точка опоры

      Мама говорит — Паудер младше, Паудер хрупче, нужно быть осторожнее, заботливее, терпеливее.       Мама не говорит — Паудер важнее.       Но Вайолет почему-то это слышит. Сквозь тихий тревожный шепот родителей на кухне вечерами, сквозь тишину дневного перламутрового от смога Зауна, сквозь громкие пьяные восклицания на улицах ночью.       Вайолет усваивает с самого детства — алкоголь неплохо развязывает языки.       Она помнит вечера в «Последней капле», куда их тащат родители следом за собой, безопаснее — рядом, пусть и среди угашенных пьяниц, чем дома в одиночку.       Волнения нарастают, жители Нижнего города недовольны, улицы заполонили миротворцы, от едких испарений нечем дышать.       Об этом говорят взрослые, но мурашками пробирает от ужаса Вайолет.       Так больше нельзя.       Будь что будет.       Если что, береги Паудер, держитесь друг за друга.       Паудер еще совсем маленькая, ничего не умеет толком — едва ходит, спотыкаясь, но поджимает тонкие губы и, беря пример со старшей сестры, молча поднимается и пробует вновь.       Вайолет это раздражает — Паудер вечно за ней повторяет, неосознанно копирует даже в мелочах, цепляется как ядовитая колючка, от которой кожа раздражается и зудит, но — не избавиться никак.       Мама проводит с той больше времени, а ее лишь поучает, что нужно быть осторожнее, заботливее, терпеливее.       Вайолет думает — ну неужели была такой же? Такой же неумехой? Такой же надоедливой?       Вайолет не понимает, почему мама любит ее, Паудер, больше, отдавая ей все внимание.       Она противная, дергает ее за волосы, портит ее вещи, просыпается посреди ночи, берет на себя все внимание мамы и папы и — берет на себя слишком много. Вечно подражает ей.       Папа говорит — это от любви, Вайолет думает — мало ли что он говорит, взрослые вообще говорят слишком много, за своими словами не слыша ее саму.       Она знает — родители ее любят.       Но Паудер… Паудер.       Приходящий к ним в гости Вандер лишь тянет губы в улыбке, когда Паудер вновь лезет в ее вещи, копается в них, раскидывает книги, случайно рвет страницу блокнота. Отводит потом в сторону и говорит — старшим быть непросто.       Вайолет думает, что старшей быть — просто. Просто. Отвратительно.       Мама говорит — Паудер младше, Паудер хрупче, нужно быть осторожнее, заботливее, терпеливее.       Мама не говорит — Паудер важнее.       Но Вайолет почему-то это слышит.       Она уже взрослая, сама справится, а Паудер нужно беречь.       Потом Вайолет — Вай, так зовет ее Вандер — вспоминает тот чертов блокнот, стоя среди пепла и сажи сгоревших обрывков своего прошлого, да, как тот чертов блокнот.       В нос забивается густой, терпкий запах спекшейся крови, вскипевшей в пламени пожара.       Повсюду алое-алое-алое, будто вскрытые вены или артерии, дым-смог-пыль-горечь, разбитые вдребезги тела на мосту, слепые глаза, глядящие в слепое небо.       Вай думает — Паудер нужно беречь.       Потому что Паудер — единственное, что у нее осталось.       Вспоминаются разговоры взрослых.       Так больше нельзя.       Будь что будет.       Если что, береги Паудер, держитесь друг за друга.       И пока ее младшая сестра продолжает за ней повторять, Вай думает — пожалуйста. Потому что единственный навык, который ей удается усвоить в совершенстве, — выживание.       Так что пусть Паудер выживет.       Паудер выживает — из раза в раз, и это ее зона ответственности. Единственное, что у нее осталось.       Вандер — еще один осколок прошлого, она подолгу сидит с ним вечерами, слушая музыку, расспрашивая о техниках боя. С самого детства он подкупает именно этим — разговаривает с ней как со взрослой, как с равной.       Когда привычный мир выбивает из-под ног, рвет осколками, проливает спекшейся, вскипевшей рдяно-медной кровью, именно Вандер становится новой точкой опоры. Он и Паудер.       Мама больше не говорит — мамы больше нет.       Вандер ставит ее удары, учит бить, не сбивая суставы, самолично перебинтовывает ее запястья, но всякий раз повторяет — жить нужно так, чтобы драться не пришлось.       Вай ему не верит, Вай чувствует себя живой, растворяясь в уличных драках с другими подростковыми бандами, наводнившими Променад, Вай чувствует, как с треском сбивает бетонную плиту с ее плеч чужими ударами — катится к чертям груз ответственности.       Вечерами она либо разносит дешевое пойло, помогая Вандеру, либо занимается с Паудер. Вспоминает, как разговаривала с ней мама перед сном, сочиняла истории или болтала о том, как прошел ее день, — неважно. Вай помнит этот спокойный тихий голос, одной интонацией обещающий — все обязательно будет хорошо.       Старается повторить, тренируется на Паудер и мысленно — на себе.       Все ни черта не будет хорошо. По ночам, когда Паудер наконец засыпает, Вай разбивается солью слез, безобразно ревет, вгрызаясь зубами в край подушки, ее душит от обиды, несправедливости и нечеловеческой боли, разрывающей изнутри осколками прошлого.       Мама больше не говорит — мамы больше нет.       Никто не придет успокоить ее саму, одной интонацией пообещать — все обязательно будет хорошо. Пусть даже реже с появлением Паудер, пусть не так, как хотелось бы слышать.       Вай обещает — больше никогда.       Мама учила быть осторожнее, заботливее, терпеливее. Вандер учит быть сильнее.       Улицы Зауна учат выживать.       И Вай обещает — больше никогда, никаких слез, никакой горечи сожалений, только обжигающая, оголяющая нервы злость, вскипающая в глотке, повторяет вечерами как заведенная — она отомстит-отомстит-отомстит.       Она ревет по ночам в подушку, не в силах выдрать из себя эту рвущую на части боль. Цепляется — похуже Паудер.       И Вай учится с этим жить, с этой дырой внутри, которую никак не удается залатать, перематывает ее бандажом, лепит сверху заплатки из вечерних посиделок с Вандером или разговоров с младшей сестрой, что становится все умнее, все тише и спокойнее, больше не такая надоедливая-резкая-громкая.       Эта бойня на мосту в ней тоже что-то ломает, но Вай не в силах разобраться, что именно, она в себе-то разобраться не может, лишь знает — нужно быть сильной, нужно быть осторожнее, заботливее, терпеливее, нужно сохранить единственное, что у нее остается, создать хоть одну точку опоры, чтобы выжить, чтобы не скулить по ночам в подушку.       Нужно отомстить.       И Вай учится, изучает, чем живет Заун и как он дышит, усваивает, что у своих красть нельзя, но и помогать излишне не стоит — так или иначе, каждый сам за себя. Нужно быть тише и незаметнее, но в случае чего кровью и сбитыми костяшками выбивать себе право на существование.       Паудер продолжает за ней повторять, Вай надеется — в совершенстве.       Майло и Клаггор тоже становятся частью ее настоящего, еще одной зоной ответственности, но они взрослее и умнее, такие же сиротки Променада, как она, поэтому и понять ее им легче.       Вандер иногда вспоминает ее родителей, намного реже — Силко, она и сама-то его почти не вспоминает, тот редко бывал у них дома, а когда бывал — сидел на кухне с мамой или нянчил Паудер. Все нянчили Паудер, и Вай ее за это ненавидела.       Сейчас она готова на все, чтобы не потерять еще и ее. Последнее, что у нее осталось, ее точка опоры — Вандер и Паудер.       Вай теряет их одновременно, разом — бездыханное изувеченное тело в обломках здания, ревущая Паудер, которая вечно за ней повторяет, неосознанно копирует даже в мелочах, цепляется как ядовитая колючка, от которой кожа раздражается и зудит, но — не избавиться никак.       Никогда ее не слушает.       Никто никогда ее не слушает.       Внутри шипит и пенится кипучая злость, с ней в безумный коктейль мешаются боль и горечь, тошнотой подкатывают к горлу, Вай думает — просто хотела защитить.       Она просто хотела защитить.       Вай просто хотела защитить, их, самое дорогое, единственное, что у нее осталось.       Паудер. Проклятье!       Она потом еще долго жалеет о собственных словах.

