Синева отчаяния

      Евгений не знал, почему решил, что поговорить это охуенная идея. Особенно с этим отмороженным на голову омегой. Хотя это была его собственная ошибка — ведь никто не обрадуется слежке, даже наоборот сочтут умалишенным. — Охуительный план просто! Надежный ебать! — сидя в машине, поражался самому себе альфа.       В действительности он впервые делал что-то дебильное. Правда, в мозгу уже появились воспоминания, которые шли наравне с этим кретинизмом. Только они все равно не были настолько маниакальными и отмороженными…        Разбитые кружки, ради починки одной единственной, за чем следовала крепкая затрещина от матери — тогда привычка грызть посуду отпала навсегда. Крутая идея: сбрить не существующую в действительности монобровь — закончилась кровавым месивом на лице из-за неудачно дернувшейся руки — даже небольшой шрам остался над глазом. А еще заброшка в качестве прогулки на первом свидании — не менее бредовая затея. На кой черт мозг решил вообще начать этот парад постыдных воспоминаний — загадка. — Да блять! — перед глазами появилась фотография в женской одежде — выступление по творке в унике.       Щелчок — машина завелась. Дверь подъезда, из которого минуты три назад вышел Евгений, открылась. Знакомая кудрявая макушка буквально вывалилась на бетон, а после не двигалась какое-то время. — Вот дерьмо! — выпалил Евгений, выскакивая из машины. — Сколько блять можно!       Укутанное в слишком тонкую для зимы куртку тело лежало, придавленное дверью. Казалось секунда и человек, попавший в данный просак, быстро встанет на ноги, но этого не произошло. Черные кудри спадали на побледневшие впалые щеки, с приоткрытых губ слетал еле заметный белесый туман, густые ресницы слегка подрагивали, будто омега просто погрузился в беспокойный сон. Только выступившие капли крови на подбородке выдавали досадное падение и обморок. — Даже зло бывает иногда мирным, — криво усмехнулся Евгений, поднимая бедолагу на руки и неся того на ближайшую скамейку.       Согнутые в коленях ноги, распахнутая куртка и собственная шапка под головой. Теплые пальцы растирали мочки ушей и запястья, пока мужчина считал минуты. Все-таки он был прав, когда назвал Чернышова призраком. Правда, упрямства этому омеге хватало с лихвой, ведь он напрочь отказывался слушать что-либо касательно истинности, которая в прямом смысле выворачивала его наизнанку.       Хотел ли Евгений забить на этого проклятого Валентина — разумеется. Пусть сам барахтается и сдыхает в своей ненависти ко всему миру, что с лихвой хапнул альфа, когда говорил с ним. Пускай убивается об бетон после каждой встречи с ним, рассекая лицо, а еще, выбивая остатки разума. Да пусть хоть пойдет продаст свою задницу первому встречному за гроши — мужчине не должно быть до этого дела. Так в сердцах думал Субботин, но не мог позволить этому случиться ни при каком раскладе. А всему виной ебучая истинность, что ударила по голове битой, а после кинула под лед. Сделать ничего нельзя — оставалось грести изо всех сил обратно к берегу, попутно вытаскивая свою и чужую задницу. Говно ебанное!       Тихий рваный вздох — очнулся. Серые глаза блуждали по худощавому лицу, будто ища ответы на немые вопросы. Сдвинутые брови и искривленный рот — видимо боль от падения решила о себе напомнить. — Отвали от меня! — в момент ощетинился парень, толкая в грудь мужчину. — Успокойся… — Пошел нахуй! — буквально отлетая в сторону, выпалил Валентин.       Евгений хотел поймать беглеца под руку, который оказался слишком резвым для человека, что валялся без сознания около пяти минут. Правда, тротуар оказался проворнее, а гравитация быстрее. Глухой звук, будто на землю уронили мешок с картоплей, вместе с едким: да блять — разрезали воздух. — Валя, твою налево, — прожевав слова, произнес альфа. — Успокойся! — крепкие руки вцепились в куртку настолько осторожно насколько это было возможно. — Убери свои грязные руки! — рывок в сторону не принес результата.       