«Пристанище чувств»

      Вязко. Липко. Интимно. Масло льнёт по телу с такой нарочитой медлительностью, топя в своём глянце секунды ожидания и тишины, что хочется отчаянно сорваться и окунуться в этот омут неопределённости, обнажаясь не только снаружи, но и изнутри. Нагота сковывает тело стыдом, в свои холодные и колкие тиски, но именно сейчас, в этой стёртой молчанием грани, ярче всего осязается контраст его рук тепла и мягкости. Скажи. Предложи. Не молчи. Нарушь правила приличия и смажь точки соприкосновения в пунктир. Доведи разум до последней трезвой мысли и позволь похоти сполна опьянить. И невысказанность в откровение чувств обрати, которые рождаются в каждой мысли, когда он оказывается вблизи.       Феликс. Неоспоримо хороший массажист. Беспристрастный профессионал, тактично игнорирующий реакции его тела на прикосновения. Но с каждым новым сеансом Минхо всё тяжелее сдерживаться, игнорируя своё сильно выпирающее под хлопковым полотенцем возбуждение. — Расслабьтесь, — голос Феликса у самого уха шепчет.        Пальцы… с такой нежностью и осторожностью ластятся, разминая скованные болью мышцы. Начинает с широких плеч. Дальше. Ниже. Вот только взгляд и полуулыбка, которых Минхо не видит, у него любопытные и хитрые.       Феликсу нравится это напряжение. Игра на острие чувств и ощущений. Нравится испытывать Минхо терпение, с каждой их встречей ломать до обломков его самообладание и слышать в глухоте стонов постыдное откровение. Заходить всё дальше, — шаг за шагом, — и становится ещё смелее.        В воздухе давно уже весит возбуждение. Давно уже взаимное, но скрытое в складках полотенца и одежды. Давно уже забитое в углах этого чёртового кабинета из-за глупой нерешительности, но Феликс специально медлит. Ведь до безумия интересно: сколько ещё Минхо продержится и вытерпит?       Феликс любит манипулировать. Ощущение власти над чужим телом ему льстит. Ладонью по каждому позвонку скользит — почти лениво, — разминая узлы напряжённых мышц. Его член уже выпирает и стоит. Будь Минхо на спине, а не животе… — Здесь болит? — Феликс спокоен и наивен в голосе, надавливая специально сильнее, когда в мыслях только: «Ну же, больше не медли, скорее сорвись».       Минхо задерживает дыхание. Оно застревает в глотке, выжигая по всему телу волны пламени. — Да… — выдыхает он, и голос его больше похож на скулёж и хрип.         Феликса это лишь больше забавляет. Очевидность происходящего столь прозрачна, но Минхо в своём румянце на щеках, шее и плечах до тла сгорает, в туманности этого смрада продолжая петлять.        Им обоим знакомо это предательское тепло, этот нарастающий пульс под кожей и его биение звоном в ушах. Знают, как кровь приливает, как сладко-мучительно напрягаются мышцы низа живота, как пальцы вцепляются в край массажного стола, когда другие по ароматному маслу скользят.         И Феликс продолжает.         Масло растекается дальше по спине, по пояснице, скользит вниз, к крестцу. Феликс чувствует, как Минхо замирает, как их игра подходит к логическому концу.   — Нравится? — спрашивает он, нарочито спокойно, но пальцы его не останавливаются.          Молчание. Разорванное в клочья стонами дыхание. И тусклые проблески осознания. Феликс медленно в ухмылке расплывается, ведь Минхо наконец-то начинает догадываться. Не торопит и не говорит прямо, смакует его реакции и наслаждается.       Пальцы скользят ниже, — по прикрытыми лишь маленьким и жалким полотенцем ягодницам, — к массивным бёдрам. Излюбленное место, давно уже в фантазиях расцелованное и искусанное до багровых засосов. Сжимает, оттягивает, ласкает, давит на истончившуюся грань, отделяющую их тела от жаркого слияния. Бархатные покровы блестят от масла и выделяемой смазки.  — Феликс… — Минхо обрывает себя, когда пальцы того по направлению к члену скользят. — Да? — Феликс наклоняется ближе, его дыхание обжигает мочку, едва её не задевая губами. Вот бы зубами…        Молчание.         Только стук дождя за окном и прерывистое дыхание, которое плавится в воске догорающего свеч пламени.        Феликс чувствует, как под его ладонью напрягаются бедра Минхо, как его тело непроизвольно подается вперёд, ища с неконтролируемым голодом большего контакта.    — Продолжим, — шепчет Феликс, проводя пальцами вверх по внутренней стороне бедра целенаправленно.         Минхо вздрагивает, его пальцы впиваются в ткань массажного стола.   — Феликс… — его голос дрожит, в нём уже не скрываемая мольба.       Он наслаждается этой властью, этим мгновением, когда Минхо полностью и безвозвратно в его руках.         И когда его пальцы влажной головки касаются, Минхо резко оборачивается, хватая Феликса за запястье.         Глаза тёмные, горящие.   — Ты… специально, — это не вопрос, а констатация.         Феликс замирает, но ухмылка не сходит с его лица.   — Да.       Тишина.         И Минхо резко тянет его к себе, впиваясь губами. Поцелуй выходит по истине жарким. Горячие языки влажно петляют, когда они друг друга с особым рвением раздевают. Феликс быстрее справляется, минуя одно лишь полотенце и даруя свои откровенные касания. Ведь Минхо их так непозволительно долго жаждал.