проявление её слабости. Убедившись, что девушку приняли, и уложив на каталку, отвезли в операционную, мокрая, уставшая и грязная Адель отправилась домой. Спасибо Карлу, что удосужился подождать у входа и быстро домчал по адресу, отказавшись от протянутых пары франков. Она тяжёлой походкой поднялась наверх, через силу заставив набрать в тазик воды, и хотя бы смыть засохшую землю и упала на кровать, отключаясь ещё до того, как голова коснулась подушки. ***       Она проснулась только на следующее утро, ощущая себя ещё более разбитой, чем днём. Всё тело ломило, из носа ожидаемо текло в три ручья, а горло словно поцарапали десяток кошек. Но как бы Адель ни мучилась, а Хельштром больничный давать отказался, сказав выпить таблетку аспирина и дуть в штаб. Работа давалась тяжело, мозг отказывался переваривать информацию, и неожиданно притихший майор даже не стал сильно изматывать её, дав исключительно бумажную работу. Единственное, что подгоняло её всё ещё оставаться в сознании — мысль, которая почти затерялась за последними событиями, но яркой вспышкой выплывшая на поверхность, вспомни она о премьере. Гитлер. Не то её жалкий потрёпанный вид, не то выполненная в срок работа, но штурмбаннфюрер внял её просьбам и отпустил раньше. Снедаемая нетерпением, Адель смогла и Стэфана упросить довезти до кинотеатра. Шошанну она нашла в проекторной, мрачную, бледную и испуганную. Последнее не на шутку встревожило её: — Что случилось? Девушка вяло повернула к ней голову и сокрушённо спрятала лицо в ладонях. Адель непонимающе помялась у двери, затем подошла к ней, положив ладонь на спину. — Что случилось? — повторила она, вынуждая Дрейфус поднять на неё влажные от злости глаза. — Они забрали его, — весь её дрожащий голос был полон ненависти и горя. — Забрали! — Кого забрали? — выдохнула Адель, с замирающем сердцем уже зная ответ. — Марселя! Этот ублюдок, мерзавец, сукин сын Фредерик, всё из-за него! Она кричала, брызжа слюной, пребывая в состоянии какой-то первобытной ярости и паники. Адель постаралась успокоить её, стиснув плечи, удерживая на месте. А сама, к своему удивлению, даже не почувствовала особой волны липкого страха, лишь смутное беспокойство. Пожалуй, события прошлого всё же закалили её. — Почему? Что произошло? — Он явился сюда вчера днём, весь такой лощённый, с букетом красных роз, а ты же знаешь — я терпеть не могу красные розы. Так ему и сказала, когда он после фильма пришёл в проекторную и попытался вручить мне их, — Адель застонала, отпуская плечи подруги. Да что ж такое, почему когда она уезжает вечно, что-то происходит?! — А он всё настаивал, понимаешь? Говорил, что я ему что-то должна, раз он перенёс премьеру в мой кинотеатр. Я попыталась закрыть дверь, но он удержал, вошёл внутрь, а тут… Её голос дрогнул, не то от злости, не то от горя, но Адель уже поняла, что произошло: — Здесь был Марсель? — Здесь был Марсель, — глухо повторила Шошанна, обнимая себя руками. — Он даже не бил его, просто оттолкнул, а этот выродок достал пистолет, наставил его на Марселя и сказал, что убьёт его, если тот сделает ещё хоть шаг. Этот бесчувственный, — у девушки закончились ругательства, и она в порыве эмоций топнула ногой. — Он же убил почти три сотни, что ему до жизни какого-то негра? Боюсь, если бы я не упала на колени, он бы с превеликой радостью застрелил бы его. Господи… Мне пришлось молить его о пощаде! Будь моя воля, я бы сама застрелилась прямо там. — Нет, ты не должна винить себя, у тебя не было другого варианта. Что сделал Цоллер? — Сказал, что заключит его под стражу до суда. — Суда?! — Адель неверяще усмехнулась. — Какой ещё суд? — Боже, а если его уже убили? Или сослали в лагерь? Адель сделала быстрый шаг к Шошанне, заключая её в крепкие объятия. — Т-ш-ш, всё хорошо. Скольких бы он ни убил — он всё ещё остаётся рядовым, а у меня есть