Предать или предаться?

      Всё было как в тумане, застелено красноватой дымкой, через которую, словно сквозь толстое стекло, долетали отзвуки голосов. Для Адель всё смешалось в один монотонный ритм. Бум-бум-бум, как удары барабанов отдавались в ушах. Она пошатнулась, хватаясь за стену, опираясь на неё бедром, жмурясь, ожидая когда головокружение отступит. — Адель? — лицо Стэфана высунулось из приоткрытой двери. — Давай сюда, живо. Она проглотила вязкую слюну и кивнула, проскальзывая в комнату. Мужчина сразу подхватил её под локоть и усадил в кресло. У Адель даже не было сил открыть глаза и как следует с ним поговорить. Он что-то спрашивал, но девушка лишь мотнула головой и вытянула вперёд руку. — Разберись с этим. Мужчина что-то пробормотал, но она уже не услышала, откидывая голову назад, проваливаясь в какую-то странную дремоту. Перед глазами то возникало лицо Хельштрома, задумчивого и серьёзного, то вкус его губ и тяжёлое дыхание над ухом, но потом сменяющееся грозным рычанием и красными огнями глаз. Адель захотелось кричать, когда монстр схватил её руку и поднёс к острым зубам, впиваясь в кожу, разрывая её на мелкие лоскуты. Брызнувший в кровь адреналин заставил Адель распахнула глаза, с громким шипением уставиться на Стэфана, который вылил на раскрытую ладонь спирт из железной фляги. — Терпи, — он хмуро поднял глаза. Адель кивнула, но терпеть было сложно: руку будто полили кислотой, и ей даже казалось, что она слышит шипение и чувствует запах разъеденной плоти. Но вскоре боль отступила и шофёр уверенными движениями обмотал ладонь какой-то тканью; центр вмиг окрасился бордовым. Девушка утёрла вспотевший лоб, и пододвинувшись, приняла более собранную позу — боль помогла немного прийти в себя. Стэфан кинул флягу на кровать, ногой придвинул стул и сел на него, положив руки на спинку. — Итак, — его голос был спокойным, но в глазах прыгали искры нетерпения и страха. — Что произошло? Адель прочистила горло и попыталась сказать хоть слово, но вырвался лишь хрип. Она указала головой на кувшин с водой и водитель, не скрывая разочарованного вздоха, налил в стакан жидкость и передал ей. Лишь когда он был осушён наполовину она сделала глубокий вздох, посмотрела на Стэфана с печальной ухмылкой и начала рассказ. Она опустила лишь два момента: что узнала Хуго Штиглица и помогла шпионам избежать расплаты, и поцелуй в комнате майора. Когда дело дошло до последнего она всё же опустила глаза, ощущая, как в горле снова образуется неприятный ком. Она проглотила его вместе с последним глотком воды, а в образовавшуюся паузу Стэфан успел спросить: — Почему он так рассердился, ты же просто поранила руку? Адель поставила стакан на край стола, давая себе мгновение подумать, потом безразлично мотнула головой: — Понятия не имею, может наконец довела майора до белого каления своей неуклюжестью. — Нет, — протянул Стэфан со странной подозрительностью глядя на неё. — Что-то тут не так, а он… — Всё, хватит, — не выдержала она, слишком резво вскакивая с кресла, ощущая, как перед глазами всё снова начинает кружиться. — Я спать, завтра поговорим. Если шофёр и хотел её остановить, то быстро передумал, указал на соседнюю дверь, где Адель предстояло провести ночь и с щелчком запер свою. Девушка разделась, аккуратно сложив вещи стопочкой на стуле, стянула с отбитых и покрасневших ног туфли, растёрла их и легла на мягкий матрас. Она как могла старалась не думать о прошедшем вечере, тем более о его завершении, а ноющая боль в руке неплохо помогала сосредоточиться исключительно на ней. Адель быстро провалилась в тревожный сон, иногда