«Пристанище чувств»

***

      Легенда старая, как само мироздание, глухим шёпотом рассказывает о змеях и крылатых ангелах. О любви, смерти и искушении. Есть змеи — люди с кровью столь ядовитой, что способны влиять на разумы, заполоняя их похотью и развратом. Искусные лжецы, непревзойдённые манипуляторы, выбирающие вместо дёрганья за нити, их с корнем выдирание. И есть ангелы — вольные крылья обрести и презренно упрекающие тех, кто способен только жалко ползти. Не пересекаются их тропы и пути. Однако, вражды не скрыть. Змеи питают странную слабость к тем, кто может взлететь, и от жадности тех соблазняют, чтобы вырвать крылья и отомстить. Чонин из их правящей династии. Его долг — ошмётки крыльев в жертву преподнести во благо и угоду власти. Сынмин — ангел, со стремлением ядовитую скверну истребить. Однако, судьбы пересекаются этих двоих и привязанность, зависимость, презрение и любовь вместе с ненавистью смешиваются в юной крови.

***

      Ты пахнешь ладаном и высотой. Пахнешь холодом ветра над облаками и девственной чистотой — как будто ты ни от мира всего, как будто тебя можно испортить одним лишь прикосновением.              Именно поэтому я тебя и трогаю с таким остервенением. ⠀       Сначала — взглядом. ⠀       Ты не смотришь в ответ, ты так знакомо, с самого детства от всех, до тошноты презираешь. Холод в тебе — неподдельный и настоящий. Не нарочитая гордость, нет, а врождённая святость. Такой, как ты, не должен так опускаться. Не должен был ко мне даже приближаться. Но почему же тогда ты остался?       Почему сидишь на краю окна моих покоев, пряча крылья за хрупкими плечами, будто стыдишься, что они теперь окрашены в мрак? Я ведь предупреждал: змеи созданы из грязного, отвратительного, самого гнилого в естестве человеческом. Старшие говорили тебе: змеи не умеют любить. Мы умеем лишь опутывать, отравлять, проникать под кожу, пока не становится всё равно, кто ты, где ты, и кому ты молишься.       А ты ждал.       Смотрел с надеждой в мои уродливые для всех, но такие красивые для тебя глаза, когда я мягко обвивал твою руку своей и говорил тёплые слова.       Ты так и не понял, почему я ассоциировался с красным. С опасным. Почему мои одежды всегда, с самой первой нашей встречи, были подобны вина концентрату. Ты даже не подозревал о том, что выбор этого оттенка заключался лишь в том, чтобы не замараться. Чтобы твоя кровь не испачкала меня, когда крупицы надежды исчерпают окончательно себя. Не стоило забывать, что находишься в логове змея. Что если умеешь высоко летать, высок также шанс разбиться соизмерно.       Ты смотрел в меня и верил. Даже тогда, когда я повязал тебе любовью глаза. Даже тогда, когда мои пальцы гладили твои крылья, не касаясь — просто ощущая, как ты замираешь от одного лишь моего присутствия и дыхания.       Ты пришёл ко мне, такой светлый, такой гордый, такой… глупо чистый.       Но теперь — в узах. ⠀       Ты на коленях, обнажённый до основания позвоночника. Полностью. Крылья затянуты в кожу ремней, чтобы не расправились. Тонкие золотые перья прилипли к спине, мокрые от пота. Ты больше не способен взлететь. ⠀ — Стыдно для того, кто мог парить в небесах, быть связанным тем, кто прикован к земле.       Но я красив, правда?       Ты шептал это, когда я влажно целовал твои лопатки. Шептал сквозь слёзы, когда мои руки с любовью обвивали тебя, сжимая так, что хрустели суставы. ⠀ — Ты… не такой, — срывается с губ. ⠀       А я улыбаюсь. ⠀       Я именно такой. Я — потомок змей. Я — обман. Я — в виде любви замедленная смерть. Я в своей сущности, с рождения, без выбора гнилой.       И ты всё знал.       Как же мне до тошнотворной боли приятно слышать твой голос, хриплый, сломанный, когда ты срываешься в рыдания. Как прекрасно ты звучишь, когда просишь: — Чонин, отпусти. ⠀       А я лишь ещё крепче сжимаю запястья. ⠀ — Нет. Я бы предпочёл увидеть, как ты страдаешь в моих объятьях.       Ты должен помнить, Сынмин: твои крылья — это мой дар для правящей крови. Но ты сам их сложил. Сам их отдал. И ради чего? Ради обмана, в жертву нашей любви?              Всё твоё тело — мелкая, едва заметная дрожь, от кончиков пальцев до изгибов этих проклятых крыльев, перья которых я по приевшейся привычке обжимаю ладонью так медленно, чтобы тебе больно не было.       