друзья куда более высокого ранга. Мы вызволим его ещё до вечера, обещаю. Девушка подняла на неё большие глаза, полные надежды. На её губах появилась горькая, но и в то же время радостная улыбка: — Кто это для тебя «друзья»? ***       Кому звонить было очевидно. В лесном домике Ганс Ланда ясно дал понять, что отставать от неё и Шошанны не намерен, а значит Адель придётся смириться с мыслью, что он невидимой тенью будет наблюдать за ними. Так зачем прятаться, когда можно играть в открытую? Она быстро набрала номер, слушая в трубке шуршание и скрежет, которое быстро сменилось тусклым голосом: — Алло? — Штандартенфюрер? — она уселась за стол в кабинете. — Я его радист Герман Мюллер. Кто вы такая? — Адель Дитмар, полковник сам дал мне этот номер, сказал звонить в случае необходимости. Из трубки донеслось потрескивание, тихие переговоры, затем голос сухо произнёс: — Соединяю. Адель кивнула кусающей пальцы Шошанне, показывая, что всё в порядке. Той очень не понравилась идея искать помощи у Ланды, она сама была не в восторге, но это был их единственный шанс. — Адель, — словно мурлыкание огромного кота, из телефона послышался смех полковника. — Уж не думал, что вы так скоро воспользуетесь моим расположением. Она подавила раздражённый вздох. — Штандартенфюрер… Быстро начала она, но была прервана спокойным тоном: — Ганс, для вас, моя милая Адель, Ганс. — Ганс, — отводя глаза от поднятых бровей Шошанны, пролепетала она. — Мне нужна ваша помощь. — Почему же вы не позвонили своему боссу? Адель нахмурилась. — Потому что майор Хельштром такими делами не занимается, и боюсь, будет не в восторге, услышав мою просьбу. — Весь во внимании, — она услышала, как по ту сторону полковник издал чавкающий звук, почти не сомневаясь, что это был укус яблока. — Чем же я могу помочь? — Понимаете, вчера между шутце Цоллером и Марселем, нашим механиком, произошло некое недопонимание, — Адель краем глаза увидела поддерживающий кивок Шошанны. — Так вот, боюсь, что нашего друга незаслуженно обвинили, и сейчас мы не знаем где он находится. Вы можете помочь разобраться в этом деле? Ланда ещё раз отгрыз яблоко, на этот раз гораздо громче, казалось приложив трубку к самому рту. Адель сжала руки в кулаки, стараясь ничем не выдать нарастающее гневное напряжение. Он же просто играл с ней! Как кошка с мышкой, заранее зная, что не отпустит ту живой, но продолжая гоняться, хотя спокойно мог бы прихлопнуть одним ударом лапы. Но так ведь неинтересно. Ланда громко сглотнул, причмокнул, затем вернулся к разговору: — Адель, я не совсем вас понимаю. Что конкретно вы от меня хотите? «Хочу, чтобы ты, старый ушлёпок, освободил Марселя и запихал раздутое эго этого засранца Цоллера ему в ж…» — Сначала, чтобы вы выяснили где он находится. — Сначала? О-о-о, как я люблю требовательных женщин! Вы точно знаете чего хотите и добьётесь этого любой ценой, я прав? Шошанна присела рядом с ней на корточки, осторожно касаясь свободной руки. Адель подняла на неё глаза. — Ты уверена? Может стоит как-то самим? — одними губами прошептала та. — Нет, — Адель прикрыла динамик ладонью. — Других вариантов нет, — затем уже громче добавила: — Да, я готова пойти на любую цену. — Ах, Адель-Адель, вы такая юная и прекрасная, — певуче зазвучал голос полковника. — Как бы мне не хотелось портить вашу и так нелёгкую жизнь… Адель сглотнула, ощущая как по спине невольно бегут мурашки страха. Всё-таки Ланда умел вселять ужас даже находясь на расстоянии. — Знаете, что? Я ведь не обманывал, когда сказал, что вы понравились мне. Вы умная девушка, и мне бы очень хотелось увидеть вас мудрой женщиной, поверьте мне, старом псу, мужчины будут стоять перед вами на коленях. — Ганс, я благодарю вас за комплимент, но как это относится к нашему с вами делу? — Вот, дорогая моя, про что я и говорю: вы умная, но пока ещё не мудрая. Вы