Обретая себя

«Тоска прячется,

Как насекомое.

Во сне ты не замечаешь,

Как оно жалит тебя.

К счастью я растворяюсь.

Палец скользит к Мексике,

Однако тонет в океане.

Тоска так безжалостна.»

Rammstein — Sehnsucht

Габриэль лениво раскинулся на диване, уставившись в экран телефона. По комнате растекались мягкие тени наступающих сумерек: вечер медленно окутывал город, окрашивая его в тёплые золотистые и розовые тона. Сквозь полуоткрытые шторы солнечные лучи скользили по полу, будто прощаясь перед уходом за горизонт. Он выглядел расслабленным — но лишь на первый взгляд. Внутри него копилась усталость: не физическая, а глубокая, едкая, от самой жизни, которая стала тягучей и неудобной. Последние дни напоминали не привычный ритм, а замедленный фильм. Каждое движение давалось ему с трудом, каждая мелочь, которую раньше он делал автоматически, теперь отнимала силы, словно он нёс невидимую тяжесть. Без медсестёр, без привычной поддержки всё шло куда сложнее. Сегодняшний день выбил его из колеи особенно сильно. С раннего утра Гейб готовился к заседанию суда, с трудом собрался и вызвал такси. Формально он не волновался — правда и закон были на его стороне, — но что-то всё равно грызло его изнутри, заставляя периодически смотреть в пустоту отрешённым взглядом. Или не «что-то»… а «кто-то». Сидя в зале суда, он отвечал спокойно и сдержанно, говорил правду — иначе он просто не умел. Но мысли постоянно сбивались, вновь и вновь возвращаясь к фигуре того самого парня, обвиняемого, который сидел за решёткой и упорно избегал встречаться с ним взглядом. Гейб тщетно пытался разглядеть его. Худой, осунувшийся, он словно растворялся в тени своей скамьи. Сидел так, будто хотел стать частью стены, исчезнуть. Его глаза, опущенные к полу, были мёртвы и пусты. Только когда его вызывали, он поднимал взгляд к судьям и отвечал на вопросы — ровным, бесцветным голосом, будто внутри уже давно всё выгорело. Заседание пролетело быстро, почти как сквозняк, оставив ощущение, что всё было предрешено заранее. Гейб не мог отделаться от чувства, что он здесь — скорее зритель, чем участник. Суд двигался к финалу со скоростью экспресса, будто кто-то очень хотел закрыть это дело раз и навсегда. Всё закончилось мгновенно, когда обвиняемый вдруг поднялся и тихо, не поднимая взгляда, признал свою вину. Эти слова прозвучали как финальный аккорд: резкий, хлёсткий, ставящий жирную точку. Гейб едва услышал вердикт. Его мысли витали далеко от происходящего — вокруг фигуры младшего Винчестера. Он не понимал, почему образ этого парня не выходит у него из головы. Возможно, это была обида. Возможно… что-то куда более запутанное. И вот Габриэль снова лежал на диване, лениво листая экран телефона. И снова думал о нём. О Сэме. Эти мысли вызывали у него отвратительное чувство, потому что думал он о младшем Винчестере вовсе не в дружеском смысле. Он закрыл глаза, пытаясь отвлечься, когда в руке внезапно завибрировал телефон. Гейб взглянул на экран — и едва слышно выдохнул. Имя звонящего заставило его дёрнуться, будто он собирался резко вскочить, но тело сразу напомнило о себе: гипс, боль в боку — всё вернулось одним резким уколом. Он дрожащим пальцем провёл по экрану, принял звонок и замер, поднеся телефон к уху. — Гейб, привет, — раздался уверенный голос Сэма. Габриэль сглотнул и едва выдохнул: — Сэм… — Слушай, — начал тот, голос звучал странно непринуждённо, — в силу твоего возраста… ты, как взрослый мужчина, просто не можешь на меня обижаться. На лице Гейба тут же расцвела улыбка, растопившая внутреннее напряжение. — А что не так с моим возрастом? — притворно обиделся он. — Между прочим, я в расцвете сил. — Прости, это первое, что пришло в голову, — рассмеялся Сэм. — Я скучал, маффинка, — неожиданно выпалил Гейб, прежде чем успел себя остановить. — Я приеду. Что тебе