точка опоры

      — И почему ты вечно нарываешься? — вздыхает Кейси, перематывая ее костяшки бинтом, который выменяла у кого-то из верхних камер. Даже тут — эта чертова иерархия, от которой тошно, тошно и смешно, потому что Вай, как никто знает, уж тут-то все равны — из «Тихого омута» никто не выбирается живым.       Обезображенным трупом, который разъест морской солью — быть может.       Но живым — нет, точно нет.       — Это головорезы Силко, я… я не могу. Это он уничтожил все, что мне было дорого, и из-за него я здесь, — Вай сплевывает густую рдяную слюну на обтесанный камень, такими укладывают мостовые Пилтовера и — тюрьмы.       Забавно.       Но смеяться почему-то не хочется.       Вай не сознается Кейси, что дело не только в этом.       Когда-то Вандер ставит ее удары, но всякий раз повторяет — жить нужно так, чтобы драться не пришлось.       Вай тогда ему не верит, Вай чувствует себя живой, растворяясь в уличных драках с другими подростковыми бандами, наводнившими Променад, Вай чувствует, как с треском сбивает бетонную плиту с ее плеч чужими ударами — катится к чертям груз ответственности.       Вай по-прежнему чувствует себя живой только сбивая в кровь костяшки о чью-то наглую морду.       И пусть потом надзиратели разобьют ее на осколки до состояния, в котором хочется — и есть реальный шанс — выблевать свои легкие, почки и селезенку, это стоит того.       Потому что в драке эмоции притупляются, и никаких мыслей, никаких переживаний не остается, кроме простого механизма, — Вай ненавидит механизмы, — простого и четкого, шестеренка к шестеренке, только смазать не забудь — тут увернуться, рывок вправо, удар слева, береги суставы, они хрупче, разворот, целься ногами, они у тебя сильнее.       Потому что в голове не остается ничего, кроме четких и чутких инструкций Вандера, его мягких и бережных наставлений, Вай их не хватает, Вай его не хватает, но это ее личный, персональный способ вспоминать, не забывать, сохранить рядом — в памяти и сердце.       Потому что потом Кейси будет вот так осторожно касаться ее ребер, пересчитывая, хрупко проверяя наличие каждой пары, скользить пальцами по оголенной коже, дуть на ноющие ранки, как мама когда-то в детстве, словно это может чем-то помочь, словно так правда заживет быстрее, а еще кутать в этот блядский кокон заботы, в мягкие бережные объятия.       Вай не знает, как по-другому — как по-другому мстить, чувствовать себя живой, выпрашивать чужие осторожные прикосновения.       Как по-другому вспоминать и проживать.       Вай по-другому не научили. Некому было.       Чувствует, как ее скручивает и ломает изнутри, стоит Кейси задержаться шероховатыми подушечками пальцев чуть дольше на ее сбитой скуле или наливающемся синью синяке. Хочется в этом мгновении замереть, схватить ее за запястье — бледное и тонкое, чтобы не убирала, чтобы оставила, чтобы электрическими разрядами сквозь кожу.       Но Вай молчит, молчит и не хватает, чувствуя, как медленно растворяется тепло прикосновений в стылом влажном воздухе коридора между камерами.       Через пару часов запрут вновь, а пока что можно почти что исчезнуть в болотной зелени глаз Кейси, ее взгляд словно щекочет что-то изнутри, чувство такое странное, будто внутренности сводит судорогой, но приятной, Вай не может дать им определения, Вандер о таком не рассказывал.       Однако она уверена — если бы могла на себя взглянуть, то в ее глазах было бы то же идиотское выражение, что и у мамы, когда папа возвращался с работы.       Вай боится их забыть, но они приходят сами — воспоминаниями, которые не греют, а раскраивают на части, в них мама говорит о Паудер, Паудер с криком-зачем-ты-меня-бросила, папа смотрит укоризненно, Вандер в луже крови, мертвые слепые глаза Майло, хрип Клаггора, нужно быть сильнее, умнее, ответственнее.       Нужно быть сильнее.       Вай повторяет это из раза в раз, высекает в сознании еще одной татуировкой, еще одним шрамом, шепчет сипло в перерывах между подходами отжиманий, в перерывах между кошмарами и       никогда,       никогда не плачет.       Вандер научил ее этому — проживать чувства иначе, через грубую силу, стравливать это внутреннее напряжение, раздирая до крови кожу, выбивая чужие зубы и достоинство.       Вандер многому ее научил.       Но не разговаривать о собственных чувствах.       Они никогда не говорили о маме, о Силко, хотя, конечно, болтали о всяком — но без глупых разговоров по душам, Вандер не копался в чужих внутренностях как падальщик, и Вай была ему за это благодарна. Он был рядом иначе — в поступках, в мягких и не очень наставлениях, нравоучениях, которые порой (слишком) бесили, но она (почти всегда) слушалась, потому что самым главным было то, что Вандер был рядом.       