умеете видеть и связывать вещи, но вам недоступно умение смотреть глубже, читать между строк, не падать на шатающемся мосту, а находить баланс и брать контроль. — Адель прикрыла глаза, стараясь сосредоточиться на непонятных метафорах Ланды. — Жизнь показала вам свои зубы, дала понять, какой она может быть жестокой, и вы многому научились, за это я говорю вам: «Браво!» Но прошу вас, послушайте мой совет. Он покажется вам глупым, может даже по-детски наивным, но лет через сорок, если доживёте, то вы вспомните его, и поймёте, что я был прав. Доверяйте своему чутью — оно единственное, что никогда не обманет вас. Умейте отделять голос разума и сердца, от внутреннего помысла, которое, по моему опыту, может вести вас абсолютно в другом направлении. Но оно, и только оно, приведёт вас куда нужно, и отсюда мой следующий совет: вы до последнего мгновения не будете знать куда вам надо, какое истинное желание руководит вами. Только когда придёте и оглянетесь, сможете осознать весь тот путь, все развилки, повороты, холмы и ущелья через которые пришлось пройти, и окажется, что каждое ваше слово, каждое действие было направлено только на ту точку, на которой вы стоите. Только ради этого вы стольким пожертвовали, от столького отказались. И лишь в это мгновение вас посетит понимание истинного счастья. Я уже слышу, как на вашем язычке вертится: «Глупый Ганс, зачем вы рассказываете мне эту странную тираду?» Затем, Адель, что я не жестокий. Отнюдь. Ваша подруга должно быть поведала вам свою душераздирающую историю, но даже так, вы не можете отрицать факт того, что я пощадил её. Я не убийца маленьких девочек, не насильник, не маньяк, бездумно следующий приказам. Я человек, одарённый весьма недурным интеллектом и способностью к анализированию, которой, к моему сожалению, лишены почти все остальные. Да, не буду скрывать, что люди на которых я выбрал работать весьма жестоки, но и не я выбирал этот мир. Дорогая Адель, сколько же вам ещё предстоит узнать… Может вы и поймёте меня, да точно поймёте, ведь вы такая же, вы смотрите шире, чем остальные. Вы — особенная. У каждого человека есть свои амбиции, таланты, и разве можно винить его в том, что он решает воспользоваться ими? Подумайте об этом. Адель слушала его, а в животе будто что-то двигалось, гибкое, склизкое и мерзкое. Он говорил слова, но до неё словно долетали пары отравляющего газа. Он пытался оправдаться? Или просто глумился? Или действительно, в своём извращённом виде пытался помочь? Но чем, пониманием истинного счастья? Да ей вообще глубоко плевать на это «счастье», дожить до следующего утра — вот чем она дышит. А эти советы просто галиматья, сказанная для красного словца. — Ганс, я вас услышала, и обещаю поразмыслить, но боюсь, что должна направить наш разговор в изначальное русло. Помогите найти и освободить Марселя, а за это… Я… Она неожиданно замялась, понимая что ей нечего предложить взамен. Вся былая уверенная, как отлив, отходила в глубины, оставляя сухие скелеты страха и тревоги. — Адель, я ведь не требую от вас ничего. — О, нет, полковник, — она горестно хмыкнула. — Люди как вы, всегда просят чего-то, и я предпочитаю быть осведомлена о деталях договора с самого начала, чтобы не было сюрпризов. — Умница, — спустя небольшую паузу протянул Ланда, и Адель с омерзением почувствовала, как внутри покалывает искорка гордости. — Да, я может и не святой, который опирается лишь на волю и милость Господа, предпочитаю более физические блага, но не беспокойтесь, ничего такого, что вы не сможете выполнить. — А конкретнее? — шевеля пересохшими губами спросила девушка. — Никакой конкретики, Адель, только хаос и неизвестность. Я перезвоню. И прежде чем она успела сказать ещё хоть слово, из трубки раздались протяжные гудки. Она с тяжёлым сердцем, не предвещающим ничего хорошего, положила телефон на