Обретая себя

«Любовь — это дикий зверь.

Она вынюхивает тебя, она ищет тебя,

Гнездится в расколотом сердце

И выходит на охоту с поцелуем и при свечах.

Жадно присасывается к твоим губам,

Пробирается через рёбра,

Позволяет упасть мягко, как снег.

Сначала становится горячо,

Потом холодно,

В конце это причиняет боль.»

Rammstein — Amour

С тяжёлым сердцем Кастиэль всё же покинул Дина и направился на Вечерню, оставив того в одиночестве с его мрачными мыслями. После службы и ужина, на котором, к его удивлению, Дин так и не появился, Кастиэль решил зайти к нему в келью, чтобы узнать причину отсутствия. Однако не дойдя до нужной двери, его окликнул Бальтазар. — Кас, нам нужно поговорить, — настойчиво произнёс тот, голос его звучал твёрдо. — Я немного занят, Бальт. Это срочно? — спросил он, явно желая поскорее закончить разговор. — Ты идёшь к нему, да? Эти слова заставили Кастиэля резко остановиться и обернуться. Он встретил взгляд друга — пристальный, изучающий, словно тот видел его насквозь. — О чём ты говоришь? — серьёзно спросил он, хотя в глубине души уже знал, к чему клонит Бальтазар. — Не прикидывайся, будто не понимаешь, — Бальтазар скрестил руки на груди, его взгляд стал жёстче. — Нам нужно поговорить. И прямо сейчас, брат Кастиил. Такое обращение от Бальтазара Кастиэль слышал редко, и оно никогда не предвещало ничего хорошего. Сдержав вздох, он нехотя кивнул: — Ладно. Пошли. Они скрылись в келье Каса. Бальтазар закрыл дверь на ключ и медленно прошёл внутрь. Кастиэль уже сидел на кровати, напряжённый и хмурый. — Sancta Maria, Mater Dei, ignosce mihi…— тихо начал Бальтазар, проведя рукой по лицу, словно собираясь с мыслями. Затем монах резко обернулся: — Какого чёрта ты творишь, Кастиэль? — спросил он с упрёком, но в голосе слышалось больше боли, чем злости. — Ты поддался греху. Чем ты думал? И где? В святом месте! — Бальт… — попытался было ответить Кастиэль, но Бальтазар перебил его. — Это так ты приглядываешь за новеньким? — в его голосе зазвучали нотки раздражения, смешанные с осуждением. — Бальтазар! — зло процедил Кастиэль, поднимаясь с кровати. — Прекрати! Я и без тебя знаю, что согрешил! Ты думаешь, мне это нравится? — в его голосе прозвучало отчаяние. — Судя по тому, как ты его целовал, тебе это очень даже нравится, — резко бросил Бальтазар, его глаза блестели от негодования. Эти слова будто пронзили Кастиэля насквозь. Он замер, тяжело сглотнув, и опустил голову, словно ощутив всю тяжесть собственного греха. Бальтазар, видя, как друг ломается прямо перед ним, сменил тон. Теперь его голос звучал тише, почти мягче: — Кас, как ты мог допустить такую слабость? Кастиэль молчал, его плечи казались будто каменными. Он выглядел сломленным. Но Бальтазар не собирался давить. Он понимал: криками эту проблему не решить. — Я… я сам не понимаю, как это произошло, — наконец выдохнул Кастиэль. В его голосе звучала горечь, слова давались с трудом. — Всё случилось так быстро, Бальт, что я даже не успел осознать… А потом, там, в Мититце… стало только хуже. — Ты ездил с ним на богослужение в Мититце? Зачем ты его взял с собой? — выпалил Бальтазар, едва сдерживая нахлынувшие эмоции. — Настоятель сказал, чтобы я взял его, — тихо ответил Кастиэль, стараясь звучать спокойно. — Но я даже представить не мог, что всё обернётся так. Я… я теряю здравый смысл, когда он рядом. Понимаешь? Он как алкоголь — пьянит разум. На лице Бальтазара мелькнуло выражение отвращения. — Прекрати, Кастиэль. Ты не вправе так говорить, — устало проговорил он, проводя рукой по волосам. Он сел на кровать и, тяжело вздохнув, продолжил: — Надеюсь, никто не видел вас во дворе. Если кто-то заметил… У тебя будут серьёзные проблемы. Просто в голове не укладывается… — он замолчал, обдумывая свои слова. Кастиэль сел на стул и уставился в тёмную гладь за окном, словно пытаясь найти ответы там, где их не было. — Получается, ты так и не смог избавиться от своей сущности, — вдруг сказал Бальтазар, нарушая молчание. Кастиэль поднял на него вопросительный взгляд. — Я думал, жизнь в монастыре, посвящённая Богу, в конце концов избавит тебя от этих… порочных мыслей о твоей ориентации, — пояснил Бальтазар, тщательно