И с ним можно было чувствовать себя слабее, расправить напружиненные плечи, размотать ржавый от крови бинт — не на костяшках, на сердце.       Ее собственном идиотском сердце, кровоточащем, израненном, оно должно быть сильным, Вай должна быть сильной — ради Паудер, ради того единственного, что у нее осталось.       И ради того, что рассыпалось пеплом и порохом в ее ладонях, ради того, чего больше с ней никогда не случится, но останется в памяти — наставлениями и правилами.       Голосами, которые будут напоминать о главном — Вай нужно держаться.       Вай должна.       Она повторяет себе это из раза в раз окровавленными губами — лопнула ранка во время драки, Кейси хмурится, осторожно стирает кровь холодной солоноватой морской водой, именно ее используют в «Тихом омуте» в целях экономии, Вай знает, ее тошнит от вкуса и запаха, ранку щиплет, но пока это пальцы Кейси — шероховатые, с узелками мозолей и кружевом шрамов, тонкие, длинные, бледные — потерпит.       Смотрит, стараясь заранее врезать в память — просто на всякий случай.       Может, Кейси не та, кто ей нужен, может, Вай — не та, кто нужен Кейси, но здесь и сейчас, ради этих осторожных, легких как щекотка прикосновений, этих электрических разрядов по нервным окончаниям сквозь кожу, этого простого человеческого тепла она готова жертвовать всем, ввязываться в драки из раза в раз, ненамеренно подставляясь под удары.       Вот, что ее держит теперь — голос Вандера, приятное приторное чувство отмщения и чувства к Кейси.       — Ты однажды так себя погубишь, — качает головой та, закончив обработку ее ран. — И дело не в этих бандитах, я про надзирателей. С каждым разом ты все хуже и хуже, Шестерка, — в голосе Кейси слышится горечь, Вай не может распознать причину, не понимает ее, ведь:       — Говорит та, кто всякий раз нарывается на карцер, потому что не спорить с этими чертовыми пилтошками — ниже твоего достоинства, да?       — Меня они просто запирают, — в голосе Кейси прорезается сталь, глаза из ярко-зеленых темнеют от злости, становясь темными, мутными, как болото, как сточные воды Зауна. — А тебя избивают до полусмерти.       — Да, запирают без воды и еды — это, конечно, намного лучше, верно? — не выдерживает Вай тоже, потому что ей невыносимо всякий раз слышать глухой тихий голос из-за стенки, пытаться угадать, как выглядит Кейс в этот момент, насколько сильно прорежутся скулы и синяки под глазами на этот раз.       Она не знает как объяснить, как показать, поэтому просто стискивает тонкую кожу, тонкие кости в ответ, не слишком сильно, почти бережно, но это просто касание, не объятие и не нежность, Вай боится, что Кейси не поймет, оттолкнет, вывернется и — больше никогда не вернется.       Это то, на чем Вай держится — прикосновения, простое человеческое тепло.       — Шестерка, — голос Кейси надламывается. — Ты же знаешь, что я не могу по-другому. Ты, наверное, тоже, да? Но я не могу, не могу, каждый раз, когда они уволакивают тебя, каждый раз, когда я слышу крики, пытаясь понять, твои или нет, я боюсь того, что они действительно окажутся твоими. И боюсь, что не окажутся, — у Кейси лихорадочный румянец на щеках, большие темные, почти болотистые глаза, пепельно-белая кожа, созвездия родинок на хрупкой шее и предплечьях, не скрытых местным шмотьем, она такая хрупкая и такая стальная одновременно, что у Вай заканчивается кислород в легких. — Потому что тогда я даже не узнаю, даже не пойму никак, что ты… что тебя…       — Что я сдохну, — заканчивает за нее Вай, догадавшись.       В «Тихом омуте» никто не справляется, никто и не должен справляться — так говорит Кейси, они все выживают, выживают, как могут, как научились, находят новые точки опоры и веские причины жить, у каждого — своя.       Вай никак не может перестать скользит взглядом по сколу скул, по впадинам глазниц, песчинкам и крапинкам болотно-зеленой радужки, кроваво-алому румянцу на том, что когда-то было щеками, а сейчас — кожа да кости, тонкие и хрупкие, но стальные.       Вай никак не может перестать, чтобы врезалось в память, чтобы сохранилось, чтобы не только голос Вандера, упреки мамы и крики сестры, чтобы было хоть что-то теплое, светло-солнечное, как на тех Пилтоверских крышах или вечерах в «Последней капле», что-то настоящее и живое, что будет если не фундаментом, то несущими стенами ее нового шаткого мира.       