вздрагивая и хмурясь под тёплым одеялом, даже не подозревая, что в соседней комнате другой человек не может заснуть, меряя комнату быстрыми шагами, выкуривая уже четвёртую сигарету. ***       Серое тревожное небо нависло над ними, будто в отместку за вчерашний солнечный и счастливый день, напоминая, что светлая полоса заканчивается так же быстро, как и начинается чёрная. Стайка ворон с хриплым карканьем взлетела со шпиля небольшой церквушки, когда колокола на ней отбили восемь раз. Адель стояла в толпе, жавшейся друг к другу, будто от холода, хотя на самом деле от страха. Она не хотела приходить сюда, не хотела видеть ещё одну смерть, ещё одну казнь, отчасти и по её вине, но не смогла пересилить скользкое чувство крутившееся внутри. Она встала рано и вышла на небольшую площадь перед штабом одна из первых, с ёкающим сердцем, наблюдая, как на наспех сколоченный из подгнивших досок эшафот устанавливают три виселицы. Адель вытянула из кармана сигарету, прикурила стоящему рядом мужику в рваной куртке и сдвинутой набок кепке и безучастно уставилась на двери штаба, ожидая когда они откроются. Это произошло ровно в полдевятого, капитан Рёдер и майор Хельштром вышли из них ровной и чёткой походкой, отбивая пятками начищенных сапог какой-то свой ритм, идущий врознь со вздохами и всхлипами людей. Адель думала, что не сможем и взглянуть на штурмбаннфюрера, но на удивление спокойно проводила взглядом его тёмную фуражку, поперхнувшись дымом лишь один раз — когда его холодный взгляд скользнул по толпе. Она сделала шаг назад, скрываясь за спиной внушительной матроны, которая прижимала к лицу грязный платок. Адель не хотелось, чтобы он заметил её, пока нет. Один из отдающих честь вышестоящему начальству солдат стукнул ногой о другую и поспешил к мужчинам, что-то быстро отрапортовав. Рёдер кивнул и казалось улыбнулся, но точно сказать было нельзя — тот быстро отвернул голову. Адель поднялась на цыпочки выискивая среди солдат Стэфана, нашла, но внимание обратила на другое — рядом стояла белая, как мел Диана. Она не плакала, хотя глаза и были покрасневшие, смотрящие куда-то внутрь себя, бессмысленные и пустые. Женщина за эту ночь казалось постарела ещё на десяток лет и Адель даже казалось, что это не отблески света на её тёмных волосах, а седина. Быть может так оно и было. Диана походила на статую, скорбную и безмолвную, лишь изредка поглаживая ещё не округлившийся живот. «Она как олицетворение этой войны,— думалось Адель. — Потерявшая всё и всех, слишком плохая для своих, но слишком хорошая для врагов. И ребёнок — благословение или тягость? — Адель отвернулась, возвращая глаза на покачивающиеся виселицы. — Как в средние века, чуть что не так — смерть. Разве это тот пресловутый прогресс о котором говорит фюрер? Разве так должно выглядеть цивилизованное общество? Они ничуть не лучше дикарей где-нибудь на островах в Тихом океане, разве что средств убийств побольше». На площадь выехал грузовичок, из кузова выпрыгнули пара солдат с автоматами, прицеливаясь в трёх мужчин со связанными за спиной руками, которых грубо выпихнули из машины. Они были страшно избиты, кто-то ковылял, кто-то опустив голову, сплёвывал кровь на брусчатку. Адель вспомнила Марселя и поняла, что тот и впрямь легко отделался. Мужчин подвели к эшафоту, один из них, выше и спокойнее других, взглянул на виселицы и на его губах появилась обречённая улыбка. — Адриан! — впереди стоящая женщина вдруг вскрикнула и бросилась к заключённым. Солдаты среагировали мгновенно и направили на неё оружие. — Мадам стойте на месте! Не двигаться! Но ни слова, ни