подбирая слова. Кастиэль нахмурился. — Дело даже не в этом, — начал он, медленно подбирая каждое слово. — Я прожил среди мужчин столько лет и никогда моё сердце не допускало подобного по отношению к монахам. Я просто… не думал об этом. В конце концов, я и вовсе забыл. Но Дин… — его голос дрогнул. — Он одним своим присутствием разрушил все стены, которыми я ограждал свою хрупкую веру… и надежду на спасение. Он опустил взгляд, словно боясь встретиться с осуждением Бальтазара. — Сначала я думал, что Господь послал мне испытание. Проверку. Но чем больше я нахожусь рядом с ним, тем яснее понимаю: тело берёт верх над разумом, предавая меня каждый раз, когда я вижу его… — с грустью закончил он. Бальтазар внимательно смотрел на друга, пока тот говорил. — А Дин? Он что, тоже… неровно дышит к тебе? — осторожно спросил он. Кастиэль вздохнул. — Не знаю… всё слишком сложно. Он… он первый поцеловал меня. Но был пьян, — признался Кас. — Он никак не обозначил свои чувства. — Что?! — Бальтазар резко вскочил с кровати. — Ты издеваешься? Да вы зашли слишком далеко! — выкрикнул он. — Это выходит за все границы! Нужно сообщить настоятелю. Дина должны выгнать отсюда немедленно! А ты… — его голос стал резким, почти угрожающим. — Ты должен понести наказание и раскаяться. Если ты всё ещё верен Господу, ты знаешь, что делать. — Нет! — Кастиэль вскочил со стула, его голос дрожал. — Прошу, Бальт, не говори ничего настоятелю. Я… я всё исправлю. Только молчи. Дина нельзя выгонять. — Почему это? — холодно спросил Бальтазар, в его взгляде читалось отвращение. — Просто поверь мне! Прошу… — голос Кастиэля звучал умоляюще. — Ты в своём уме? Этот парень запудрил тебе мозги! Ты себя слышишь? — вскричал Бальтазар. — Бальт, я всё объясню. Только, прошу, не делай поспешных выводов! — взмолился Кастиэль. — Сумасшедший дом… — выдохнул Бальтазар, тяжело опускаясь обратно на кровать. Он закрыл глаза и провёл рукой по лицу, словно собираясь с мыслями. Через несколько мгновений он заговорил вновь, уже спокойнее: — Знаешь, Кас, несмотря на твою безграничную веру в Господа, я всегда догадывался, что это не твой путь. Ты пытался доказать обратное, но… я не хочу осуждать тебя сейчас. Просто… я не удивлён. Зол, да. Но не удивлён. Кастиэль ошарашенно смотрел на друга. Он всегда подозревал? Всегда сомневался в нём? Увидев смешанные эмоции на лице Кастиэля, Бальтазар продолжил: — Я не говорю, что любовь — это плохо. Но такая, как у вас… Пойми, это сначала горячо, потом холодно, а в конце это причиняет боль. Сильную, всепоглощающую боль. Подумай, Кас. Стоит ли это всего того, что ты сейчас ставишь на кон? Слова Бальтазара больно отозвались в сердце Кастиэля. В чём-то он был прав. Но как избавиться от чувств? Как прогнать их, словно непрошеного гостя, который укоренился в самом сердце? И главное — как объяснить всё Дину? — Бальт… спасибо. Но я не думаю, что нашим чувствам суждено жить, — тихо сказал Кастиэль, будто боясь собственных слов. — Я постараюсь не усугубить ситуацию. Когда Дин уедет, а он уедет… всё встанет на свои места. Всё, кроме меня, — добавил он с горечью, опустив взгляд. — Просто постарайся не наделать ещё больших глупостей, Кас, — сказал Бальтазар с усталой, но искренней заботой. Он посмотрел на друга, затем поднялся с места. Через минуту Бальтазар покинул келью, оставив Кастиэля один на один с его мыслями и терзаниями. «А вдруг Бальтазар всё же расскажет настоятелю?» Эта мысль застряла в голове, порождая новые страхи. Как это отразится на их дружбе? Возможно ли будет восстановить доверие? Как он мог довести всё до такого? Где-то в своей келье сейчас лежал Дин, ничего не подозревая о том, какая буря бушует в душе монаха. Понимает ли он, к чему это всё идёт? Осознаёт ли, что так продолжаться не может? И готов ли согласиться с тем, что их чувства нужно оставить в прошлом ради их общего блага? Засыпая, Кастиэль молился с удвоенным рвением, прося помощи у Господа. Его слова были искренними, но в глубине сознания он понимал: всё произошедшее — не испытание свыше, а плод его собственных выборов. Тишина ночи стала его единственным собеседником, но вместо облегчения она приносила лишь тяжёлую, давящую пустоту.

