Предать или предаться?

      Всё повторялось. Машина. Улица. Майор. Прощание. Пустота. Как в странном зацикленном сне, из которого невозможно выбраться и проснуться. Всё и все казались нереальными и даже брошенное в спину: «До встречи, фройляйн!», будто порыв ветра, пролетело над ухом и развеялось струйкой дыма. Что это? Зачем? Для чего? Все хотят знать ответы, но их никогда не будет, потому что так устроена эта жизнь — существуют вещи, которые ты не должен понимать, они просто есть, без всякого объяснения. Ты либо принимаешь такие правила, либо делаешь вид, что всё понял, хотя, конечно, это не так. Адель запуталась, окончательно и бесповоротно застряла меж двух скал — долгом и чувством. И самое поганое, что чувства эти вызывал в ней человек, которого она должна будет убить. Одно зависело от другого и не было иного выхода, как принять сторону или же отказаться делать выбор и упасть в зияющую пропасть, оставаясь никчёмной, с разбитым сердцем и испачканной предательством душой. Адель не могла этого допустить. Ей снова придётся делать выбор, снова переживать все метания, страдания и последствия, разрываясь и убивая себя изнутри. А она-то и впрямь наивно поверила, что всё уже кончилось. Как же она ошибалась. Адель провернула ключ два раза, запирая дверь, оставляя его болтаться в замке, скинула плащ на пол, перешагнула, не обращая внимания на комья грязи, что слетали с ботинок. Прошла к кровати и рухнула лицом в подушку. Она попыталась заплакать, но ничего кроме хриплого стенания и глухих вздохов не вырвалось, а глаза, как и следовало ожидать, оставались сухими, словно выжженные раскалённым воздухом. А человек может разучиться плакать? Возможно ли, что организм просто отключил эту функцию, навсегда законсервировав её в этом напряжённом состоянии, без возможности выпустить клокочущие под кожей эмоции? Адель сжала перемотанную ладонь, ощущая, как только-только образовавшаяся корка трескается, а из-под неё просачивается тёплая и липкая кровь. Боль яркими искрами осветила тьму перед глазами, своим отрезвляющим и рокочущим вихрем пронеслась от руки до мозга, заставляя все нервы выкручиваться на своём пути, но как бы она ни хотела, но эти чертовы слёзы так и не проступили. Лишь гортанный всхлип, да мелкая дрожь — вот и вся реакция, что ждала её. — О, Господи, помоги мне, — взмолилась она, но слова прозвучали глухо, ведь она сама того не подозревая, крепко сжала подушку зубами. — Пожалуйста, я больше не могу, я больше не выдержу! Я так сильно устала… Прошу… Словно в какой-то дрёме она молилась, даже не Богу, а просто кому-нибудь, лишь бы хоть кто-то спустился и помог ей, будь то решение всех проблем или же её смерть. Слова начали повторяться, язык заплетаться, а ткань подушки намокла из-за слюны, но Адель упорно повторяла: «Прошу, пожалуйста, умоляю помоги… Я сделаю всё, что угодно… Пожалуйста…» И если то, что спустя полчаса она провалилась в тревожный, но всё-таки довольно крепкий сон, можно считать облегчением, то кто-то её всё же услышал. ***       Он опустился в своё мягкое кресло, откинулся на спинку, сцепил руки в замок и… Из груди вырвался долгий, усталый, протяжный вздох, вместе с которым опустились и плечи, и голова. Майор никогда ещё не чувствовал себя в настолько непонятной для него же самого ситуации, мужчина привык контролировать всё до чего дотягивался; его рабочее место всегда было в порядке, каждая бумажка лежала на своём законном месте. Порядок дома — порядок в голове, как говорили умные люди, и он был полностью согласен с этим утверждением. Идеально вымытые до зеркального блеска полы, отсортированные по отдельным стопкам документы, да всё, даже собственная форма и уложенные волосы были идеальными! Только вот на душе у майора всё же было неспокойно. Что-то никак не могло улечься, зверь, что проснулся в ту злосчастную ночь теперь не желал засыпать, и как бы Хельштром