автоматы не могли остановить её. Она расталкивая локтями охрану, прорвалась к высокому мужчине и повисла у него на груди. — Адриан! Господи, да за что же такое наказание?! Молю, пощадите! — обратилась она к солдату. — Прошу вас! Немец плюнул сквозь зубы и приставил дуло к виску женщины. — Марш на место, сука! Быстро! — Мама! — высокий вскрик где-то сбоку. Адель успела увидеть маленькую тень, метнувшуюся было к женщине сквозь толпу. Она почти инстинктивно прыгнула вперёд, хватая её за шиворот и оттаскивая обратно. — Тише ты! — шикнула она, поворачивая ребёнка к себе. На неё смотрело чумазое лицо, на щеках виднелись бороздки от слёз, рот перекошен в крике и рыданиях. Адель посмотрела вниз, замечая оборванный рукав куртки. — Луи…— прошептала она. — Пусти! Мама! Что вы с ней сделаете?! — мальчишка начал вырываться, но Адель собрав все свои силы, обхватила его руками, прижимая к себе. Его голос потонул где-то в складках платья. Солдат тем временем продолжал орать на женщину, которая ни в какую не собиралась отпускать мужа: — Я сказал: живо отошла, мразь! Я считаю до трёх и стреляю, поняла?! Раз… — Не уйду, вы — изверги, подохните скоро и я с радостью станцую на ваших костях! Выблядки! Солдат может и не понимал буквальное значение, но смысл сказанного явно уловил и издав злобный рык, угрожающе снял предохранитель. — Два! — по толпе прокатился взволнованный вздох. — Любимая, иди,— хрипло заговорил мужчина. — Иди скорее, не надо и тебе себя подставлять. — Нет, — взревела женщина, целуя мужа в окровавленное лицо. — Антуан, нет, если эти звери убьют тебя, то и меня тоже. На его лице отразилось выражение полное любви, благодарности и горя. Он поцеловал жену в лоб, затем прошептал что-то на ухо. — Один! Женщина вдруг как-то обмякла и муж с лёгкостью оттолкнул её. Немец жёстко схватил её за волосы и оттащил. Она всё ещё продолжала плакать, но теперь уже беззвучно. — Я люблю тебя! — весело крикнул он, но Адель слышала, как за этой весёлостью скрывается надлом. — Луи, ты слышишь? Я тоже тебя люблю! — мальчик забился с пущей силой и она, зашипев от боли, когда его рука коснулась перевязанной ладони, перехватила того крепче. — И вы все, слушаете: мы прорвёмся, мы справимся! Скоро придут союзники и размажут эту нацистскую шваль… Договорить он не успел. Солдат, что так грубо обходился с его женой, со всего размаху ударил его прикладом. Мужчина пошатнулся, изо рта полилась кровь и он упал, сначала на колени, а потом на землю, лицом вперёд. Толпа вскрикнула, кое-где раздались недовольный возгласы, но выступить вперёд никто так не осмелился. Луи перестал вырываться, лишь его плечи дрожали и Адель чувствовала, как слёзы пропитали подол платья. Она смотрела на эту картину, а в груди разрывалось сердце. Больно, тягуче, медленно надламывалось и ни какая порезанная рука, ни какое пулевое отверстие не могло сравниться с этой мукой. Как бы ей хотелось тоже разрыдаться, броситься на землю и кататься по ней в агонии. Хоть так, но выплеснуть всё ту боль, что полыхала внутри. Но глаза оставались предательски сухими, а рот плотно сомкнутым. Она посмотрела на серое небо, такое низкое, что казалось можно было дотянуться руками, на церковный шпиль — тёмный крест, на ворон, что снова уселись на нём, голодными глазами уставившись на пленников. Неужели они такие слабые и беспомощные, что ничего не могут сделать? Почему они вынуждены смиряться с этим? Как они смогут простить себя в будущем? А потому что нет никакого будущего. Просто нет. Адель опустила голову, посмотрела по очереди на каждого испуганного француза, что окружали её, на немцев, стоящих прямо и грозно, на их автоматы, на форму капитана, который вышел на центр и что-то вещал своим пустым и скучающим голосом. На бледное лицо майора. Прямо в его светлые глаза, который смотрели только на неё. Впервые она не почувствовала волнение и трепет, впервые взглянула в них как равная, без вежливых масок. «Почему?