Правда, вывернуться и нырнуть вниз получилось намного лучше. Как только тяжесть на плечах испарилась — Валентин рванул в сторону гаражей. Холод обжег легкие, а голова пошла кругом от резкости действия. Быстрый взгляд назад — проверка преследования — тошнота подступила незаметно. Резкая боль расцвела в висках, а непослушные ноги запнулись о невидимую кочку.       Асфальт и привкус грязного снега. Тупые слезы подступили к горлу. Оцарапанные ладони стали пульсировать и жутко ныть. Коленка онемела — по всей видимости на ней появилась ссадина. Ебучий Евгений! Голова заныла с новой силой, выбивая остатки мыслей, что кричали об опасности. Металлический привкус на губах вызвал приступ тошноты. Попытка встать на обессиленных руках не увенчалась успехом. — Остановись, — мягкий голос коснулся замерзших ушей, а что-то тяжелое придавило к земле. — Да катись ты! — Ты только себе делаешь хуже. Успокойся, я помогу встать. Клянусь я ничего тебе не сделаю.       Чернышов замолчал — видимо в кучерявой голове начали наконец крутиться шестеренки. Обреченный выдох — Евгений воспринял, как молчаливое согласие на помощь. Руки с легкостью подхватили тело, казалось, парниша вовсе ничего не весит — уж слишком он был худым. Когда ноги в раздолбанных кроссовках коснулись земли, альфа осторожно перехватил Валентина, чтобы тот вновь не упал. Чужие ободранные ладони и рассеченная коленка — вызывали лишь жалость. В прочем, как и весь Чернышов: бойкий и язвительный, но такой болезненный и хрупкий. Мужчина не удержался и поднял на руки омегу, пока тот не начал брыкаться. — У меня в машине есть пластыри и аптечка, — коротко пояснил альфа.       Валентин замер, будто от любого лишнего движения он может лишиться жизни. Мысли проклинали эту ебанную жизнь, что являлось фактом. Гребанный факт! Все просто рушиться в одночасье! Неудача за неудачей! Даже если ты хоть где-то соберешь стрит-флэш, хихикающая жизнь кинет флэш-рояль, а ты вновь останешься ни с чем! Скрытая натура — четкий план; связь с Глебом — быстрые деньги; яд на клыках — страх среди окружения. Но все это бессмысленно из-за проклятого омежьего организма! Да чтоб он горел в аду! Сучья природа! Валентин мать его за ногу родился с членом! Как это может быть совмещённо со способностью деторождения! Особенно, когда все это сшито просто омерзительно! А теперь придется стать не более чем маткой на ножках! Для кого? Для очередного сукиного сына, которому повезло родиться альфой! Да чтоб он горел в аду! Пусть весь мир станет ебанным пепелищем!       Щелчок открывающейся двери машины — мысли вернулись в реальность. Чужая хватка на талии и под коленями обожгла не хуже раскаленного металла. По телу прошлась омерзительно-тошнотворная чернь, что оставляла лишь грязь после каждого касания. Резкий рывок в сторону — сопротивление. Крепкие руки с силой прижали к себе, а чужой голос спокойно сказал: не дергайся.       Злоба захлестнула с головой, вышибая остатки разума. В ушах стоял бешенный стук сердца, которое, казалось, сейчас взорвется. Насыщенный кипарис заполнил тело, заставляя вытянуться нервы в стальную струну. Настолько натянутой, что сейчас лопнет от напряжения. Пальцы впились в чужую куртку, отталкивая ее хозяина назад. Правда, хоть как-то сдвинуть этого истукана не получалось, равно как и выбраться из его сильной хватки. Воздуха предательски не хватало, а по раскаленным венам уже начал бежать страх. Сильный животный ужас загнанной в угол жертвы, которая сама попалась в капкан — заставлял неистово колотиться лишь бы избавиться от него. Даже если сталь заберет ногу. — Валя. Успокойся. Я ничего тебе не сделаю. Мы просто пришли за пластырями, — сжимая тонкое тело в руках, вновь и вновь повторял Евгений.       