подставку, и невидящем взглядом уставилась в пол. — Ну как? — медленно, словно сама боясь узнать ответ, спросила Шошанна. — Сказал перезвонит. — А что… — Скорее всего узнаю, когда уже всё будет сделано, чтобы не смогла отказаться. Хитрый лис, всё продумал наперёд. ***       Нет ничего хуже неизвестности. Нет ничего хуже ожидания этой самой неизвестности. Будь её воля, она бы сама ворвалась и освободила Марселя — ей не трудно, жаль лишь что тогда некому будет закончить войну. Она пока не сказала Шошанне, решила не тревожить ещё сильнее, ведь до сих пор неясен реальный масштаб произошедшего. Может после случившегося придурок Цоллер и вовсе наябедничает министру, и тогда пиши пропало их грандиозным планам, премьеру ведь можно перенести и в другой кинотеатр. Но почему-то Адель казалось, что он так не поступит, в каких бы любимчиках шутце ни ходил, она видела как тяжело ему далось перенести премьеру в первый раз, а про второй даже говорить не стоит. Геббельс не похож на человека, который в последний момент любит менять планы. Взять даже случай с охотой: после возвращения он был готов убить не то Франческу, не то себя. Пока они укладывали переводчицу, Адель услышала что министр думает по её поводу. Он был из тех, кто внешне выглядит безбашенным импровизатором, но если копнуть глубже, то окажется, что у него всегда был простроен чёткий план. И в этом они с Ландой были похожи. Телефон зазвонил через три часа. За окнами уже начало темнеть, и Адель нервно почесав подбородок, потянулась к трубке. Но перед самой лакированной поверхностью стола ладонь замерла. А что, если в обмен на Марселя он попросит Шошанну? Что если всё это время он ниточка за ниточкой, плёл против неё козни, как огромный паук, перебирая и играясь, чтобы в конце резко потянуть на себя и проглотить? Может это он подослал Цоллера? Может всё это задумано с самого начала? Может его странные слова были последним предупреждением? Господи… Голова уже идёт кругом, она скоро и себя начнёт подозревать. Нет, каким бы ловким трюкачом он ни был — нельзя настолько феерично сопоставить события с учётом всех погрешностей. Или? — Алло? — медленно проговорила она в динамик. — Штандартенфюрер? Секундное молчание, которое показалось ей вечностью. Перед глазами замелькали все самые страшные картинки, которые она только успела придумать за это время. Вот Ланда медленно, с наигранной фальшью сочувствует им: «Мне очень жаль, но боюсь, что я не успел. Ваш друг мёртв». Или другая: «Условием того, что механика отпустят, будет свадьба Фредерика и Эммануэль». Ну не бред ли? Адель даже не сдержала лёгкий смех. Она определённо сходит с ума. — Нет, это Герман, штандартенфюрер просил передать, что скоро к кинотеатру «La Gamaar» за вами и мадмуазель Мимьё подъедет машина. — Но куда мы поедем? — судорожно переглядываясь с Шошанной, прижав кулак к губам спросила Адель. — Машина скоро подъедет. Как же её бесила эта манера говорить загадками! *** Ехали они недолго, водитель — молчаливый немец с тусклыми невыразительными глазами, был ей незнаком, разговорить его не удалось, поэтому девушке оставалось только откинутся на спинку и бессмысленным взором смотреть в окно. Её удивляло, что она не чувствовала страха. Усталость — да, некое волнение — возможно, но липкого ужаса, какой бы возможно настиг её раньше. События закаляют, ты учишься жить с постоянной тревогой, и постепенно, словно капля яда, которая не отравляет, а даёт иммунитет, страх уступает место пустоте и неизбежному принятию. Ланда что-то задумал, и вряд ли ей удастся перехитрить его — нужно быть реалистом. Но он не знает одного — и это её козырь. Она может пообещать всё что угодно, лишь бы исполнение было назначено после премьеры «Гордости нации». Они остановились на одной из улиц старого города. Район был в разы хуже того, в котором жила Адель, здесь