привезти? — Сэм проигнорировал прозвище, но его голос стал мягче. — Себя, — хмыкнул Габриэль. — Гейб… — Ладно, — улыбнулся он, почувствовав, как на душе становится чуть легче. — Что-нибудь сладкое. — Кто бы сомневался, — пробормотал Сэм и, посмеявшись, завершил разговор. Гейб ещё минуту смотрел на погасший экран телефона, осознавая, как сильно его радует даже короткий разговор с младшим Винчестером. Набравшись сил, он медленно поднялся с дивана, взял костыль и зашагал по гостиной, собирая чашки, фантики и прочий мусор, накопившийся за последние дни. Конфеты, раскиданные по всему дому, были частью необычной системы мотивации, придуманной Сэмом, и, как ни странно, эта идея оказалась весьма эффективной. Наведя порядок, Гейб направился на кухню, чтобы поставить чайник. Но едва он сделал шаг к плите, как из гостиной снова послышался звонок телефона. Чертыхнувшись, он вернулся, то и дело натыкаясь на мебель, а, ударившись здоровой ногой о комод, едва не заорал от боли. Кое-как добравшись до дивана, схватил телефон и ответил: — Да? — Гейб, привет, — услышал он знакомый голос сестры. — Я скоро буду в твоём городе. Подскажи адрес, я вызову такси. — Ханна, ты уже здесь? — выдохнул Габриэль, чувствуя себя немного виноватым: в суете последних дней он совершенно забыл о её приезде. — Ну конечно, я же обещала. Давай адрес. — Вилсон-авеню, 1600. — Отлично, жди, — коротко ответила она и отключилась. Гейб устало провёл рукой по лицу. Как вовремя. Он действительно скучал по сестре и хотел её увидеть, но мысли всё равно уносились к Сэму. Он только начал обдумывать, как совместить приезд Ханны с визитом младшего Винчестера, когда в дверь раздался звонок. Стараясь как можно быстрее дойти до входа, Габриэль потянулся к ручке. — Привет, — усмехнулся Сэм, стоя на пороге с бумажным пакетом в руках. — Сэмми… — Гейб улыбнулся, в голосе прозвучало неподдельное тепло. — Что ты мне принёс? Пропустив его на кухню, Габриэль побрёл следом, наблюдая, как Сэм выкладывает содержимое пакета. — Я купил сладкое, — сказал Сэм, ставя на стол упаковку шоколадных пирожных, — и ещё сладкое, — добавил он, доставая плитки шоколада, — и напоследок — сладкое! — рассмеялся он, вытаскивая большую коробку конфет. — С ума сойти… — протянул Гейб, его лицо буквально светилось от радости. — Лосик, ты чудо! — он уже потянулся к пирожным, но вдруг притих, вспомнив, почему они не общались последние несколько дней. — Сэм… спасибо за всё, что ты сделал для меня. Я не должен был прогонять тебя тогда. Просто всё навалилось… — Всё нормально, Гейб, — мягко перебил Сэм. — Не бери в голову. Я понимаю. Мне не нужно было врать. Как прошло заседание? — Оу, всё было слишком странно, Сэм. А откуда ты знаешь? — Отец, — коротко ответил тот, и этого было достаточно. Гейб вздохнул: — Ну, суд как суд. Парня обвинили, мне — возмещение и всё такое. Но всё прошло слишком быстро. Сэм задумчиво кивнул, глядя в сторону, затем вновь посмотрел на Гейба и улыбнулся, словно говоря: «Всё будет хорошо». — Мне жаль Бенни и остальных ребят. Они хорошие, просто… оступились, — вздохнул Сэм, опираясь на кухонную тумбу. — Твоего брата на суде не было, как я понял? — осторожно спросил Гейб, взглянув на него. — Нет. Отец сделал всё, чтобы Дин не фигурировал в этом деле, — ответил Сэм с едва уловимой виноватой ноткой в голосе. — Повезло ему… ну, с отцом, — пробормотал Гейб, постукивая пальцами по столу. — Гейб, он жалеет. Поверь мне. Я знаю Дина — он может быть своенравным, но ему точно не наплевать. Просто отец решил, что так будет лучше. Габриэль покачал головой, задержав взгляд на Сэме. Что-то в его словах звучало неубедительно, но спорить он не стал. Вместо этого задал вопрос, который давно не давал покоя: — Почему монастырь, Сэм? Тот прищурился, словно подбирая слова: — Ну… это место, где в случае чего никто не