ни хлестал его, как бы ни угрожал, он продолжал неистовствовать и буянить, приводя и самого штурмбаннфюрера в бешенство. Он не должен был поддаваться на провокации, не должен был отключать разум в порыве эмоций, не должен был целовать эту дрянную, строптивую девчонку! Дитер сжал кулаки и рвано выдохнул через нос. Злость. Вот что помогало ему заткнуть зверя. Ярость, что обрушивалось на неё, заглушало другое чувство о котором он даже не хотел думать, приказывал себе не думать, лишь иногда, когда его сознание уплывало и отдавало бразды контроля он позволял предаться фантазиям, но только тогда. В реальности же Адель Дитмар стала его врагом, по крайней мере всё на это указывало. Мужчина вопреки всем доводам не мог не признать, что этот факт порядком огорчал его, но при этом и интриговал. Шпионка значит или помогает шпионам, всё равно нашла в себе смелость (хотя скорее глупость) пойти против них. Это вызывало чувства похожие на восхищение и уважение, и Хельштром в который раз отметил про себя искорку радости, что девчонка всё же оказалась тёмной лошадкой. Он знал, что она не так проста, как хочет показаться… Мужчина одёрнул себя, мотнув головой. Нет, она враг и единственное чувство, которое она должна вызывать — ненависть. Ничего другого он, как солдат, не мог и не должен был испытывать. Никогда. Желая отвлечься от тягостных мыслей, он схватил трубку телефона, набрал номер нацарапанный на лежащей перед ним бумажкой. Спустя два гудка на том конце ответил высокий женский голос: — Добрый день, Анна Альт, чем могу быть полезна? — Добрый день, Анна, — Хельштром использовал свой самый обольстительный и спокойный голос, придавая ему небольшую хрипотцу, на которую так хорошо клевали представительницы женского пола. — Меня зовут Дитер Хельштром, штурмбаннфюрер СС, — Анна издала тихий вздох, но он долетел до его ушей и на губах проявилась жесткая усмешка. — Вы же агент обворожительной фройляйн фон Хаммерсмарк, верно? — Д-да-да! — чересчур радостно и воодушевлённо произнесла она. — Замечательно, — протянул майор, чувствуя, как мысли постепенно встают на нужные места, переключая мозг в рабочее состояние. — Тогда могу я поинтересоваться, где же находится фройляйн сейчас? — Эм, — девушка на секунду замялась и Дитер мог поклясться, что сквозь помехи слышит, как крутятся шестерёнки в её крошечном мозгу. — Прошу прощения, штурмбаннфюрер, как бы мне ни хотелось, но как агент фройляйн, я не могу разглашать конфиденциальную информацию по поводу её местонахождения. Даже вам, — в нотках её голоса появилось смущение. — Простите. Майор хмыкнул. Да, девка не сразу сдала свою подружку, нужно отдать ей должное, но он умеет быть очень убедительным. — Анна, у вас такой приятный голос, вы тоже актриса? — Я? Ох, нет-нет, штурмбаннфюрер, что вы… — она тоненько рассмеялась, но было слышно, что его слова ей очень льстят. — Хотя я и подумывала о карьере, но увы, моя внешность не соответствует стандартам индустрии. — Я вам не верю, могу поклясться, что у вас очень милое личико. Девушка снова рассмеялась, на этот раз более открыто. Дитер тоже хмыкнул, но решил, что время разбрасываться бесплатными комплиментами прошло и пора переходить к делу. — Дорогая, не могли бы вы всё-таки нарушить одно правило прописанное в вашем контракте, обещаю никто об этом не узнает. — Я, — неуверенно начала она, — Не могу. Бриджит очень трепетно относится к своему свободному времени, не терпит когда её беспокоят. Вы должны понимать — от поклонников не отбиться. Прошлого агента она как раз уволила за то, что та рассказывала про неё слишком много личной информации, поэтому, извините меня, но я никак не могу. Повисло напряжённое молчание. Хельштром не издавал ни звука, хотя впору было пригрозить ей, накричать или что-то в этом духе, но он знал, что как ни странно, молчание куда действенней. Людям не нравится ощущать тишину, для них это