***

Уже некоторое время Дин просыпался, как по будильнику. На удивление, он начал привыкать к строгому распорядку монастырской жизни. Завтрак проходил мимо него, как и утренние мессы, которые он старался не пропускать. Дин убеждал себя, что его рвение — это просто способ доказать свою стойкость и значимость под насмешливым взглядом приора. Но в глубине души он знал: настоящая причина заключалась в желании показать Касу, что он способен меняться, что он не такой уж плохой. За последние дни их встречи стали редкостью. Иногда Дину казалось, что Кастиэль его избегает. Холодный, словно лёд, взгляд монаха вернулся, и это было даже не самое болезненное. Хуже всего было равнодушие, читавшееся на его лице. Оно напоминало пустую, чистую страницу — строгую и непроницаемую. Такое поведение Каса не давало ответов, только порождало новые вопросы. И один из них терзал больше всего: возможно, монах не разделяет его чувств. «А как же тот поцелуй тогда? В чём был его смысл?» — снова и снова задавал себе этот вопрос Дин. Но действительно ли он сам понимает свои чувства? Что именно он испытывает? Заинтересованность? Безусловно. Желание проводить время вместе? Несомненно. Но это всего лишь симпатия? Или же он боится признать что-то большее? Как бы там ни было, Дин чувствовал себя ужасно. Словно снова оказался наказан за какую-то неведомую провинность. Он постоянно терзался вопросами: что он сделал не так? Почему вообще полез к этому Касу? Ведь можно было оставить всё как есть, просто общаться. Вместо этого он лишь усложнил ситуацию, а может, даже испортил жизнь человеку, не подумав о том, как тому теперь с этим жить. На работе сосредоточиться было невозможно. Всё происходящее вокруг он воспринимал отстранённо, механически выполняя поручения. Слова коллег и команды проходили мимо его ушей. Единственное, что он запомнил из разговора с бригадиром, — это то, что работы на стройке приостановили, а резка камня временно прекращается. Сначала он не придал этому значения, но потом задумался: что останется ему, если стройка закончится? Куда его направят дальше? Спросить об этом у Каса он не успел. Монах был вечно занят. Обращаться к другим Дин не хотел — чувствовал себя неловко. Да и было очевидно, что его до сих пор не приняли в полной мере. При этом братья даже не знали всей его истории. А вот Кас… Кас понял его. Принял. Несмотря на всё. Но, видимо, даже его терпение имеет предел. После работы Дин устало поплёлся в свою келью. Впереди был долгожданный часовой отдых, а затем обед. Но ни того, ни другого он не ждал так сильно, как встречи с Касом в библиотеке. Он ловил себя на мысли, что больше всего хочет слушать его наставления, его проповеди. Не потому, что они были настолько важны или интересны, а из-за того, как говорил Кас. Из-за его голоса, манеры, из-за его самого. Вернувшись в келью, Дин расстегнул тугой ремень. С глухим стуком он упал на пол, звонко ударившись розарием. Переступив через него, Дин тяжело опустился на кровать и потёр переносицу, чувствуя, как нарастает усталость. Почти месяц прошёл с тех пор, как он оказался здесь, но чувство неизвестности, одиночества и ненужности не отпускало. Как же ему сейчас не хватало мамы. Она бы знала, как его поддержать. Или Лизы с её озорным смехом и шоколадными глазами. Где она сейчас? Скучает ли она по нему? Помнит ли, что они значили друг для друга? Дин невольно почувствовал укол вины. Иногда ему казалось, что он совсем о ней не думает. Будто между ними