— спрашивала она. — За что?» «Зато, что вы есть, — отвечал он. — За ваше нежелание покориться». «Стоило ли оно того? Вся твоя жизнь? » Дитер посмотрел на неё с секунду и отвёл глаза. — Пойдём,— еле слышно проговорила Адель, беря мальчишку за руку. — Не надо нам это видеть. Луи, словно кукла, безропотно последовал за ней, так ни разу и не обернувшись. И это было даже к лучшему, ведь он сможет запомнить отца храбрым, сильным и упорным человеком, а не болтающимся в петле, дрыгающим ногами, с перекошенным лицом. Адель обернулась в самом конце улицы и вдалеке увидела три тёмные фигуры, покачивающиеся на фоне серого неба. ***       Майор сухо проговорил: «Исполняйте», и отвернулся. Он был на многих казнях, поэтому ничего нового всё равно не увидел бы, но решил не смотреть даже не из-за этого. Ему было гадко. И на себя, и на Рёдера, и на Адель и вообще на весь этот проклятый мир! Ему казалось, что в нём нет того, кого он бы не ненавидел. Каждая улыбка, каждый взгляд, каждое движение — всё это он презирал, но и отчаянно, даже болезненно желал. Вчера, после того, как промучился несколько часов, он был готов ворваться в спальню к девчонке и придушить собственными руками, чтобы хоть так усмирить жаркое пламя, что разбушевалось в вечно холодном и отчуждённом теле, но так и не смог. Причиной тому мог послужить и сухой расчёт, но он решил не обманывать себя, теперь уже не стоило. Он хотел снова почувствовать её тело, перебирать волосы между пальцами, смотреть в большие глаза, касаться губ, рискуя отхватить новую пощёчину. Чёрт подери, когда он вспоминал с какой яростью она говорила, как раздувались крылья её носа, какие молнии метали глаза… Он хотел её. Может сильнее чем любую другую женщину за всю его жизнь, потому что тех он мог просто взять, особо не церемонясь о согласии, но не с Адель. Конечно, он спокойно мог бы навалиться на неё, прижать барахтающееся тело к кровати, на худой конец приставить к виску пистолет, но девчонка сама того не зная лишила его такой возможности. «…Тебе они никакого удовольствия не доставят, потому что ты будешь знать, что они не искренны! Делай вид, что это не так, но глубоко внутри ты это понимаешь». Из головы никак не хотели выходить её слова и Хельштром очень злился, потому что впервые кто-то посмел использовать оружие против него же. Быть может если бы она не сказала это ему в лицо, он бы и не пытался сопротивляться порыву, но к сожалению или к счастью, она сказала и это было чистой правдой. Насколько силнее он был, настолько и беспомощнее, ведь просто «взять своё» он теперь не сможет. А иметь безвольное тело, понимая, что дух так и не сломлен — ещё хуже, чем мучаться от клокочущего желания. — Штурмбаннфюрер, — позади раздался глухой голос капитана. — Я проверил, то что вы просили сделать утром. По моим данным в Надин не пребывал никто из офицеров, за исключением вас. Хельштром с трудом отодвинул мысли на задний план, возвращаясь в серую и унылую реальность. Он обернулся на Рёдера, и смерив его быстрым взглядом, кивнул, отвернулся и зашагал прочь. Он даже не мог надавить на неё, чтобы та созналась в том, кем были те люди! В том, что это были не немцы, уж точно не гауптштурмфюрер со странным акцентом, он даже не сомневался, но снова оказаться с ней