неловко, некомфортно, они всеми силами стараются прервать её, лишь бы не оставаться с собеседником один на один. И из-за невозможности так быстро придумать тему для разговора — разбалтывают все свои секреты. Этим майор и пользовался. Анна издала смешок, но отнюдь не весёлый или кокетливый — опасливый. — Я думаю, что мы оба с вами понимаем, что если я захочу, то узнаю про фройляйн фон Хаммерсмарк всё, начиная от девичей фамилии её матери, заканчивая тем, какого цвета на ней было бельё в прошлую пятницу. Вы же умная девочка. Так вот, Анна, сейчас мы с вами просто упрощаем задачу и для меня, и для вас. Полагаю, что фройляйн не будет против, если вы назовёте мне место. Живо. Последнее слово он сказал с такой же интонацией, как и все предыдущие — безукоризненно вежливо и даже мягко. Но в этом нарочитом спокойствии просачивалась нешуточная угроза и он оказался прав, утверждая, что Анна не глупа, потому как спустя пару секунд в трубке послышался не то всхлип, не то новый смешок. — Штурмбаннфюрер, я не знаю, где фройляйн. Хельштром вскинул голову к потоку, прикрывая ладонью глаза. Терпение постепенно заканчивалось. — Анна, хватит этого цирка, просто скажи и на этом всё будет кончено. Видимо «всё будет кончено» прозвучало для девушки весьма двусмысленно, потому что теперь она всё же дала волю чувствам и затараторила: — Я правда не знаю, прошу вас, поверьте мне! Мне нет смысла врать. Последний раз я видела Бриджит позавчера утром, она сказала, что поедет увидеться с друзьями в какую-то деревню… Напин, Накин… Не помню, но на сегодня у неё была назначена фотосессия для афиши нового фильма, но она не явилась! Я обзвонила всех, но никто не знает, куда она подевалась. Фотограф в ярости, режиссёр в ярости, я просто не… Он повесил трубку, наконец прерывая жалкие визги, погружая кабинет в благословенную тишину. Значит Бриджит тоже не дура — решила залечь на дно. Умно, но и это в очередной раз доказывает, что с её «друзьями» что-то не так, а долго прятаться будучи одной из самой известных див кинематографа — задачка не простая, рано или поздно проколется и он её схватит. Хельштром довольно ухмыльнулся, но улыбка тут же увяла, стоило мыслям вернуться в прежнее русло. Как хорошему детективу, ему следовало бы допросить и Дитмар, только вот он этого делать совсем не хотел. Вернее, хотел, даже слишком, но позволить не мог. Мужчина поднялся, подошёл к столику и плеснул в стакан янтарную жидкость. Осушил до дна, поморщился, ощущая, как алкоголь, словно противоядие от жалких мыслей, избавляет от неуверенности, разливаясь по напряжённым мышцам, наконец давая освобождение. Только вот мнимое всё это было и Дитер это прекрасно понимал и знал, что если не остановится прямо сейчас, то через пару часов обнаружит себя сидящим в кресле, смотрящим в одну точку, прокручивающим в голове миллиарды несбыточных сценариев того, что никогда не сможет воплотиться в реальность. От этого стало ещё хуже и противнее и майор, недовольно рыкнув, поставил стакан на место, и подхватив плащ, направился к двери. Вернулся он минут через пять, потоптавшись в прихожей, так и не решившись нажать на ручку входной двери. Что-то, какое-то чутье или предостережение теплилось в груди, заставляя штурмбаннфюрера в непонимании остановиться посреди своей спальни, со стаканом виски в одной руке и фуражкой в другой. Он оглядел комнату со свойственной ему проницательностью. Нет, он не искал ничего эдакого, скорее пытался понять почему так не хочет покидать дом и направляться к переводчице. Ему до скрежета зубов нужно было пересилить себя, заставить выступить вперёд, сжав кулаки, и выбить всю дурь из её хорошенькой головки, поставив крест на отвратительном чувстве, что так приятно теплилось в груди, при этом отравляя своим светом всю ту тьму, что долгие годы он вынашивал в себе. Плевать на то, что она первая, кто вызвал в нём такую