даже фонарей не было, только огарки свеч, да керосиновые отблески ламп на стёклах окон. Они с Шошанной невольно нащупали в темноте ладони друг друга и крепко сжали. Будто и забылись все прошлые обиды и недомолвки, сейчас у них был общий враг, против которого придётся вести бой. Водитель завёл их в небольшой двор, проходя через арку Адель показалась, что в самом её дальнем конце лежала вовсе не груда мусора и ржавого металла, а чей-то искорёженный труп. Но она не успела рассмотреть ближе: они повернули направо и мужчина толкнул плечом небольшую железную дверь. Свет резко ударил в лицо, поэтому первое время ей понадобилось сморгнуть, чтобы различить силуэт полковника, сидящего на стуле возле большого деревянного стола. Потом её взгляд упал дальше и с губ сорвался болезненный стон: — Марсель… Мужчина поднял голову: под левым глазом багровел синяк, раздувая кожу так, что он даже не мог полностью его открыть, на виске красовалась россыпь мелких порезов, будто он проехался по стекольной крошке, губа разбита, нос чуть изогнут, словом, разукрасили его знатно. Пальцы вывернулись из её руки и Шошанна, даже не обращая внимание на криво ухмыляющегося Ланду, бросилась к механику. Марсель поморщился, чуть приобнимая её одной рукой, и Адель поняла, что постарались не только над его лицом. Ей тоже хотелось подойти к нему и удостоверится, что тот в порядке, но она пересилила себя, понимая, что главное за чем она здесь — полковник. — Добрый вечер, Адель, — штандартенфюрер указал ладонью на крепкий стул напротив себя, ножки которого были прикреплены к полу железными винтами. Она опустилась на его жёсткое сиденье, с омерзением заметив на подлокотниках борозды от ногтей. Сомнений в том, где они находятся, больше не осталось — очередная немецкая пыточная. — Прошу прошения, что не успел найти место получше, но как вы сами прекрасно знаете, преступников содержат не в дворцах. — Я не преступник, — зло выплюнул Марсель, морщась от боли. — О, мой дорогой чёрный брат, так же вы друг друга называете, братьями? Как это мило. Так вот, брат, сейчас ты будешь тем, кем я скажу, кем я позволю тебе быть, хоть проституткой, хоть монашкой, ты меня понял? Адель сглотнула, всё ещё непривыкшая к такой смене ролей полковника. — Пока ты преступник, — даже не дождавшись ответа, продолжил Ланда. — И это может изменится, если мы сумеем договориться. На этих словах на его губах расцвела поистине дьявольская улыбка, от которой у Адель всё же засосала по ложечкой. — Если вы и должны с кем-то «договариваться», то со мной. — С тобой я тоже обязательно поболтаю, Шошанна, но потом. Сейчас тебе нечего предложить, а вот твоя подруга сможет оказать мне услугу, даже две. — Две? Но уговор был на одну! — Уговор? Мне казалось я ничего не подписывал. «Сволочь, какая же он сволочь… Всё ходил вокруг да около, заманивал своей любезностью, сыпал комплементами, а теперь во как. Никакого уговора,— думала Адель, комкая в пальцах ткань юбки. — Чего же было ожидать? Доброты и понимания? Нет, на этот раз я не буду такой наивной, мне нужно остаться живой, и нужен Марсель, а значит цену придётся заплатить, какой бы она ни была». — Я вас слушаю. — У меня тоже нет желания возиться со всем этим, поэтому поддерживаю ваше решение не распыляться. Первое моё условие: вы должны подложить это письмо месье Дюбуа, — он достал из внутреннего кармана белый конверт без подписей. — Вы, конечно, можете вскрыть его, но уверяю, что ничего интересного там не найдёте, поэтому на вашем месте я бы даже не пытался. Адель приняла письмо и отложила на край стола. Первый пункт она выполнит без нареканий, ожидания были куда хуже. — А второе? — А второе, — полковник наклонился вперёд, ставя локти на стол и скаля острые зубы в хитрой улыбке. — Вы задолжаете мне одно желание. Адель непонимающе усмехнулась, думая, что тот