«Пристанище чувств»

      По высоким стенам капеллы вязкостью тени тянутся, устремляясь в сгустки событий, пока пухлые губы перехватывают сдавленную между длиной пальцев сигарету и нерасторопно смакуют фильтр. Табак в свёртке потрескивает горечью, игриво искрами перекликаясь с тающим в воске пламенем и в нём же утопающем, раздаваясь в акустике подобно молитвенному звону.       Дым струится с губ влажным дыханием, смешиваясь с маслянистым ладаном в душащем купаже кружащем по спирали вверх разумом. И душат не только они — высокий стоячий воротник стискивает шею с белой колораткой бескомпромиссным обязательством, когда Кристофер медленно откидывает голову назад, блаженно вдыхая через нос с примесью грозы и табака полумрак.       Вдумчиво в дождевые подтёки на багровом витраже всматривается, в такие же ломаные и поломанные линии на битом стекле, как яркая вспышка по ту сторону от неприступного низменному и покаянного в помыслах разума. Не для себя — других.       Тени рвутся позади, от белой вспышки света разлетаясь на рваные ошмётки, также как и его бледная кожа от кнута. Ведь разум не чист в твёрдом намерении, устремлённом в единый и чёткий силуэт ближнего. И каждый шрам, глубокий и собственноручно с уповающей жадностью нанесённый, напоминает об этом под плотной тканью рясы, вторя витражным узорам по лопаткам и позвонку. Оттенком, особым образом чарующим и окрашенным, впитавшем в себя кровь и греховное олицетворение страсти. Похоти. Красным. — Вновь курите в молитвенном месте, Ваше Высокопреосвященство, — эхом приближается. — Не грех ли?       И Чонин останавливается. В совсем опасной близости на грех соблазняющей, дурманящий ароматом невинности и сладости, раскрытыми бегством под дождём. Передние прядки совсем влажные, а дыхание сбитое и овеянное мороком, когда Кристофера — пороком. — Грех? — в улыбке расплывается в ответ на безобидную фразу в полутонах шутки.       И из безобидного здесь только она. Ведь влияние каждого из них друг на друга выходит за рамки дозволенного, ломает их с треском, стирая границы соприкосновения тел. В мыслях ли?       Ведь на каменный пол сигарета падает, угасая и тлея. Из-за жадности. Когда горячей ладонью об ладонь ведёт, поддевая холодный розарий пропахшими горечью пальцами. Серебряным крестом по приоткрытым юношеским губам — смазывая влагу и царапая у их уголка до алого, красного, похоти.       Припадает. Поцелуем с чувствами обнажёнными и неприкрытыми, со вкусом металла и солоноватости, пока хрупкие запястья цепь серебра сдавливает и в них же впивается.       Колени сгибаются. В слабости, в уступке и в отречённости от праведного пути. — На колени, Чонин, — гортанным стоном приказывает. — И молись. Молись так отчаянно, чтобы грех не коснулся твоей души.       Вера научила послушанию. Безоговорочному, тихому, льстивому. И Чонин опускается так красиво, в румянце на щеках отражая десятки огней.       Возбуждение — упругое, горячее, влажное, — осторожно губами обхватывает, отчего цепь с крестом в яростном наслаждении сильнее в его запястья над головой впивается. Языком с нажимом по длине, читая по выпирающим венам молитву под аккомпанемент беспокойного дыхания, ластится и играется, пока Кристофер кусает до крови пухлые губы и в получаемых ласках растворяется.       И в звучащих в акустике капеллы стонах, среди десятков огней свечей и тающего от греха ладана, всё окрашивается в полутона похоти.       В белое, чёрное, красное.