В голове начался сущий кошмар из-за эмоций, что перенял разум от омеги. Страх, сменялся злостью, пока та в свою очередь сменялась докрасна-раскалённой ненавистью, но еще большим было желание впиться в глотку, перегрызая ее.       Косой удар пришелся по загривку и будь волосы Евгения чуть длиннее тонкие пальцы впились в них мертвой хваткой. — Да завались ты! — выкрикнул мужчина, вскидывая голову.       Внезапное тепло обожгло губы, а после металлический привкус почувствовался на языке. Шок ударил обухом по разгоряченной голове, а просочившиеся сладкие чернила заполнили разум, погружая тот в блаженство. Вот только продлилось оно недолго. Три секунды мягкости сменились болью, которая ярко вспыхнула на губах. Собственная кровь чувствовалась ядом, который впрыснул Валентин вместе со своими клыками.       Тупой удар по яйцам заставил согнуться пополам, почти выпуская из рук безумного омегу. Терпение, что должно было давно кончиться, наконец-то лопнуло. Открытая дверь салона с радостью приняла худощавое тело, наполняя салон глухим и скрипящим звуком.       Чистая ярость опалила искаженный разум. Рука впилась в тонкое горло, чувствуя, как под пальцами бешено застучала разгоряченная кровь. Хриплый вздох доставил садистское наслаждение. Слишком слабая рука попыталась вцепиться, но резкий толчок вниз выбил из тела Валентина всякую возможность к сопротивлению. Чернила разлились ужасом по салону.       О да это гребанный омега заслужил всех этих страданий. Нет, даже больше. Угроза на угрозу. И плевать, что Евгений уподобился безумию истинного. Клыки угрожающе вытянулись, желая высечь клеймо на коже его омеги. Только его омеги.       Крепкая хватка спала с шеи и позволила сделать пленительный вздох. И пускай он был рваным и наполненный болью. Тонкая шея — чужое тепло — пленительный бугорок, сокрытый пластырем. — Не надо! — дрожащий голос смешался с подступившими слезами, от чего стал до безумия писклявым.       Секунда оцепенения превратилась в минуту, а та в свою очередь выбила остатки животной ярости. Пустота ударила по ребрам, а разум завопил от отчаяния. Чужие всхлипы воспринимались как гвозди, что вколачивались в крышку гроба, яму, для которого вырыл сам Евгений. Альфа прижал Валентина к своей груди, в попытке подобрать хоть какие-то слова.       Что он наделал?       Он безумец! Такой же конченный — психопат, как этот ощетинившийся на весь мир омега, который просто пытался выгрызть место в этом прогнившем городке. Но если Чернышов стал таким из-за гнилья людей, то Субботин позволил злобе выйти наружу.       Кто он такой? Альфа? Нет. Тупое животное, что желало получить свое любым способом. Запереть, связать и подчинить — вот чем был этот порыв застилающей разум ярости. Только так и ни как иначе. — Прости, прости, прости, — вновь и вновь выдыхая эти пустые слова, повторял как умалишенный альфа.       Громкие слезы резали без ножа, будто выскребая все живое изнутри. Дрожь в чужих руках воспринималась как собственная. Только вовсе не появившаяся из-за страха, а от бессилия и сожаление, которые тупым камнем застряли в горле. — Почему? — слишком тихий голос. — Почему ты просто не заклеймил меня? Ведь все равно это когда-нибудь случится! — Прости… — Днем раньше, днем позже, что тянуть… — обессиленно сказал Валентин, вдыхая до безумия теплый, но ненавистный кипарис. — Прости… — Я же все равно уже ничего не смогу сделать… Ненавижу тебя… — омега умолк, а вслед за этим громогласное молчание ударило обухом.       Наверное, Валентин был прав, когда называл альф животными и насильниками. Евгений заслужил эту ненависть, которая лишь подтвердилась из-за попытки поставить метку. А все благие намерения были не более чем фальшью брошенной пылью в глаза.       