* * *

      В тюрьме делать особо нечего в перерывах между побоями, редкими разговорами с сокамерниками и редкими приемами пищи. Вай заново выстраивает свою рутину — тренируется, избивая матрас и проваливаясь в кроваво-алое прошлое — мост-глаза-небо-отомстить, отжимается от пола, после переходит на столбики кровати, чтобы усложнить нагрузку, заводит роман с девушкой из соседней камеры — никогда ее не видела, но от этого пьянит еще больше, но чаще всего       жалеет о прошлом.       О том, что оставила Паудер, сознание разбивает ее крик-зачем-ты-меня-бросила, затапливают воспоминания, а в груди все сильнее расползается эта чертова дыра.       Вторую точку опоры жизнь выбивает у нее без спроса, но Вай зубами, ногтями выцарапывает себе новую, новый повод жить, новый повод справляться.       О да, она заново выстраивает свою рутину, если это можно так назвать.       Находит смысл в бессмысленном.       Держится на бесконечных «нужно» и «должно», тогда еще не понимая, что это именно они, грудой свалившиеся на плечи, ее и разрушают.       Она ненавидит миротворцев, надзирателей и это чертово место. Ненавидит Силко, который разрушил ее семью, иногда ненавидит Паудер, вспоминая самое больное, самое детское, задевающее за живое, и почти сразу же сожалеет, потому что вспоминает слова мамы, вспоминает, что       Паудер младше, Паудер хрупче, нужно быть осторожнее, заботливее, терпеливее.       А Вай… Вай сильная.       Паудер, и правда, младше, она только учится, она не должна справляться со всем хорошо.       Никто никогда не говорит Вай о том, что она тоже вообще-то не должна.       В тюрьме говорят, например, та же Кейси, ее девушка из соседней камеры, тоже схваченная во время восстания, только еще первого, хотя детей тогда старались не трогать.       Она взяла биту своей сброшенной с моста матери и в одиночку пошла на миротворца, был дан приказ не стрелять, но заунитам таких приказов никто не давал.       Слишком сопротивлялась, была слишком заметной, мама бы сказала — опять не справилась.       Кейси говорит, наверняка кривя губы в усмешке, что никто и не должен справляться, особенно в этом проклятом месте. В «Тихом омуте» по умолчанию нет тех, кто мог бы справиться.       Когда той наконец дозволяют снова появляться в столовой и во внутреннем дворе на «прогулках», Вай, не задумываясь, зажимает ее у стены. И разглядывает-разглядывает-разглядывает. Шрамики и морщинки, пепельно-белую кожу, черные созвездия родинок, кривые зубы, яркие зеленые глаза.       Кейси разглядывает ее в ответ.       Вай надеется, что ей нравится увиденное. Все-таки, не просто так она выкладывается на тренировках.       Это то, на чем она держится — воспоминания, желание отомстить и простое человеческое тепло.       Пока жизнь вновь не выбивает у нее опору из-под ног, в этот раз, разнообразия ради, не отбирая, а добавляя — в лице Кейтлин Кирамман.