болезненную, тянущую привязанность. Дитеру она нравилась, ему хотелось обладать ею всей, чтобы она была всегда рядом, чтобы он мог целовать, прижимать, может даже причинять боль, но только потому, что он не умел по-другому. Да, быть может он ужасен, быть может девчонка считает его садистом, пусть так, он даже не будет отрицать, но майора Хельштрома тянула к ней какая-то дьявольская сила, которой даже он не мог противостоять. Пока пытался, но даже эти попытки были жалкими и слабыми, если бы прямо в эту самую секунду Адель материализовалась перед ним, он бы без зазрения совести бросил её на кровать и отдавался, и отдавался этому порыву страсти и ненависти, пока не упадёт без сил. Но даже тогда, он бы никогда не отпустил её. А если вдруг она посмеет сопротивляться, в чём Дитер и сомневался, то он бы заставил её подчиниться, привязал бы поводком, если то потребуется, связал руки, заткнул бы рот… Вдруг он ощутил что-то ещё, доселе незнакомое чувство, но оттого не менее яркое. Разочарование тугим узлом завязалось в животе. В его плане всё было как надо, идеально, как он привык продумывать каждый нюанс, но теперь он упустил главное — такой расклад его не удовлетворит. Он видел это чётко, так же как и стакан крепко сжатый пальцами с побелевшими от напряжения костяшками. Если Адель сама не ответит ему взаимностью, если в ней не будет ответного пламени, то это теряло всякий смысл. Дитеру нравилось доминировать, проявлять власть, заставлять людей ползать на коленках, но он понимал, что будь их воля, они бы с превеликой радостью приставили пистолет к его виску. Они ненавидели его, хоть эта ненависть и была прикрыта пеленой страха и угодничества. По-настоящему его никто не любил, никто не желал быть рядом и искренне интересоваться его жизнью, его страхами и проблемами. Он мог заплатить любой шлюхе, и та исполнит перед ним любой каприз, может даже попытается сыграет что ей не начхать, но он то знал, что пока они будут трахаться, та будет думать только о том сколько ей заплатят и сколько новых побрякушек на это удастся купить. В такие моменты он готов был свернуть им шеи. И себе. Быть может поэтому он так и изголодался по чьему-то вниманию, каким бы сильным и стойким он ни представлялся, каким бы ни хотел казаться самому себе, всё равно внутри он оставался обычным человеком, которому просто хотелось признания. И никакие ордена, погоны, звания — всё, зачем он так старательно гнался, не заменят ему простого внимания и интереса не к его статусу, а к личности. Не штурмбаннфюрера, майора Гестапо, Молодого орла, а к Дитеру Хельштрому — немцу с очень непростой судьбой. Мужчина поставил стакан на стол, невидящим взглядом посмотрел на фотографию своего выпускного и отчего-то подумал, что тот он, прошлый юнкер-СС сейчас бы презирал его. Он никогда не смог бы понять, почему будучи столь влиятельным человеком, имеющим столько наград и отличий, на прямую связанный с высшим руководством, работающий с самыми важными документами и операциями, почему он ненавидел себя и своё дело. Почему не мог почерпнуть оттуда смысл жизни, ведь это то, к чему он стремился больше всего на свете, чего желал с самого рождения. Хельштром взял фотографию в руки, всмотрелся в своё улыбающееся лицо. Сколько воды утекло с тех пор, сколько событий, изменивших его навсегда. Он больше не тот юнец с горящими глазами и тягой к геройству, а жёсткие принципы, которые выкаливали всё обучение в академии, дали трещину и уже не казались столь нужными и важными. В конце концов, что они ему дали? Убили бы его завтра, что бы он мог сказать про свою жизнь? Ничего хорошего. Пустота, тлен и разочарование. Это ли то, за что он боролся? Дитер поправил упавшую на лицо прядь, взглянул на радио над кроватью и хмурая улыбка кривым росчерком проявилась на лице. Прямо сейчас он собирался предать Родину. ***       Проснулась она от странного звука, что в её