станет искать. Да и… думаю, отец хотел проучить Дина, отрезав его от мирской жизни. — Знакомая песня, — задумчиво проговорил Гейб. — С Касом было точно так же. Заперли в монастыре — и всё, пропал парень. — Кастиэль не сам пришёл в монастырь? — удивился Сэм, приподняв брови. — Не-а, — протянул Гейб с лёгкой усмешкой, в которой слышалась грусть. — Его отец отправил туда. На «перевоспитание», так сказать. Сэм помолчал, переваривая услышанное, и вдруг его лицо озарилось пониманием: — Неудивительно, что они с Дином нашли общий язык. Гейб нахмурился: — В смысле? — Ну, они в одном монастыре. Дин говорил, что Кас — его наставник… или что-то вроде того. Глаза Гейба расширились от удивления, и он на мгновение замер. — Ничего себе… какой тесный мир, — воскликнул он, вскинув руки. — Подожди… а где именно этот монастырь? — В Вайоминге, — ответил Сэм. Гейб тяжело опустился на стул, уставившись перед собой. — О боже… Кас всё ещё там, — пробормотал он. — Упрямый баран, — добавил уже с лёгкой усмешкой. Сэм вопросительно посмотрел на него. — Он ещё молодой, Сэм. Ему всего двадцать четыре. С детства служит и ничего, кроме богослужений, не видел. А теперь он… чёрт, он просто по уши в этом. Сэм слегка нахмурился, но заговорил мягко: — Гейб, разве это плохо? Да, он не такой, как его ровесники, но он счастлив там. Разве это не главное? Мы просто не можем это понять. Он видит то, чего не видим мы, и верит по-другому. — Он просто не заслуживает такой жизни, — упрямо возразил Гейб, но тут же чуть улыбнулся: — Но всё равно… спасибо, что рассказал. Рад хотя бы знать, что с ним всё хорошо. — Ты был на терапии? — неожиданно сменил тему Сэм, уловив, что Габриэль хочет увести разговор от Каса. — Да-а-а… Всё хорошо. Врач сказал, что будут переделывать гипс. Он станет меньше, и я смогу быть более подвижным. Скорее бы. — Отличные новости, — обрадовался Сэм, слегка покачиваясь на месте. Между ними повисло короткое молчание. — Чай? — оживился Гейб, стараясь заполнить паузу. — Не откажусь, — улыбнулся Сэм, но в этот момент его телефон завибрировал, заставив его отвлечься. — Да, пап, — ответил он, нахмурившись. — Ты дома? — раздался строгий голос Джона. — Нет, у друга. А что случилось? — Сэм напрягся; выражение его лица стало настороженным. — Завтра рано утром я собираюсь ехать к Дину. Ты со мной? — Конечно, пап, — Сэм удивился, но в его голосе послышалась радость. — Тогда сильно не задерживайся. Впереди долгая дорога, — отчеканил Джон. — Да, пап, хорошо, — недовольно протянул Сэм и закончил разговор. — Что-то случилось? — обеспокоенно спросил Гейб, заметив перемену в его лице. — Я завтра увижу Дина. Отец сказал, что мы едем к нему, — в голосе Сэма прозвучало искреннее волнение. — Типа проведать? — Не знаю, отец ничего не объяснил, — Сэм задумчиво провёл рукой по волосам, а затем добавил: — Не обидишься, если я выпью с тобой чаю и побегу? Уже поздно… — Как я могу на тебя обижаться, Сэмми, — вздохнул Гейб. — Ну, ты вправе, — улыбнулся Сэм. — Ладно, — кивнул Габриэль, но не успел сказать что-то ещё, как оказался в крепких объятиях Сэма. — Прости меня, — произнёс Сэм прямо у его уха. Мурашки пробежали по коже Гейба. Он тихо выдохнул и не спеша обнял его в ответ, наслаждаясь теплом парня. — Уже, — прошептал он, едва заметно улыбнувшись. Они ещё немного посидели, выпили чаю и обсудили последние новости. Вскоре Сэм начал собираться — ему нужно было вернуться домой. Он не хотел так быстро расставаться с Гейбом, но желание увидеть брата было сильнее. Когда дверь закрылась за Сэмом, Гейб ещё какое-то время сидел на кухне, уставившись в окно. На его лице играла самая дурацкая, но абсолютно искренняя улыбка. С этими мыслями он вернулся в гостиную и, снова развалившись на диване, стал ждать сестру. «Скорее бы он вернулся», — подумал Гейб, едва слушая говорящий телевизор.