Здесь, в этом полумраке, ты не ангел.       Ты пленник.       Связанный за спиной, раскинутый на шелках, с дыханием, сбившимся в горле. Губы — раскраснелись и стёрты от бессмысленных молитв. Крылья подрагивают, когда я провожу по ним пальцами. Крылья — твоя гордость, твоя сущность. Но теперь — мой трофей. ⠀ — Чонин… — срывается с языка, будто исповедь. ⠀       Я улыбаюсь. Приближаюсь. Резко. Наклоняюсь к нежной шее, к ключице. Ощущаю, как ты прижимаешься к моим губам, будто хочешь сказать, что всё это — слишком. Но ты не сопротивляешься. Ты не отстраняешься, когда я касаюсь губами твоей румяной кожи. ⠀       Ты весь подо мной. Вся твоя святость — у низменного отродья в заложниках. Я обхватываю ладонью основание крыла. Ты выгибаешься. ⠀       Молчишь. Ты стискиваешь зубы, но тело всё уже выдало — вся дрожь, всё напряжение, этот тяжёлый, сбивчивый вдох, когда я опускаюсь ниже. ⠀       На животе — алые царапины от ремней и возбуждённый член. ⠀Но ты не молишь о пощаде. Ты здесь.       И ты хочешь.       Ты хочешь того, кого одновременно любишь и ненавидишь. ⠀       Я провожу ладонью по бедру, пальцы скользят выше — скользко. Тепло. Ты уже давно готов. И никогда в своей искренности не сдерживался. ⠀ — Сынмин… — я втягиваю в себя воздух у твоего уха, — Ты ведь сам дал мне свои крылья. Сам пришёл. Сам лёг. Сам дрожишь под моими руками. ⠀       Я развожу твои бёдра. ⠀Ты не мешаешь. ⠀И я вхожу. ⠀       Медленно, с натиском, с одержимостью. С немым и разъедающим до нутра прощанием. В тебе — жар, влажность, судороги, тяжёлое дыхание. Ты, кусая губу, стараешься не закричать, но я чувствую, как крылья подрагивают. Как и ты отпускаешь. ⠀       Моя рука на твоей груди. Сердце — в бешенстве. Ты ещё борешься, но внутри — сломлен. И я вбиваюсь до предела. Раз за разом. ⠀       Твоя спина выгибается. Я тяну за крыло — не сильно, но достаточно, чтобы ты всхлипнул, сжался, а потом взорвался рваным стоном. ⠀ — Чонин… пожалуйста… ⠀ — Пожалуйста что? ⠀ — Не отпускай. ⠀       Я и не отпущу. Не могу. По долгу? Я ведь ничего не чувствую. Я владею тобой, как проклятие, как правитель, как тот, кто с рождения знал, что ты — его. ⠀       И когда ты срываешься, когда твои перья дрожат в судорогах, а тело заливает жар, я наклоняюсь к уху: ⠀ — Видишь? Ты сам выбрал быть связанным. ⠀       Я кончаю в тебя с последним толчком. ⠀ — Ошибаешься.       Ты держишь меня, Чонин, будто всё ещё можешь удержать. Будто, если стиснешь крепче, я не рассыплюсь. Но всё уже давно рушится и обращается в пепел.       Я лежу под тобой, раскинутый, растерзанный, выжженный изнутри до последней света крупицы, и всё равно — смотрю на тебя, лишь бы ты хоть на мгновение понял, каково это быть влюблённым. Этим ломающим чувством окрылённым.       Не с укором. Не с мольбой. С принятием. С любовью. С нашим общим проклятием. — Ты ведь жил всю жизнь с мыслью, что любви не достоин. Что отомстишь и получишь признание среди тех, кто этого не стоит. Что будучи змеем, лишённым крыльев, невозможно взлететь. Но в моих глазах ты был всегда выше и дороже небес.       Моя спина горит — не от твоих ладоней, не от ремней. От зова — древнего, невыносимого: принадлежать тебе даже в муке. — Я тебя люблю.       Всё вокруг слишком красное. Кожа, губы, глаза. Ты — мой катарсис, и я этот путь выбрал сам. — Дарю, — голос дрожит, но не от страха. — Сделай это. Исполни долг. Принеси мои крылья. Они, как и моё сердце, уже давно владения твои.       Ты не двигаешься. Я вижу, как ты задыхаешься, будто последнее слово резануло тебя по плоти. — Но запомни, Чонин... — в слезах задыхаюсь. — Умру от этого не я. А ты. И больно мне только по этой причине.       Ты медлишь. Ты всё ещё пытаешься убедить себя, что не любишь, что я — только миссия. Но руки твои дрожат. Не мои.       И когда ты, со стонами, с хрипами, с болью в собственном сердце, выдираешь мои крылья — в агонии кричишь. Не я.       Ты падаешь вместе со мной.       Всё кончено. Я не молю. Я не проклинаю. Я просто прикасаюсь взглядом в последний раз. А ты, Чонин, сжимая в руках мои окровавленные перья, вдруг понимаешь: Змеи, никогда не знающие любви и выросшие в концентрированной ненависти, умеют любить. И я это доказал не на зло, а вопреки.