«Пристанище чувств»

      Тени пляшут вокруг их размытых фигур, в таинственном и немом танце двигаясь по орбите. Центр переплетений — их силуэты, под вуалью дымной проникновенно и неприкрыто смотрящие вглубь. И с каждой новой встречей их взглядов — хрупкие крылья бьются о грудную клетку сильней, ведь мотылькам тесно, так трепещуще пылко под ней. — Ты мой свет, — глухой шёпот в ночи. Спокойствие, мрак и только они.       В сумеречном сгущении солнце утопает в линии горизонта, тлеюще навевая мелодию ритма в груди. Дрожью от самого сердца до кончиков пальцев ведёт по мягкой щеке, ведь Феликс очаровывает, влюбляет в себя и любит, любит так сильно в ответ. И Джисон это знает, мотыльком устремляясь к нему. Словами, руками, губами. Всем своим естеством — с опалёнными крыльями, с любовью и страстью, рождёнными в огне.       И всё же, Феликс больше, чем свет. Он — солнце, всепоглощающее воплощение его. В улыбке, в веснушках, в тёплых во взгляде глазах. И до безумия от его пламени Джисон зависим, сгорая добровольно каждый раз в нём до тла. — Позволь помочь взлететь, — у самого уха, заранее зная ответ.       Миг. И в желании воспарить с давно прогоревшими крыльями, в устремлении к свету, к нему — губы впиваются. Трогают чужие и одновременно родные, соприкасаясь с мягкостью их и растворяя сахарные крупицы здравого рассудка до одинокой пустоты.       Языком пламени об язык — петляя и переплетая в кружевных узорах влажные следы, обращая в пепел горячим дыханием их существа. Феликс с трепетом ведёт по хрупким лопаткам, ловя сдавленный стон на своих губах и в улыбке от него расплываясь. Ведь Джисон так податлив, ведом в предсказуемой неизвестности их совместного будущего, обнажая своё сердце. Себя. Сейчас. Всегда.       Любовь их догорает каждый раз с наступлением рассвета. Но сейчас — власть ночи. Ладонью по его исписанной пеплом груди — и Феликс сжимает в руке сердце. А после — по возбуждённому соску языком, смазывая чернила им, ловя на слух нарастающее эхом дыхание. Такое же рваное, как и крылья их. Мотыльков ли?       Бросает угли вниз, в смятые чувствами простыни тело лишь для того, чтобы через пару мгновений взлететь. Вместе, во взаимном возбуждении и едином порыве, для ориентира — их разгорающийся свет.       Трётся упругим членом о член — через ткань, иначе потом — пепелище. И смотрит сверху вниз, как Джисон, извиваясь, громко скулит. Тишины больше нет, она инородна для них.       Мурашками покрытое тело — в опасную близость к пламени, в страстные касания губ по щекам, в торопливое их тел трение и влажные блики.       Ведь каждый из них друг для друга — огонь и мотыльки.