полусонном состоянии приняла за звон колокольчиков, но почти сразу отбросила эту бредовую идею и резво вскочила на ноги. Перед глазами всё поплыло, но она превозмогая слабость и боль затёкшей спины, поспешила к чёрному телефонному аппарату, что весело звенел на весь дом, будто говоря: «Дзынь-дзынь, услышьте меня все! Адель Дитмар настолько разбогатела, что у неё есть свой личный телефон!» Она даже не успела испугаться, что сейчас ей придётся разговаривать с майором, как уже отняла трубку и приложила к уху: — Да? — вяло произнесла она, с трудом ворочая языком. — Адель? — голос был знакомый, но она не сразу вспомнила кому же он принадлежит. — Да, а это?.. — Тибо, прошу прощения за беспокойство, но здесь… Ко мне пришли… — он что-то тихо спросил, но не у неё, а у кого-то рядом с ним. — Э, в общем, здесь фройляйн фон… Да понял я, без имён, воля ваша… Адель, приезжайте в галерею, вас тут ждут. Адель зажмурилась и бросила взгляд на небольшие часы, прикрученные к стене над кроватью. Без десяти восемь. Партия разворачивалась на полную катушку, близилась кульминация. Она добралась до «Galerie lumière», за рекордные пятнадцать минут, ценой новой пряди седых волос у бедного таксиста, которого подгоняла на каждом повороте, вынуждая нарушить не менее десятка правил. Правда для него всё закончилось весьма недурно — заплатила Адель двойную стоимость, но когда она впопыхах вылезала из машины, тот не преминул облегчённо перекреститься. В весенних сумерках светлое здание представлялось эдаким молчаливом храмом, при взгляде на который в душе поднималось волнушее благоговение. Тёмные проёмы окон выглядели не слишком радушно, могло показаться, что галерея закрыта, но уверено потянув за ручку двери, Адель проскользнула внутрь. Свет был выключен и здесь, но огромное окно в самом верху лестницы давало голубоватое освещение, заставляя ещё сильнее поверить в сходство с церковью. — Эй, здесь кто-нибудь есть? Адель не позволила себе закричать в полную силу, ощущая, что это было бы неуместно. Но эхо всё же прошлось по холлу, отталкиваясь от стен, в разы усиляя голос. Его отзвук отдалялся по длинным коридорам в самую глубь здания, где вскоре и затих, оставляя её в гробовой тишине, от которой стало несколько не по себе. Она начала подниматься, поражаясь тому, как же иначе выглядела галерея без толпы празднующих господ, звона бокалов и шелестящих перешёптываний. Будто на кладбище, лица с портретов провожали её своими изнеможденными и впалыми глазами, боле походящими на глазницы черепов. — Тибо? — чуть громче позвала она. — Это Адель. Резкий хлопок двери где-то выше этажом заставил её вздрогнуть и поднять голову. Но сразу после того как эхо развеяло остатки звука, паутина тишины вновь оплела её со всех сторон. Адель сглотнула и медленно провела ладонью по волосам, чувствуя, как какое-то первобытное предчувствие колет грудь — за ней наблюдали. Девушка медленно провернулась вокруг своей оси, осматривая каждый угол, вздрагивая, когда на глаза попадалась статуя, принимая её за человека. — Хватит играться со мной! Я сама назначила встречу и хочу поговорить. Голос предательски задрожал от напряжения, но слова удалось выговорить чётко и без запинки. Оставалось надеяться, что человек, который следил за ней тоже принял их всерьёз. Адель зажмурилась, выхватывая из уже наступившей полной темноты мелькающие тени, но полагаться на одно лишь зрение было бы глупо и она осторожно, стараясь не стучать каблукам по лакированном полу, двинулась к квадратику выключателя. — Куда собралась, красотка?