***

Проворочавшись всю ночь и поспав от силы часа два, Винчестер утром чувствовал себя отвратительно. Под впечатлением вчерашнего дня он и не заметил ноющей, тянущей боли ниже поясницы — а вот среди ночи она накрыла его внезапно и не отпускала долго. К тому же он так и не смог выбросить из головы Кастиэля и их разговор. Мысли о нём не отпускали ни на минуту, будто вцепились в сердце стальными когтями. Несмотря на всю тяжесть и боль, осевшие в душе, в ней расцветало что-то другое — тёплое, светлое, почти пугающее. Это было чувство взаимной любви, заставлявшее Дина то улыбаться самому себе, то стыдиться собственных мыслей. Он не стал звать Каса, не побежал за ним, понимая, что сейчас тому лучше побыть одному. Новости, что обрушились на монаха, были слишком неожиданными, чтобы просто так от них отмахнуться. Но как бы Дин ни убеждал себя дать Кастиэлю время, образ его глаз — тех самых, наполненных теплом и какой-то трепетной нежностью — не покидал его. «Ну ты и влип, Винчестер», — пронеслось в голове с горькой усмешкой. Он ругал себя, даже пытался усмехнуться собственной глупости. Влюбился. В монаха. В самого невозможного человека, какого только можно представить. Но это было не минутное влечение — Дин чувствовал это предельно ясно. Лиза и прочие «подруги» из прошлого казались такими далёкими, почти чужими. Между ними и Кастиэлем лежала пропасть. Колоссальная разница, которую невозможно игнорировать. Его не просто тянуло к монаху — Дина неудержимо влекло. Хотелось видеть его, слышать, чувствовать… Каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение монаха впечатывались в его душу. И теперь, вкусив хотя бы малую долю этого счастья, он уже не мог без него. Это было как наркотик: одно прикосновение, одно слово — и Дин жаждал большего. Хотелось ещё и ещё. Чувствовал ли Кас то же самое? Дин не знал. Но судил по взглядам, жестам, тихим оговоркам — по всему тому, что говорило за Кастиэля гораздо больше, чем он сам. Тот явно питал к нему нечто большее, чем простую симпатию. Но главное было в другом: Кас поверил ему. Доверился. И Дин доверился ему в ответ. Казалось, счастье вот-вот будет в их руках. Но жизнь снова бросила между ними очередную преграду. Дин устал бороться, устал взвешивать бесконечные «за» и «против». Всё, чего он хотел, — чтобы Кас не врал. Чтобы между ними всё ещё оставался шанс. И если этот шанс существовал, он был готов за него бороться. Короткая дрема, всё-таки настигшая его под утро, принесла с собой новую вереницу мыслей. Дин думал о Гейбе. О прощении. Или хотя бы о попытке. Он искренне хотел, чтобы тот поправился. И, размышляя об этом, сам того не замечая, начал обращаться к Богу. Едва слышным шёпотом, почти на выдохе, он произносил простые слова, не думая о правильности формулировок. Он просил прощения для себя, здоровья для Гейба и выхода для них с Кастиэлем. Эти слова не были молитвой в привычном понимании — скорее, потоком просьб, вырвавшихся из глубины души. Дин никогда не был мастером молитв, но ему это и не было нужно. Стоило просто выговорить всё, что лежало на сердце, — и стало легче. Груз мыслей отступал, дыхание становилось свободнее. Сделав утренние процедуры, Дин быстро оделся. Перед уходом он открыл ящик тумбы и на мгновение замер, разглядывая его содержимое. На тёмном дереве лежали две вещи: потрёпанный зелёный бревиарий и ярко-алая пачка сигарет. Некоторое время он колебался, пока, наконец, не взял бревиарий. Проведя пальцами по обложке, глубоко вдохнул, будто принимая важное решение. С этой мыслью он вышел из кельи, ступая бесшумно, словно боясь потревожить окружающую тишину. Направляясь в часовню, он чувствовал, как внутри него что-то меняется. До богослужения ещё оставалось время, и Дин, не спеша, мерил шагами внутренний дворик, стараясь унять терзающие его мысли. Лёгкий ветер шевелил листья старой липы, и её тени, словно живые, танцевали на каменной кладке. Неожиданно перед ним появился Бальтазар. Будто возник из воздуха — стоял неподалёку, смотря на Винчестера взглядом, который трудно было назвать дружелюбным. Его глаза прожигали, губы были плотно сжаты, словно он удерживал лавину слов. Он глубоко вдохнул, явно намереваясь вылить всё, что думает о присутствии этого парня в монастыре. Но, встретившись с пустыми, почти мёртвыми зелёными глазами