Это Субботину было плохо из-за отсутствия Чернышова. Это он грезил уткнуться в кудрявую макушку, растворяясь в сладких чернилах. Это Евгений хотел попытаться хоть как-то наладить контакт, чтобы ему, только ему было комфортно. Да и кто он? Рослый лоб, который, видите ли, разозлился на шестнадцатилетнего пацана.       Ты никто! И звать тебя никак! Простой прохожий, что воспользовался своим физическим превосходством. Закинул на руки, а потом в машину как ненужный мешок, а дальше вспоминать не хотелось. А еще все это покрывалось под благим — он мой истинный. — Лучше я вообще не родился… — на выдохе пролепетал омега. — Не говори так, — Евгений нашел в себе силы отодвинуться от худощавого тельца, хоть и до безумия боялся заглянуть в бездонные серые глаза. — Да что ты такое говоришь… Это не ты слабак, это не тебе приходиться прятаться как крысе, это не тебе надо строить всю свою жизнь вокруг проклятых дней. Да и в конце концов, что бы ты ни сделал, на тебе никогда не будет выжжено чужое клеймо… — Валентин обнял собственные ноги, а по его телу прошлась дрожь.       Испачканные в грязном снеге коленки, порванные и местами подклеенные кроссовки, тонкая черная куртка, что не доходила до запястьев и белесые разводы и на ней. Красные пятна на шее, которые стал растирать Валентин, выглядели совсем плохо, как и ладони парня, покрытые ссадинами и асфальтной крошкой.       Евгений накинул на плечи омеги свою куртку и ненадолго вышел. Хлопок багажника — походная аптечка. Пальцы осторожно коснулись холода рук, от чего парень слегка вздрогнул, но тут же успокоился, как увидел пластыри. — Получается не соврал, — с горькой усмешкой заметил Валентин, протягивая ладонь.       Спиртовая салфетка щипала маленькие ранки, на которые внимательно смотрел Чернышов. Это в какой-то степени его это забавляло. — Так зачем я тебе нужен? — сделав глубокий вдох, сказал парень в привычной слегка нагловатой манере. — Для того, чтобы послать меня нахуй тебе не нужна причина. — И то верно, — омега потер пластырь. — А если честно? — Потому что я эгоист, — на это Валентин лишь презрительно фыркнул. — Не люблю что-то терять, если уже обрел. — И даже таких полоумных? — Да, — коротко ответил Евгений, после чего уставился куда-то вдаль.       В самом деле он как нерадивый ребенок, который не хочет никому отдавать вовсе нелюбимую вещь, но почему-то все еще цеплялся за нее. Странное сравнение, хоть и до безобразия похожее. Только Чернышов вовсе не игрушка, а Субботин давно уже не ребенок.       Евгений простой идиот, который не понимает, что нужно делать в этой жизни. А Валентин слишком озлоблен на остальной мир, чтобы показать хоть что-то кроме яда. Возможно, они подходили друг к другу. — Чай бушь? — вырываясь из собственных размышлений, сказал Евгений. — Ебать ты внезапность, — парень посмотрел на грустно-задумчивое лицо, которое на секунду показалось ему красивым. — Ладно валяй.       Небольшой термос с теплым напитком быстро оказался в руках, а крышечка стала своеобразной чашкой, из которой Валентин отпил. Легкая сладость и кислинка лимона обволокла язык. Стало намного теплее. Желудок заурчал — проснулся стучащий по ребрам голод. Тихий смешок — Евгений протянул контейнер с пирожками. — А у тебя случайно сигарет нет? — получив одобрительный кивок на свой вопрос, Валентин не сдержал насмешку. — Ебать ты тип, а гандоны? — тоже легкое покачивание головой с натянутой, осуждающей, если так можно назвать эту туповатое выражение лица, улыбкой. — А еще есть таблетки от головы, аллергии и простуды, — вставил свои пять копеек Евгений. — Прям ко всему готов, — с недоверием посмотрел парень. — Почти. К чернильным разводам не был готов, — облизывая слегка опухшую нижнюю губу, пробурчал альфа. — Я тоже.       Легкое дребезжание и раздражающий рингтон — не позволили неловкому молчанию расползтись по венам. Протяжное и раздраженное: бля — от Валентина, который спешно стал искать телефон в кармане. — Алло! Да, я знаю, скоро буду! — слишком грубо обратился к собеседнику парень.       «Твой сучий зад должен уже как полчаса назад быть на месте! У тебя там опять обострение хитрости или пробоина в жопе?» — пробурчал Глеб. — Да нет бляха. Задержали.       «Задержали его! Я не нанимался ждать, твое сучье величество? Чтоб через пять минут был на ковре или бабок можешь не видать!» — Да катись ты к черту! — с ненавистью выплюнул Валентин, как только собеседник положил трубку.       Евгений не слышал ни одного слова от человека, с которым разговаривал парень. Но судя по недовольному лицу Чернышова и едкости слов, звонили по какому-то очень важному делу. Хотя ответы Валентина были вовсе не венцом колкости, скорее крайне облегченной версией обычного недовольства. — Мне надо идти, — взгляд вновь ожесточился, а слова вновь приобрели быдловатую наглость. — Съеби с прохода. — Ага.       Парень довольно резво вылез из машины и отряхнул остатки слякоти, что успела уже въесться в джинсы. Снова короткий взгляд на заклеенные ладони, а после Валентин расстался с гигантской курткой, которой его так заботливо укутал Евгений. Быстрый кивок на прощание — Чернышов стал быстро идти по направлению улице. — Не хочешь встретиться как-нибудь? — кинул уходящей фигуре альфа. — Я подумаю.       Почему-то это короткая фраза вселила надежду в сердце Евгения, хоть та после всего случившегося за этот гребанный день вообще должна была кануть в лету.       Сигаретный дым ущипнул горечью, такой же, как и была на душе у мужчины. Будь он менее сдержанным, возможно, истинный никогда его не простил. А возможно и вовсе вышел в окно, судья по тому, как отозвался Чернышов о собственном существовании.       Неужели быть парнем-омегой так сложно? Возможно. Хотя, смотря на большое количество парней-бет в университетах, которые оказывались негодными для армии по тем или иным причинам вызывало подозрения, но не слишком сильное, чтобы заставить обратить внимание Евгения на это. До этого момента. По всей видимости львиная доля знакомых бет были омегами. А те немногие, кто не скрывал собственную натуру, были тихи как мыши. — Какой-то пиздец, — выдохнул альфа, кидая окурок на землю.       Жизнь штука странная. Со своими с внезапными вбросами и закидонами, что с каждым днем становилась лишь сложнее и запутаннее. Она буквально начинала вываливать всю омерзительно-голую правду прямо без излишней деликатности.       Парни-омеги, прячущие себя ото всех, неблагополучные семьи с отвратительным нутром в виде родителей, что плодят нищету, вопиющие случаи полного разложения с работы матери, информацией с которой та охотно делилась, буднично потягивая чай. И сколько еще всего было скрыто с глаз, чего альфа никогда бы не заметил, если бы не вернулся в родной город. Мир это повернутое на безумие сумасшествие.             

***

      Пятна на шеи обжигали огнем, напоминая о собственной глупости, припорошенной вышедшим из-под контроля мудаке.       «Какой вообще нахуй чай! С этим психопатом! Ага, блять! Молодец! Само спокойствие! Мирно пили чай! Ахуеть! Как на приеме у английской королевы!» — саркастично заметил Валентин, пытаясь проглотить тупой ком.       Ебанный Евгений — зверь во плоти, что только прикрывается напускным благородством. Все альфы такие! Абсолютно все! Среди них нет исключений! А те, кто прикидывался чистейшей добротой, таили в себе чернь сопоставимую с глубиной бездны.       Выцветшие полуживые глаза зеленоватого оттенка искрились сожалением. Все это из-за невозможности поставить пресловутую метку! Грубые руки осторожно протирающие ссадины и накладывающие пластыри. Эти пальцы впивались в глотку, лишая кислорода! Тяжелый, смолистый и гнетущий запах кипариса заползал в разум, выбивая все здравые мысли. Желание стать простой игрушкой!       «Как же я все это ненавижу! Ненавижу эту ебучую жизнь! Ебанная мать! Паскуда отец! Не могли блять нормально постараться! А потом что? Узнали? Лучше бы сделала аборт! Чем рожать такое ничтожество!» — боль растеклась по перевязанным ладоням.       Прохожие стирались, улицы терялись — все обращалось в прах. В голове пульсировала надоедливая, выедающая боль, что теперь стала постоянным спутником.       Недовольная рожа Глеба и его удар по плечу — необходимость вернуться в реальность. Теплая машина — кислый запах лимона смешался с содой.       Хлесткий удар обжег щеку. Доброжелательная улыбка, даже слишком приторно-милая никогда не вызывала радости от встречи — лишь напряжение. Мужчина без запаха слегка качнул головой и усмехнулся: — Рад тебя видеть. Напомни мне наши с тобой правила. — Отвечать по первому звонку, смотреть новости, скрывать любой запах и никогда не опаздывать. — Молодец.       Глеб ненавидел опоздания равно как же весь остальной мир, который постепенно отравлял. Возможно, в своей голове он выглядел как великий мститель, вспарывающий глотки крысам. Хотя в самом деле мужчина чувствовал садистическую радость от причиняемых страданий. Бледная впалая кожа, натянутая на черепушки, потухшие глаза, которые не видят ничего кроме возможности получить синтетический экстаз, расчесанные до крови руки, лицо, сожжённые вены с колодцами и запах гнилья — все это личный омерзительный героин, но как же охуетелен. Он словно показывал изрешечённые личины людей: тошнотворные, жалкие и низменные.       По языку Валентина растекся мерзкий горьковатый привкус, а за ним нос вдохнул металлический запах, смешанный со сладостью. Мозг хорошо помнил это воспоминание: сгоревший за месяц белобрысый парень разлагался в квартире, пока Валентина выворачивало наизнанку от одного его вида.       Облетевшая синяя краска с чернушными пятнами на ней. Разбросанные окурки и пластиковые тарелки с комками плесени — наркоманам не нужна еда. Мраморная кожа с багровыми венами, которые опоясывались синяками вокруг шеи и рук. Впалая будто проломленная грудина не вызывала ничего кроме тошноты, ведь была покрыта волдырями с желтоватым гноем внутри и синюшными трупными точками. Вздувшаяся из-за абсцесса нога сочилась сладкой вонью ванили. Темно-бурая жидкость смешивалась с серой грязью, усугубляя без того тошнотворный запах. Омерзительный конец для никчемного человека.       Но больше всего из этого месива Валентин запомнил мертвый взор. Синеватые круги под глазами стали чернушно-бурыми с желтоватым ободком вокруг. Пустой, остекленелый взгляд, который смотрел с пугающим до холодных мурашек озарением. Будто это был не просто труп, а мученик, который увидел нежный силуэт смерти, а после он как блаженный получил ее поцелуй.       Симфония распада — так окрестил исход одного куры Глеб, который пришел лишь сюда с одной лишь целью: наказать спиздившего мастер клад крысу на пару с Витой. В самом деле мужчина справился без участия мелкого пизденыша в лице Чернышова. Но гениальная идея показать, что случиться если под стрессом Валентин попробует хоть раз что-то из этой дряни — была слишком заманчива.       «А ты сгоришь еще быстрее». — с маниакальной улыбкой говорил тогда Глеб, смотря прямо в душу.       Этот бета никогда не церемонился с объяснением тонкостей и опасностей — ему было намного проще продемонстрировать готовый исход, который оставлял чернушный отпечаток в памяти.       Холодный воздух отрезвлял не хуже яркого воспоминания. Сигаретный дым под тихую мелодию — настройка на варку.       Комбинезон, резиновые сапоги, длинные перчатки, респиратор — лишнюю дрянь нельзя вдохнуть. Пластиковые контейнеры с ацетоном, уксусной и соляной кислотой, которые предусмотрительно были покрыты пленкой. Промаркированные пакеты с марганцем и полка с прекурсорами. Стекло блестело своей чистотой — наверное единственное, что было не покрыто различными разводами и пятнами.       