шутит, но лицо штурмбанфюрера хоть и оставалось насмешливым, в глазах застыло абсолютно серьёзное выражение. — Желание? Но какое? — В этом и суть, моя милая: вы не знаете в какой момент и что я попрошу, но обязуетесь это выполнить. — А если я откажусь? — А вы отказываетесь? — голос полковника издевательски печальный. — Мне просто интересно. — Ах, чисто гипотетический интерес, могу понять ваше любопытство. Итак, если вы в силу своего умственного развития или других непонятных мне факторов откажетесь, то ваш кинотеатр лишится одного механика и одной очень-очень большой премьеры. Тук. Тук. Тук. Сердце стучало ровно, не спотыкаясь, не сбиваясь с ударов. Адель была спокойна, даже слишком для сложившийся ситуации, но она и обязывала оставаться собранной, не показывать ни страха, ни сомнений. У неё шанс только один, повторно сделку Ланда заключать не станет. — Хорошо, — плавно раскрывая губы произнесла она, вытягивая руку для рукопожатия. Глаза штандартенфюрера засверкали одобрительным блеском. Не ожидал, что она так легко согласится? Что ж, она ещё и не так его удивит. Он нежно сжал её пальцы своей сухой ладонью. — Нет, Адель… Она не обратила внимания на сдавленный стон Марселя. Выбора всё равно нет, и от этого гораздо проще: ты прост делаешь, не задумываясь о последствиях, ведь дорога только одна. — Могу узнать, чем вы смогли усмирить пыл рядового Цоллера? — Дал повышение, — просто ответил Ганс, пожимая плечами. — С ним было неинтересно. ***       Адель и Шошанна подхватили Марселя под руки с обеих сторон, помогая пройти в небольшую квартирку девушки. Мужчина не позволяя себя стонать, до крови зажимал губу и корчил лицо. Страшно представить, что он пережил в эту и прошлую ночи, но поизмывались над ним славно. Усадив его на кровать и стянув окровавленную рубашку, Шошанна принялась обрабатывать раны и ушибы. Переломов, слава Богу, не нашлось, но почти на половину бока темнела огромная гематома, а на животе порез из запёкшейся крови, не глубокий, но довольно болезненный. — Кто тебя так? — Адель хотелось бы отвернуться, чтобы не видеть страдания друга, но она заставляла себя смотреть, словно это могло закалить её ещё больше, и в случае чего подпитать ненависть, когда придётся сделать решающий шаг. — Гнида Цоллер, ай, — он сморщился, когда Шошанна провела спиртовой ваткой, по ране на виске. — Пришёл в камеру, когда меня уже связали и хорошенько избил. Но надо сказать, стреляет он гораздо лучше, — он хрипло рассмеялся, но тут же закашлялся, отхаркивая на ладонь сгусток крови. — Не надо было тебе соглашаться на условия этого мерзавца, он же сможет попросить всё что угодно, хоть маму родную убить! — Но у меня нет мамы, поэтому боятся мне нечего, — цинично усмехнулась Адель, ловя на себе виноватый взгляд Марселя. — Я должна вам кое-что рассказать. Ребята синхронно развернули к ней головы, с одинаково напряжённым выражением лица. Это даже позабавило её, ведь ничего кроме очередной порции проблем они от неё уже и не ждали. — Только обещайте сильно не кричать. На премьере будет Гитлер. Молчание растеклось по комнате, словно нечаянно пролитые чернила, просачиваясь в каждый угол. — Ты… Шутишь… — прошептала Шошанна, роняя покрасневшую от крови ватку. — Нет, — довольно улыбнулась Адель. Ещё секундная пауза, затем Марсель первый, преодолевая боль, вскинул руки вверх и с радостным смехом взревел: — Долбанный фюрер на премьере! Мы укокошим сраного Гитлера! Шошанна так и осталась неподвижно сидеть, но по выражению её лица было отчётливо видно, что внутри она переживает неменьший экстаз. Адель запустила ладонь в волосы. Первая волна радости уже прошла, поэтому на смену пришла вторая — осознание сложности. Если будет «долбанный фюрер» — значит охраны будет ого-го, поэтому им предстоит много работы. А ей ещё и выплачивать долг, но это того определённо стоило.