в одной комнате… Удивительно, но майор боялся, что не сможет себя контролировать. Что она заметит в нём маленькую трещинку и надавит, а он не мог позволить, чтобы хоть кто-то, тем более девчонка, так его унизила. Она и так сполна заставила его краснеть и ненавидеть себя, когда пришлось решать деликатную проблему, словно какому-то юнцу, заперевшись в ванной. А всё потому, что она была другой. Как бы штурмбаннфюрер не втолковывал себе, что она враг, что он ариец, а она всего лишь жалкая подстилка Германии, которую впору трахать, только когда закончатся все блондинистые и голубоглазые немки, но он первый раз не мог заставить себя не думать о ком-то. Обычно работа помогала ему уйти от каких-то сложных переживаний, но сейчас даже она оказалась бессильной. А ведь как всё интересно получилось: ещё бы двадцать четыре часа назад, он бы не поверил, что будет так волноваться из-за переводчицы, но вчера вечером, что-то произошло. Что-то страшне и прекрасное одновременно, отчего у него захватывало дух, будто перед очередным сражением. Что-то надломилось, то, что уже не сможет вернуться обратно. ***       Адель шла быстрым, уверенным шагом, мальчишка на удивление не отставал и семенил рядом, крепко ухватившись за её руку. Они будто оба чувствовали эту острую необходимость оказаться от площади как можно дальше. Прохожих почти не было — все собрались на казнь, и впрямь, как в каком-нибудь пятнадцатом веке, когда это было единственным развлечением. Адель не знала куда они бредут, но не могла остановиться ни на секунду и так сдерживаясь, чтобы не перейти на бег. Они свернули в очередной узкий переулок и наткнулись на небольшой садик со скамейкой, огороженный низким забором. Адель наклонилась пониже, всматриваясь в занавешенные плотной тканью окна, и подхватив мальчишку за грудки, перекинула через забор. Ладонь пронзила неприятная боль, но она проигнорировала её и спрыгнула следом. Они уселись на скамейку под сенью низкой, с тонкими и редкими ветками цветущей яблони и замолчали. Не то чтобы до этого они что-то говорили, но сейчас эта тишина была иной, какой-то умиротворяющей. Они наконец перестали бежать, подгоняемые страхом. Адель опустила глаза, наблюдая, как на посеревшей повязке расползается пятнышко крови; не следовало ей так вольно с ней обращаться. Но как и вчера боль помогла сконцентрироваться. Девушка повернулась к Луи, готовая вновь заключить того в объятия и успокаивать, но мальчуган уже не плакал, а просто смотрел перед собой. Теперь слишком уж пугающим стало сходство с опустевшей Дианой, и это Адель совсем не понравилось, не должен мальчик его возраста выглядеть таким взрослым. — Луи, — её голос был каким-то скрипучим и она поспешила прокашляться. — Я понимаю, что тебе сейчас очень больно и плохо, и может, ты даже не хочешь никого видеть, но только не молчи, пожалуйста. Скажи, что ты чувствуешь, хоть что-нибудь… Скажи. Мальчик не поднял на неё глаза, носком ботиночка перекатывая камень под скамейкой. Адель неуверенно положила ладонь ему на плечо, неожиданно понимая, что никогда особо не сталкивалась с детьми, в семье она была младшей, а дальше началась война и как-то не пришлось. Но почему-то она точно была уверена, что с Луи не нужно сюсюкаться и разговаривать как с маленькими, после всех событий он уже никогда не сможет вернуться в беззаботное детство. Мальчик пнул камушек особенно сильно и тот улетел прямо в небольшую клумбу, затерявшись среди зарослей одуванчика и осоки. — Вы знаете почему они не расстреляли их? — вдруг проговорил он высоким, но твёрдым голоском. — Э-э-э, — протянула Адель, несколько