Цель была достаточно проста — руки все помнили и не давали осечек. Бромирование всегда вызывало страх с этим всегда нужно быть осторожным. Валентин слишком хорошо помнил, как легкие выжигало от газа и как хотелось сдохнуть после. Хороший урок от Глеба о важности техники мать его безопасности, на которой был просто повернут этот шизик. — Праздник к нам приходит, — напевая не в тему мелодию и заваривая кофе три в одном, начал свою шарманку мужчина. — Веселье приносит и вкус бодрящий. — Страх обколоться всегда настоящий, — на это замечание Глеба пробрало на заразительный смех.       По началу Валентина всякий раз передергивало от саркастичных замечаний и злостных улыбок. А еще он помнил страх. Он буквально парализовал все существо, целиком погружая то в сплошную паранойю. Тогда пришли сны: о тюрьме, о побоях и о конце. Потом совесть начала неистово орать. Ты убиваешь людей! Они ломают свои жизни! Становятся животными! Не могут ничего поделать со своей зависимостью! Но каждый день, когда Валентин просыпался в своей кровати, когда встречал милую сестренку со школы, и когда Глеб давал деньги за партию — страх постепенно уходил. А после замучившая совесть откусила свой язык, замолкая на веки.       Хорошо, когда мозг отключается и не остается ничего кроме задачи.       Внезапно шею стянуло мерзкими пальцами истинного, будто тот сейчас находился перед Валентином. Удушающий кипарис вновь кольнул нос, а горячий вздох обдал бугорок брачной железы, сокрытую под пластырем. Рука Чернышова впилась в него, желая вырвать полностью — без остатка. — Какого хрена это сейчас было? — ореховые глаза несколько раз ошарашенно и сонно моргнули. — Забей.       Ожидание было томительным, ведь от результата зависела вся партия, а от нее бабло. И не дай бог ошибиться хоть в одном шаге. Лишние смерти от случайности, возникшие при варке, повлекли бы за собой закрытие всего производства и выжидание в тени.       Сон постепенно накрывал веки Валентина, правда бойкий удар в плечо не давал окончательно уснуть. В свою очередь Чернышов «пинал» слегка закимарившего Глеба. Поэтому их было двое.       Шею вновь обожгло огнем, а затем мерзостный бугорок зачесался. Да будь проклят этот организм и Евгений.       Легкие шаги мужчины Валентин проворонил, но не заметить холодные пальцы на шее было сложно. Острые ногти подхватили уголок пластыря и отодрали его. Вытянутое лицо потемнело, а крашенные в рыжий волосы упали на лоб. Парень лениво сбросил руку, ссылаясь на простую безопасность. Вот только судя по самому бугорку брачной железы с ней все было не порядке. Мужчина ради проверки коснулся собственной шеи, на которой он был не заметен. — Сколько таблеток пьешь? — Одну. — Пиздеж. — Две. — А если честно? — Четыре. — Чернил, ты помнишь, что случается при передозировке любыми средствами? Или тебе снова напомнить?       Перед глазами предстала картина со сгоревшим белобрысым парнем, а еще с альфами и омегами, которые чинно шли в клинику за методоном, который позволял хоть ненадолго прекратить ломку. Все они выглядели, как призраки, покрытые язвами. — Я помню, — серость глаз впилась в ореховый взор, а голос стал подобен стали. — Хорошо, а то я уже было хотел выкачать все дерьмо из твоего организма.       «Кто бы говорил». — злобно усмехнулся в мыслях бета.       Глеб — забавный персонаж. Ему было плевать ровно до тех пор, пока что-то не начинало его раздражать, а под этим можно было понимать все что угодно: простое чихание или как сейчас растирание шеи. К тому же этот молодой человек слишком сильно пекся о омежьих закидонах, которыми, увы, он тоже страдал. Общий головняк, так сказать — давал некоторое снисхождение, хоть не особо сильное. Но три дня отдыха от всего этого дерьма — точно.       