— английская речь, тем более с явным американский акцентом, с их глубокой и тянущейся «r», сказанная хриплым шёпотом, поставила Адель в тупик. — Что? Она хотела развернуться и посмотреть на говорившего, но чья-то мозолистая ладонь опустилась на её рот, крепко прижимая к жёсткому телу позади. Ухо опалило жаркое дыхание, в котором отчётливо ощущался палёных алкоголь и дым сигарет, даже похлеще, чем у Хельштрома: — Не двигайся и не кричи, поверь мне, всё равно получишь пулю в затылок ещё до того, как добежишь до той двери,— перед лицом возникла мужская рука, сжимающая пистолет, указывающий на выход. — Кивни если поняла. Адель медленно кивнула, ожидая, что же будет делать её новоиспечённый знакомый дальше. — Молодец, а теперь иди вперёд и без глупостей, дорогая, не думаю, что тебе придётся по душе, если я ударю тебя прикладом. Она хотела было спаясничать и ответить, что у пистолета нет приклада, но тут в голову пришла мысль, что у этого человека могли оказаться и ружьё, и винтовка, и ещё с десяток наточенных ножей. В общем — обычный набор для головореза со Среднего Запада. Вонючий американец, как мысленно прозвала его Адель, пихнул её вбок и она зашагала вперёд. Вскоре они приблизились к хорошо знакомой маленькой дверце, через которую когда-то, по ощущению очень давно, провёл её сын Тибо. Мужчина открыл дверь ногой, и ей удалось заметить кобуру на его бедре, причём не одну. Первой мыслью было: «Как же он так ходит, это же чертовски неудобно!», второй же так и не суждено было возникнуть, потому как её снова грубо подтолкнули к лестнице. Когда они вышли в знакомый коридор, Адель промычала в руку, зажимающую рот: — Может отпустишь? Не думаю, что здесь остались те, кто захочет прийти мне на помощь. Английский она знала, но довольно плохо, ведь в детстве и юности акцент делался на изучение немецкого, но всё же какой-никакой диалог поддержать могла. Американец хмыкнул, но всё же убрал ладонь и она облегчённо вздохнула. — Но не бери это на свой счёт, лишнее движение… — И я труп, это ясно, остальные в кабинете? Хриплый смех прокуренного голоса не был приятен и почему-то его обладатель уже не внушал ей симпатии. Видимо это было взаимно. — Шагай, мисс Умница. Адель глубоко вздохнула, подавляя желание развернуться и взглянуть на его наверняка самодовольную рожу, а может даже врезать. Но добром бы это точно не кончилось, а новых проблем ей и так хватает, поэтому ограничившись недовольным фырканьем, Адель открыла двери в кабинет Тибо, жмурясь от яркого света. — Привёл я вашу девчонку, — первый заговорил американец, запирая дверь и наконец отпуская её. Адель огляделась: Тибо сидел на диване, зажатый между Бриджит и уже знакомым гауптштурмфюрером, выглядел директор далеко не радостным, но встретившись с ней глазами всё же выдавил на губах слабенькую улыбку. На стульях у противоположной стены расположились Штиглиц, вновь знакомый из таверны оберштурмфюрер и темноволосый мужчина с большими карими глазами. Он мог бы выглядеть вполне дружелюбно, если бы не зажатая в мощных руках дубинка. Поймав её взгляд, он криво усмехнулся и нарочито мягко погладил своё орудие. Адель подняла брови и перевела глаза на последнюю компанию прислонившихся к стене мужчин. — Тесновато тут, — прервала она напряжённое молчание. –Полагаю, пожаловали вы по мою душу? — Кто пригласил к тому и пришли,— лениво протянул американец, выходя на центр комнаты. Адель наконец увидела его обветренное лицо, испещрённое мелкими морщинками и насмешливо колкими глазами. Она скривилась: от него буквально исходили волны уверенности и раздутого до неприличия эго, которые свойственны исключительно тем мужчинам, которые возомнили себя властителями мира, знатоками вселенной и с радостью укажут неразумному отбросу общества (то есть любому другому человеку), где его место и какой же он на самом деле тупой немощь, и как же «Его Величеству» тягостно вести разговор и тот должен целовать ему ноги, лишь за то, что он снизошёл до объяснения своего бесспорно интересующего всех мнения. Короче говоря: Адель убедилась в своём первом впечатлении. Разговор обещал быть тяжёлым. — Итак,— мужчина выдвинул на центр комнаты кресло Тибо и со всего размаху плюхнулся в него. — Рассказывай.