ничего и не было. Хотя, если быть честным, их отношения действительно были несерьёзными. «Подруга для вечеров, ночей» — это определение больше подходило Лизе, чем «девушка». Они так и не успели стать по-настоящему душевно близки. Его размышления прервал тихий стук в дверь. Недовольно вздохнув, Дин нехотя поднялся и открыл. На пороге стоял Кас. Его взгляд беспокойно скользил из стороны в сторону, но лицо оставалось безэмоциональным, как всегда. — Здравствуй, Дин, — тихо произнёс он. — Привет… — Дин замялся, явно удивлённый этим визитом. После нескольких дней холодного игнорирования Кас сам пришёл к нему. Это могло означать только одно — что-то произошло. — Можно войти? — спокойно спросил монах, бросив взгляд на комнату. — Да, конечно, — ответил Дин, возвращаясь к кровати. Он сел, слушая, как за спиной Кас закрывает дверь и его шаги неспешно приближаются. Кастиэль молча прошёл вглубь комнаты, избегая смотреть на Дина. Его взгляд задержался на ремне, брошенном на полу. Он аккуратно поднял его, сложил и повесил на спинку кровати. Встав напротив Дина, Кас глубоко вдохнул, словно пытаясь собраться с мыслями. — Если ты не против, я хотел бы позаниматься с тобой здесь, — наконец произнёс он. Дин поднял брови и посмотрел на монаха из-под лба, пытаясь уловить скрытый смысл его слов. — Эээ… А как же библиотека? — протянул он, всё ещё не веря в происходящее. — Сегодня там собрались братья, чтобы обсудить духовность и образ жизни Святой Терезы Иисуса и Святого Иоанна Креста, — задумчиво ответил Кас, будто невзначай предлагая альтернативу. — Если хочешь, мы можем присоединиться к ним. Его голос звучал ровно и спокойно, но в нём всё же ощущалось лёгкое напряжение. Казалось, он ждал ответа Дина, но в глубине души уже знал, что хочет остаться. Последние дни, пока он сознательно держался на расстоянии, Кас понял, насколько скучает по Дину. Постоянная борьба с этими мыслями выматывала его. Он надеялся, что проведённое вместе время поможет укротить бурю эмоций, которая бушевала в его душе. — Если честно, — начал Дин, чуть понизив голос, — я бы предпочёл позаниматься здесь. Ты же знаешь, мне всё ещё не по себе находиться рядом с остальными… — Понимаю, Дин, — ответил Кас, слегка прикусив губу. — Но ты тоже постарайся понять. Главный устав кармелитов — это духовное единство. Мы здесь как семья и не можем избегать друг друга. — Тебе проще говорить, — буркнул Дин, слегка смутившись. — Ты с ними живёшь уже сколько лет. А я только начал. Мне трудно воспринимать этих людей даже как просто хороших знакомых, не говоря уже о семье. Кас немного смягчился, его лицо стало задумчивым. — Не помню, чтобы у меня были такие мысли, когда я только приехал сюда, — тихо сказал он. — Видимо, я был готов к этому с самого начала. Он слегка улыбнулся, и Дин уловил эту мимолётную улыбку. Он машинально зафиксировал её в памяти, чтобы потом снова и снова прокручивать этот образ в голове. Лёд между ними начал таять, и Дин почувствовал облегчение. «Кас вернулся», — подумал он, и его плечи немного расслабились. — Ну так что? Посвятим немного времени Богу? — мягко спросил Кас. — Да, давай, — ответил Дин, кивая. Кас подошёл к столу и достал небольшую книгу в мягком зелёном переплёте. — Во-первых, — начал Кас, поворачиваясь к Дину, — хочу похвалить тебя за то, что ты стал чаще приходить на богослужения. Мне приятно видеть, что ты не избегаешь нас и молитв. Но если ты решил начать вливаться в нашу рутину, неплохо было бы выучить