Когда-то Валентин думал, что у руля всей этой шайки стоит какой-нибудь рослый мужик-альфа с желанием заработать побольше денег. Но он оказался неправ, что было к лучшему. Ведь разделить общую ненависть намного приятнее с таким же отщепенцем, как ты нежели с сильным мира сего. Да и сам Глеб был крайне горд собой, ведь именно он вырастил и обучил его.       Два сапога пара, что искренне наслаждалась возможностью покалечить жизни людей. Единственное различие было в наличие истинного, который периодически мелькал перед глазами Валентина, стоило ему слегка прикрыть глаза.       Таймер на часах прозвонил — партия готова. Сушка — фасовка — ящики — всем этим займется завтра-сегодня Глеб после работы. Теплая тачка и дорога домой — погрузила в беспокойный сон.       Белое поле с алыми цветами опиата манила своим дурманом, который уже растекался по венам. Глубокий вздох — колкая сладость обволокла язык. Чужие жилистые руки коснулись нежной шеи, оставляя на ней темные пятна. Мерзкий кайф влажным следом прошелся по коже, которая предательски покрылась мурашками. Легкое тело вовсе перестало слушаться и теперь утопало в бестелесных объятиях ненавистного человека. Шлейф кипариса медленно заползал в изнеженный грубостью разум.       Падение вниз не воспринималось чем-то ужасным, скорее наоборот оно дарило долгожданную свободу. Чужие касания блуждали по коже, доводя каждый нерв до предела наслаждения. Легкий толчок в грудь заставил бестелесного отстраниться. Дуновение дурмана перевернуло мир местами.       Потухшие, как у блаженного глаза с наслаждением смотрели на изящную фигуру. Тонкие пальцы блуждали по коже, поднимаясь выше, к жилистой шее. Мелкие коготки оцарапали покров, впиваясь мертвой хваткой. По телу пробежали мурашки от пьянящего ощущения биения пульса.       Мягкая плоть податливо впустила в себя, обнажая алую кровь. Тепло-темная жизнь багряными пятнами расцветала на пальцах, разнося низменное наслаждение с липкой похотью. Чернила лились по бедрам смешиваясь с ядовито-кровавой жидкостью. С чужих губ слетел томный стон, прокатывающийся от загривка до копчика. Наслаждение стрельнуло в позвонок, а внутренний жар растекался по коже волнами.       Алые руки мучительно медленно ползли вверх, оставляя красные полосы на бледнеющей коже. Легкий толчок приподнял таз. Липкость растекалась по жилистым пальцами. Низость организма требовала ощутить заполненность. — И чего ты ждешь? — до безумия знакомый голос, но не принадлежащий человеку внизу.       Легкий толчок впился в плечо, пока сознание все еще хваталось за дурман металла и кипариса. — Поднимай свою задницу, — по лицу слегка похлопали. — Да… — слишком пошло выдохнул Валентин, распахивая глаза цвета громового неба.       Хитрый прищур и коварная улыбка с выступающими клыками смотрели на все еще пребывающего в своих грезах парня. Пальцы Валентина впились в глаза, протирая их, чтобы зрение наконец-то приобрело ясность, а разум проснулся. Мелкие звезды смешались с темнотой и тут же пропали. — Сладко стонешь, — с насмешкой заметил Глеб, а сознание Валентина полностью вернулось в реальность. — Иди нахуй. — С удовольствием, но как только ты покинешь машину. Все давай пиздуй.       Знакомая улица и остановка виднелись за окном. Часы показывали около пяти утра, но ранний рассвет даже не думал касаться темного неба. Короткое: спасибо — холод принял с распростертыми объятиями.       Голова гудела из-за легкого дрема. Яркие образы и чувство грубой близости растекалось по телу, как те алые полосы по коже знакомого незнакомца. Кипарис пошло заполз в разум, пока нежные пальцы касались растекающихся чернил. Внутри Валентина все сжалось от накатившего возбуждения, которое уже просочилось сквозь ткань.       Ключ — дверь. Дом встретил тишиной, которая здесь всегда была до будильников. Сорвав с себя вещи, Валентин влетел в душ. По коже хлестал кипяток, которым парень пытался выжечь эту мерзость из своей груди и с тела. Сучий организм. Гребанный Евгений.