удивлённая таким вопросом. — Пожалуй, что нет. — Им жалко пуль, — неожиданно зло выплюнул он и сжал маленькие кулачки. — Я точно знаю, потому что слышал, как этот грёбанный Рёдер обсуждал это с каким-то солдатом! Вы понимаете?! Им даже пуль на нас жалко! — почти прокричал он. Адель отшатнулась, не зная что и делать. Такая странная тема отчего-то очень зацепила мальчика. — Им не жалко пускать их в военных, которые топят их корабли, в женщин, евреев, да даже в собак! У Дидье пристрелили терьера лишь за то, что он гавкнул на этого капитанишку! А на папу пожалели! Мальчик всё-таки расплакался, но то были слёзы злобы и он яростно принялся протирать их локтем, размазывая грязь по всему лицу. Адель ощутила, как горло сжимает жалость и сочувствие, но она подавила в себе желание успокоить мальчишку. Лучше дать ему выговориться здесь, где никто не услышит. — Мой папа хороший, он ведь отговаривал месье Лепажа поджигать этот сарай, говорил, что дело добром не кончиться, что их всех за это посадят, но он не послушал! Когда немцы пришли они обещали справедливость, но ведь папа ничего плохого не замышлял, а его всё равно убили! Где тут справедливость?! Где?! — он стал заикаться давясь рыданиями, но упорно продолжал говорить: — Мама сказала, что это жена месье Лепажа сдала их, что эта… эта… сука, — в его глазах на секунду мелькнул страх (Адель подумала, что Луи впервые обозвал кого-то сукой), но сразу сменился злостью: — Эта сука рассказала, что они встречались у папы в библиотеке! Почему, зачем она это сделала?! Он вцепился в волосы заходясь в крике настолько болезненном и надрывным, что Адель не выдержала и обняла мальчика, ставя подбородок на его макушку и чуть покачивая. Он на секунду замер, потом обхватил её руками и крепко сжал, что она даже чуть сморщилась от боли. — Не держи на неё зла, она и так получила своё: лишилась мужа, денег, общественной поддержки. Для неё сейчас наступят очень сложные времена, все будут презирать её, но только не ты Луи, слышишь? Ты должен быть выше этого. Если не можешь простить, то хотя бы не поддерживай людскую ненависть. — А если я её ненавижу? — приглушённо спросил он. — Значит не показывай этого. Не она враг твой, помни, не она подписала указ и не она надела на шеи петли. — Это всё Рёдер, — будто не мальчик, а маленький волчонок прорычал Луи. — Я убью его! У папы остался пистолет, я подойду к нему сзади и… — Нет, — холодно и жёстко отчеканила Адель, так что мальчик даже оторвал лицо от её груди и удивлённо моргнул. — Не смей даже думать об этом. Теперь ты стал мужчиной и главой семьи — ты должен заботиться о матери, а про месть забудь, она всегда настигает виновных, как бумеранг. Знаешь, что такое бумеранг? — мальчишка неуверенно помотал головой. — Не важно, но ты не должен ничего предпринимать. Спрячь пистолет, а лучше закопай где-то в саду, чтобы когда к вам придут с обыском его не нашли. И дай Боже, чтобы тебе не пришлось доставать его до конца войны. — А когда будет конец войны? — он спросил это с такой искренней надеждой, будто верил, что Адель действительно знает ответ. И ведь она знала. — Скоро, — уверено проговорила она и погладила мальчика по светлой макушке. — Подожди ещё немного и этот кошмар скоро закончится. Он недовольно надул губки, словно ждал, что она назовёт точную дату и время вплоть до минуты, и отвернулся. — Папа тоже так говорил, но всё стало только хуже. Знаете, что я думаю? Я думаю война никогда не закончится. — Ну, нет, — рассмеялась Адель. — Так не бывает, дорогой, все войны рано или поздно заканчиваются. — А это не закончится! — с