пару фраз на латыни. Это поможет тебе активнее участвовать в мессах и лучше понимать порядок службы. Он поднял книгу и указал на неё: — Это бревиарий. В нём собраны основные псалмы, песнопения и небольшие отрывки для умственной молитвы. Эта книга ничья — в ней есть несколько пометок и закладок, так что можешь взять её и учиться. Дин кивнул, не сводя глаз с монаха. Кас, поймав его взгляд, продолжил: — В начале каждого богослужения, когда мы собираемся в часовне, приор первым произносит слова: Domine, labia mea aperies. Это переводится как: «Господи, открой мои уста». Мы просим Бога помочь нам открыть уста для молитвы, чтобы достойно Его восхвалить. Он сделал паузу, словно проверяя, слушает ли его Дин. — В ответ монахи произносят: Et os meum annuntiabit laudem. Это значит: «И уста мои возвестят хвалу Тебе». Так мы подтверждаем свою готовность молиться и прославлять Господа. Голос Каса звучал с энтузиазмом, будто он читал любимый отрывок из Священного Писания. Дин слушал внимательно, но нахмурился, пытаясь уложить в голове поток новой информации. Он покачал головой и, слегка смущённый, пробормотал: — Это же совсем другой язык, да? Вы его тоже учите? — Да, это латынь. Все службы проводятся на латыни, как написано в священных текстах. У нас преподают этот язык. Он довольно сложный, но интересный. Для начала тебе нужно выучить несколько ключевых фраз, чтобы… — Кас задумался, подбирая слова, — чтобы язык привык. — Понял, — протянул Дин, а затем добавил с усмешкой: — То есть ничего не понял. Кас слегка склонил голову, внимательно глядя на него, будто оценивая. Затем он протянул Дину книгу, открыв её на странице с аккуратными рукописными пометками, поясняющими произношение и значение фраз. — А вот так уже лучше, — усмехнулся Дин, принимая книгу. Он начал рассматривать текст, чувствуя, как спокойный голос Каса и его уверенное присутствие помогали ему почувствовать себя увереннее. — Давай попробуем начать с той фразы в начале молитвы. Попробуй повторить за мной: Et os meum annuntiabit laudem, — с энтузиазмом предложил Кас, произнося слова медленно и чётко. Дин мельком улыбнулся, будто это было для него чем-то необычным. Он осторожно произнёс: — Et os mem annu…niabit laudem? — Очень близко! — обрадовался Кас. — Только правильно будет annuntiabit. Посмотри в бревиарии и попробуй ещё раз. Дин уткнулся в книгу, пробежал глазами строчку, собрался с мыслями и повторил, теперь с большей уверенностью: — Et os meum annuntiabit laudem. Его голос прозвучал чётко и неожиданно проникновенно. Он сам удивился своему акценту, слегка улыбнувшись. — Отлично, Дин! У тебя хорошо получается, — одобрительно сказал Кас. Сделав шаг вперёд, он сел рядом с ним. Дин проводил монаха взглядом, отмечая, как на его лице отразилась радость. Кас выглядел сосредоточенным, вдохновлённым, и это непривычное для него оживление нравилось Дину. Он понял, как сильно скучал по такому взаимодействию. Для него Кас был словно солнце в этом монастыре — источник тепла и света, приносящий умиротворение и добрые эмоции. Кас, слегка наклонившись к книге, указал на следующую строчку: — Теперь давай попробуем это. Когда приор говорит: Deus in adjutorium meum intende — «Боже, приди мне на помощь», — монахи отвечают: Domine ad adjuvandum me festina — «Господи, поспеши мне на помощь». Эта фраза выражает нашу надежду на Божью помощь и желание быть услышанными. Дин снова перевёл взгляд на страницу, быстро вчитался и, не раздумывая, произнёс: — Domine ad adjuvandum me festina. Его голос прозвучал проникновенно, почти молитвенно. Он инстинктивно поднял глаза на Каса. Голубые глаза монаха смотрели на него с неподдельным восхищением, словно он видел в Дине что-то невероятно ценное. — Из твоих уст латынь звучит, как родной язык, — тихо произнёс Кас, его голос звучал мягко и нежно. — Мне нравится, как ты говоришь. — А мне нравится, как говоришь ты, — неожиданно вырвалось у Дина. Почувствовав, как тепло разливается по щекам, он поспешно уткнулся в книгу, избегая взгляда Каса. Монах замер на мгновение, словно обдумывая услышанное. Затем он глубоко вдохнул, немного отведя взгляд, и спокойно продолжил, возвращаясь к своему объяснению: — Эти фразы помогают подготовиться к молитве, создать атмосферу покаяния, благодарности и просьбы о Божьей помощи. Это основа, которую должен знать каждый монах. А теперь предлагаю изучить Gloria Patri. — А это что? — с интересом спросил Дин, вновь глядя в текст, стараясь найти незнакомые слова. — Gloria Patri — древняя христианская молитва, прославляющая Святую Троицу. Её текст звучит так: Gloria Patri et Filio et Spiritui Sancto, sicut erat in principio et nunc et semper et in saecula saeculorum. Amen. В переводе: «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, как было в начале, сейчас и всегда, и во веки веков. Аминь». Кас говорил вдохновенно, его взгляд был прикован к Дину: — Это короткое, но глубокое воздаяние хвалы Богу. Она заключает в себе учение о Троице — Отце, Сыне и Святом Духе — и выражает веру в неизменность Бога от сотворения мира до бесконечности. Дин молча обдумывал услышанное, его губы чуть приоткрылись, а потом он удивлённо выдохнул: — Ого. Кас улыбнулся, видя неподдельный интерес в глазах Дина. Его лицо стало мягче, в голосе зазвучали добрые нотки. — Да, давай я покажу тебе, — предложил монах, открывая книгу и листая страницы в поисках нужного места. Он остановился, аккуратно указав пальцем: — Вот она. Попробуешь? Дин кивнул. Ему начинало нравиться говорить на латыни. Это казалось единственным, что у него действительно хорошо получается в этом месте. Он тихо радовался про себя этому ощущению — и реакции Каса, который, казалось, был по-настоящему впечатлён. — Gloria Patri et Filio et Spiritui Sancto, sicut erat in principio et nunc et semper et in saecula saeculorum. Amen, — медленно произнёс Дин, не сделав ни одной ошибки. Его голос звучал ясно, с осторожной, но искренней уверенностью. Келью накрыла тишина. Дин поднял глаза на монаха, ожидая его реакции. Лицо Каса выражало лёгкое удивление, но его глаза светились, отражая целую бурю эмоций. — Дин… это… — Кас на мгновение запнулся, подбирая слова. — Это… необычно. Слышать такие слова из твоих уст… Его голос стал тихим, почти шёпотом. Кас поднял глаза, пытаясь встретить взгляд Дина, и вдруг почувствовал, как его затягивает это море зелени, будто течение уносит вдаль. Неосознанно он начал склоняться ближе, забывая обо всём остальном. Дин, словно подхватив настроение Каса, тоже не мог отвести от него глаз. Его дыхание замерло, как и слова, которые так и не сорвались с губ. Он не понимал, что происходит, но ощущал, как его неодолимо тянет к монаху. В этой тихой, почти священной тишине он почувствовал, как тонет в этих глубоких, спокойных глазах, будто озёрная гладь захватила его в свои воды. И он осознал, что не хочет больше удерживаться. Когда горячая ладонь мягко легла на его подбородок, Дин, словно подчиняясь какому-то