Вай никак не может перестать, потому что это то, что на чем она держится.       Ей хочется сказать — я тоже боюсь, мне тоже страшно, я не-могу-не-могу-не-могу, и она действительно не может — не может сказать, выхаркать из себя эту правду, эту слабость, потому что Вай — сильная.       Вай — хрупче самого дешевого заунитского стекла.       Поэтому она молчит, она дергается от очередного заботливого прикосновения, клянет свою нерешительность и наконец касается в ответ — губами скола скул, пальцами — тонких острых позвонков, стального каркаса.       И случается самое худшее, что Вай могла себе вообразить — Кейси дергается, уходит от прикосновения.       — Шестерка, — ее голос хрипит. — Что ты… почему ты… — мечется взгляд от ее напряженной сжатой челюсти до нахмуренных бровей, проникает блядской болотной зеленью под самую кожу, и Вай знает, что Кейси теперь тоже — тоже знает, тоже понимает, что она хрупче самого дешевого заунитского стекла.       И одно движение, еще один рывок назад — и треснет, разобьется на сотни тысяч осколков.       Но Кейси снова ее удивляет, снова поступает против всяких ее ожиданий:       — Я не против, — твердо говорит она, так тяжеловесно, словно грузом этих слов придавливая к земле. — Кажется, мы встречаемся, как-никак, — хмыкает, но в этом нет ничего горького-острого-злого. — Но нужно было спросить, понимаешь? Это… просто… неожиданно, мы не…       Вай дергает головой, с силой, короткие волосы бьют по лицу, жмурится, делает вдох, еще один, она не умеет — словами, но нужно, понимает — с Кейси нужно.       — Я не умею… так. Ну, спрашивать. Это же просто так по-идиотски, разве нет? Я просто чувствую и…       — Берешь и делаешь, да? — вновь хмыкает Кейси. — А иначе что? Струсишь?       Бьет, попадая точно в цель.       Но Вай почему-то не разбивается — может, потому что в голосе Кейс ни насмешки, ни злости, а все то же теплое что-то, что хочется сохранить, врезать в память.       — Может, и да, — бурчит она, пряча взгляд. — Может, и струшу. Но это все равно по-идиотски — спрашивать. А что, если ты…       — Скажу «нет»? Значит, я скажу «нет», Шестерка. Это именно так и работает — ну, разговоры. Но это не значит, что я от тебя отказываюсь или бросаю, это просто значит «нет» — по всяким разным причинам. Мне это так же важно, как тебе — драться с этими бандитами, понимаешь?       — Да, но… — Вай не может. Просто не может. Ее никто не учил — она своими поступками вымаливает нежность, ходит по краю, сбивает костяшки и глотает соленую и густую, как эта мерзкая морская вода, кровь, ее никто не учил — словами. — Не могу.       — Значит, хотя бы предупреждай, а не спрашивай, ладно? Тогда я буду знать, как реагировать и чего ожидать, но если я скажу «нет», то это «нет», ясно, Шестерка? Просто отказ в выполнении какого-то действия, а не отказ от тебя, понимаешь?       — Понимаю, — шепчет Вай, но взгляд так и не поднимает, потому что это сложно — не строить собственные ожидания, делать выводы, а ожидать чужого ответа.       Этот ответ может быть любым — и его Вай не контролирует.       В своей жизни Вай вообще мало что контролирует, и это еще одна причина любить драки. Здесь все предсказуемо и просто.       Здесь Вай дышит, а не задыхается.       — А теперь… поцелуешь меня, Вай?       Вай не отвечает словами, еще не умеет, но тянется — тянется ощутить губами это тепло, солнечное и щекочущее, от него конечности слабые и ватные, а сама Вай — легкая, почти не существующая, почти не настоящая.       В жизни — сложнее, чем в драках, все может разрушиться и сломаться в один момент, точку опоры выбивают у тебя из-под ног, и тогда ты вгрызаешься в землю зубами, пытаясь найти что-то новое, хрупкое, но способное тебя удержать.       Вай держится на этом — голос Вандера, приятное приторное чувство отмщения и чувства к Кейси.       Чувств к Кейси у нее много, разных и противоречивых, ее щекочет изнутри, так, будто внутренности сводит судорогой, но приятной, Вай не может дать ему определения, Вандер о таком не рассказывал.       И ради них Вай готова учиться говорить словами, а не действиями, вместо того, чтобы лезть в драки, просто попросить — попросить этих чертовых объятий, этих нежных заботливых прикосновений, чтобы утонуть в них, как в ненавистной морской воде, вкус которой оседает на губах даже молекулами воздуха.       Потому что Вай теперь точно не сдастся так просто, хотя бы потому что Кейси знает, знает, что Вай — сильная и что Вай       хрупче самого дешевого заунитского стекла.       Вай надеется, Кейси ее не разобьет.