непоколебимой уверенностью, которая свойственна только детям отрезал он. Адель такая перемена только обрадовало, лучше уж пусть злиться и спорит, лишь бы не уходил в себя и своё горе. — Давай так, сколько ты знаешь войн, которые не заканчивались? — Эм, — замялся мальчик, хмурясь, перебирая что-то в голове. — Я вообще плохо знаю войны. Но месье Лепаж говорил, что нет ничего невозможного и что даже самое невероятное событие, скажем, что прямо сейчас на нас упадёт огромная рыбина — маловероятно, но не равно нулю! — отрапортовал он явно заученную фразу, но в голосе сквозила гордость. «Маловероятно, но не равно нулю…» — врезались слова в память. — Хорошо, давай возьмём с тобой другой пример: вот рыбина упала, но ведь рано или поздно с ней что-то сделают? Выкинут, поджарят на сковородке до хрустящей корочки, а может она просто останется гнить, но так или иначе с ней что-то случится, она не может просто оставаться в том же состоянии, верно? Луи кивнул и сощурился. — Точно так же и война: она не стоит на месте, хотя так и может показаться, но каждый день, даже каждую минуту что-то происходит, просто ты этого не знаешь. Может прямо сейчас англичане утопили ещё одну подлодку, а может русские освободили Польшу — мы не узнаем, пока нам не скажут по радио. Война закончится, в чью-то пользу точно и если тебя это успокоит, то я могу пообещать, что победа будет точно не у фашистов. — Точно? — подозрительно наклонил голову мальчик. — Мама говорила не давать обещаний, которые не сможешь исполнить. — И она права, но это обещание я точно выполню, вот увидишь. Луи даже весь подобрался, а лицо озарила радость. — Вы что-то знаете! Я видел вас с тем немцем, вы шпионка? Адель сделала большие глаза и быстро прикрыла его рот ладонью. — Тихо, нельзя такое говорить, а вдруг услышат, — мальчик покивал, продолжая восхищённо смотреть на неё. Адель отняла руку, и оглянувшись по сторонам наклонилась к Луи: — Нет, я не шпионка, но и правда кое-что знаю. — Ух ты… — мальчуган благоговейно приоткрыл рот. — Дидье расскажу — не поверит! — Никому не говори, ясно? — оборвала его восторженную тираду Адель. — Это секретная информация, а ты же умеешь хранить секреты? — Да, — мальчик бойко покачал головой, показывая, что ему точно можно довериться. Адель не сдержала умилительной улыбки, уж больно он напоминал ей брата, и дело было даже не в имени. — А этот ваш немец тоже хороший? — Мой немец? — нахмурилась она. — Ты имеешь в виду майора? — Что? Нет, того с которым вы шли от нашего дома. Высокий такой, с сигаретой… А от этого в чёрной форме мне не по себе. Он меня пугает. — А, — она чуть не хлопнула себя по лбу, ругая, что при сочетании «мой немец» в голове первым вспыхнул Хельштром. — Стэфан, он… Он неплохой, но… — Он дал мне это, — мальчишка не стал дослушивать и вынул из кармана поблёскивающую монету. — Целый франк! Сказал, чтобы я не тратил его попусту, а начал копить на что-то. Я хочу велосипед, ведь я уже взрослый и спокойно дотягиваюсь до педалей, — он вытянул ноги, желая доказать свои слова. — Ого, — искренне удивилась Адель, не ожидая от Стэфана такой благосклонности. — Рада за тебя. — Ага, только вот я пока не умею кататься, но папа обязательно научит, — тут его лицо замерло, а улыбка начала медленно сползать. — А что твой друг? — быстро перевела тему Адель. — У него есть велосипед? — Дидье?! Нет, конечно, он на восемь сантиметров ниже, ему только детские впору, а я… Луи что-то увлечённо рассказывал, иногда спотыкаясь при упоминании отца, но Адель мастерски сворачивала с этой косой дорожки, позволяя мальчишке обсуждать всё на свете. Она