древнему инстинкту, потянулся вперёд. Кас замер лишь на мгновение, а затем его губы ответили, мягкие и осторожные. Напряжение между ними испарилось, словно растаяло в воздухе. Поцелуй был неожиданным, ошеломляющим, наполняя их долгожданным, но всё ещё запретным удовольствием. Их губы соприкасались, сталкивались неловко, будто разрушая все преграды, и это было приглашение, от которого никто из них не смог отказаться. Свободные руки Дина потянулись сами собой, скользя по изгибам спины монаха, прижимая его ближе. Пальцы сначала неловко, а затем увереннее касались грубой ткани рясы, жадно ищущие теплоту кожи. В ответ Кас чуть приоткрыл рот, позволяя своему горячему языку коснуться губ Дина, исследуя их с нетерпением и осторожной страстью. Поцелуй был трепетным, но в то же время наполненным жгучим желанием. Каждый миг — напряжение, каждый вздох — соединение двух душ. Дин, теряя дыхание, отвечал с той же страстью, углубляя поцелуй. Когда язык Каса легко скользнул вдоль его губ, вызвав едва слышный стон, Дин замер. Волна электрического тепла пробежала по его телу, оставляя за собой трепет. Этот стон, столь новый и непривычный, отрезвил монаха. Он резко отстранился, тяжело дыша, отвёл взгляд, словно не смел смотреть Дину в глаза. — Дин, прости… мне не стоило, — голос Каса дрожал, будто он сам себя укорял. Его взгляд упрямо был прикован к полу. — Всё хорошо, Кас, — тут же произнёс Дин, торопливо, почти умоляюще. — Я тоже этого хотел. Кас медленно поднял голову, его глаза выражали сомнение и недоверие, как будто он не верил в услышанное. — Прошу, не кори себя за это, — с мольбой добавил Винчестер, его голос слегка дрогнул. Монах задумался. Его взгляд был рассеянным, словно он искал ответы где-то далеко. — Не думаю, что смогу смириться со своими чувствами… — выдохнул он, едва слышно. — Я не могу не думать о тебе. Эти слова повисли в воздухе, заполняя келью болезненной тишиной. Они звучали как признание — тяжёлое, неизбежное, врывающееся в реальность. Дин почувствовал, как сердце сжалось, но он не мог позволить этому быть концом. — Кас, — тихо начал он, ломая каждое слово. — Я знаю, что поступаю эгоистично… Мне не следовало искушать тебя. Я стыжусь этого. Но я хочу, чтобы ты знал — я не жалею. Я поцеловал тебя осознанно, потому что хотел. После этих слов он резко поднялся с места и подошёл к окну. За стеклом тянулась холодная, неподвижная тьма вечера. Дин стоял, глядя в пустоту, с тяжестью на сердце. Почему всё должно быть так сложно? Они были словно два мира, созданные для того, чтобы никогда не пересекаться. За его спиной раздались тихие шаги. Дин замер, ожидая услышать, как Кас уйдёт. Но вместо звука закрывающейся двери он почувствовал, как его плечи мягко накрыли тёплые руки монаха. Кастиэль приблизился, склоняя голову, позволяя подбородку удобно устроиться на его плече. — Кас… — прошептал Дин, не оборачиваясь, но его голос звучал почти умоляюще. Монах ничего не ответил, его дыхание было тёплым, скользило по коже Винчестера. Затем лёгкий, почти невесомый поцелуй коснулся его шеи. Дин вздрогнул и в тот же миг повернулся, обняв Каса, не сдержавшись. Их взгляды встретились. В голубых глазах монаха отражалась вся боль, нежность и борьба, а в зелёных — мольба, которая была понятна только им двоим. Кас понял. Его губы вновь коснулись губ Дина, но на этот раз настойчиво, словно намереваясь остаться там навсегда. Дин закрыл глаза, обращаясь ко всем высшим силам, чтобы этот момент длился вечно.