откинулась на спинку скамейки, иногда посмеиваясь с его по-детски наивных рассуждений, но по-доброму, больше умиляясь, а иногда даже восхищаясь его выводами. По её подсчётам прошло около часа, но когда вдалеке послышался шум мотора, Адель напряглась и бросила взгляд на запястье, забыв, что сегодня не надела часы. — … говорил, что это глупо, но он же у нас самый старший, никого слушать не хотел, вот я и… Луи замолк, тоже услышав гул автомобиля. Они замерли в предчувствии чего-то нехорошего и придвинулись чуть ближе друг к другу, будто это могло хоть как-то уберечь и обезопасить их. Шум всё нарастал, а Адель всё сильнее сжимала кулаки, позабыв, что больную руку не стоит тревожить. На них будто надвигалось грозовое облако, и она слишком хорошо знала это чувство, поэтому почти не удивилась, когда из-за угла появился нос чёрного седана. Машина свернула на их улочку и остановилась возле садика. — Э-это кто? — голосом утратившим всю жизнерадостность пролепетал мальчик. — Всё хорошо, это за мной, — пробормотала Адель, но со скамейки так и не встала. Стекло медленно, со скрипом начало опускаться и в открывшемся проёме показалось лицо Стэфана. — Привет, Луи, — он приветственно помахал рукой; плечи мальчика чуть расслабились. — Адель нам пора, поэтому прощайтесь и садись в машину. Она выдохнула через нос и перевела глаза на задние тёмное стекло, физически ощущая на себе взгляд холодных глаз. Она секунду не отрываясь всматривалась, но затем рывком вскочила со скамейки. Будь её воля — сидела бы на ней вместе с Луи вечно, но такова жизнь, выбирать не приходиться. Адель уже было сделала пару шагов к автомобилю, но тут сзади её обхватили тощие ручонки: — Вы же ещё вернётесь? — голос Луи снова подрагивал. — Пожалуйста, скажите, что да! Её лицо скривилось в гримасе боли и какого-то отчаяния, она развернулась и присела на корточки крепко-крепко обнимая мальчика. — Этого я обещать не могу, — она пригладила его топорщащийся волосы. — Но если вдруг станет совсем невмоготу, то звони. Она схватила валяющуюся подле палку и вывела цифры прямо на земле. — А теперь ты, пообещай мне, что не будешь мстить ни капитану, ни Диане, а станешь крепким плечом и опорой для матери. — Я, — Луи почесал макушку, но Адель смерила его грозным взглядом и он сдался: — Ладно, обещаю. Она расслабила брови и улыбнулась, затем чмокнула его в щёку, видя, как даже под слоем грязи он покраснел и смутился. — Не сдавайся, Луи Ришар и носи свою фамилию с гордостью. Стэфан сзади прокашлялся и Адель, не смея больше задерживаться, в последний раз взглянула на мальчика, в его горящие глаза и развернулась к машине. Там её ждали лишь дёготь да гнетущая атмосфера, поэтому, наполнив лёгкие до отказа свежим воздухом, она села в салон, захлопывая дверь, отрезая себя от свободы. Стэфан дал задний ход, нажал на гудок, тоже прощаясь, и развернул машину. Адель, не выдержав, выдохнула и сделала новый вздох, чувствуя на языке запах до боли знакомого одеколона и мыла. — Я хочу взять отгул, — она так и не нашла в себе сил взглянуть на Хельштрома. Майор ответил не сразу, но когда его тихий голос зазвучал, Адель захотелось зажать уши руками и забиться в угол: — Хорошо, насколько? Она прикусила губу, чувствуя как внутри всё переворачивается. Разве способен человек одновременно и любить и ненавидеть? Желать услышать голос, но и страшиться этого больше всего на свете? — Три дня, — вышло как-то скомканно и она испугалась, что мужчина не услышал и придётся повторять, рискуя выдать дрогнувший голос. — Хорошо. Она зажмурилась и кивнула. «Хорошо. Нет, всё совсем не хорошо».