Дина, резко передумал. На мгновение его решимость дрогнула, и вместо потока обвинений повисло густое молчание. Дин же не отводил взгляда, будто выжидая. — Ты что-то хотел, Бальтазар? — спокойно спросил он. — Ох, я много чего хотел, — тихо выдохнул тот, но голос тут же стал жёстче: — Больше всего — чтобы ты здесь не появлялся. — Ты будешь удивлён, но я тоже этого хотел, — ровно ответил Дин. — Тогда почему ты ещё здесь? Почему не уехал? — зло прошипел монах, едва сдерживая раздражение. — Потому что я не могу, — так же невозмутимо ответил Винчестер, будто ставя точку в разговоре. Равнодушие Дина лишь сильнее злило Бальтазара. Парень был для него загадкой, не вписывающейся в привычный уклад жизни. Что он здесь скрывает? Что замышляет? В груди монаха нарастал гнев, который он едва сдерживал. Пальцы нервно дёрнулись, но он заставил себя глубоко вдохнуть. Смирение — главное правило, которому он клялся следовать. Хотя из-за Кастиэля нарушал его уже не раз. — Я говорю тебе это потому, что мне не всё равно на судьбу брата Кастиэля, — наконец произнёс Бальтазар, и его голос прозвучал неожиданно искренне. Услышав знакомое до боли имя, Дин нахмурился. Бальтазар знает? Конечно, знает. Они с Касом всегда были близки. Эта мысль болезненно кольнула Винчестера. — Он оступился, и он это понимает, — продолжил монах. — Как бы он ни хотел всё исправить, он… он не сможет. Но если ты действительно о нём заботишься, ты уйдёшь. Я не говорю, что твой уход всё исправит. Нет. Всё уже изменилось. Но Кастиэль заслуживает хорошей и спокойной жизни, даже вне монастыря. — Я люблю его, и это взаимно, — твёрдо сказал Дин, будто убеждая в этом не только Бальтазара, но и самого себя. — Ты не понимаешь, Дин, — выдохнул монах. — Твоя любовь погубит его. Она… неправильная. — Откуда тебе знать? Почему бы просто не оставить нас с Касом в покое, если ты так хочешь для него «счастливой жизни»? — зло бросил Дин, сделав в воздухе едва заметные кавычки. — Я не мальчишка. Я всё понимаю. Но каждый раз, когда мы пытались отгородиться друг от друга, это только тянуло нас ближе. И здесь нет ничьей вины, Бальтазар. Он отвернулся и зашагал прочь, чувствуя, как напряжение сжимает грудь. Но голос монаха догнал его: — А если он выберет служение Богу, а не тебя, Дин? Что тогда? — бросил Бальтазар вдогонку. Дин остановился, пальцы сжались в кулак. Закрыв глаза, он тихо, но твёрдо ответил: — Тогда я исчезну из его жизни. Освобожу его. И он больше никогда меня не увидит. С этими словами Дин пошёл дальше, оставив монаха в одиночестве. Мысли вихрем носились в голове. Как ни тяжело было это признавать, кое в чём Бальтазар был прав. Их любовь действительно была неправильной. Она — как огонь, обжигающий обоих. Слишком яркая, слишком всепоглощающая, чтобы не оставить руин. И всё же Дин знал: даже если эти чувства и губительны, отказаться от них невозможно. Откинув тревожные мысли, он поднялся по старой деревянной лестнице, ступени которой громко скрипели под его тяжёлым шагом. Сегодня он решил сосредоточиться на молитве. На службе он собирался посвятить свои слова Гейбу — молиться за его тело и душу так, как умел. Дин верил, что это пусть и маленький, но важный шаг к искуплению. Он искренне хотел помочь, хотя не знал, хватит ли его усилий. Но Кас сказал, что это правильный путь, а ему Дин верил больше жизни. В часовне царила глубокая тишина, наполненная шёпотом свечей и слабым запахом ладана. Заметив Кастиэля у алтаря, стоящего рядом с приором, Дин замедлил шаг. Они о чём-то тихо разговаривали; голос Каса звучал спокойно и уверенно. Дин подошёл к кресту Иисуса Христа и, склоняясь, коснулся губами скапулярия, едва ощущая ткань. Жест был искренним, а не показным — он не хотел, чтобы кто-то подумал, будто он пытается произвести впечатление. Затем он отошёл к хоровым деревянным постаментам, где уже собрались монахи, и, заняв своё место, склонил голову над бревиарием. Кастиэль, заметив Дина, едва смог скрыть удивление. Он не ожидал увидеть его на утренней молитве, особенно после их вчерашнего разговора. Его пальцы машинально сжали чёрные бусины розария. Прищурившись, настоятель бросил короткий взгляд на Винчестера, а затем — на Каса, который, несмотря на внешнюю невозмутимость, смотрел на Дина с тихим восхищением. Его глаза светились особым, тёплым светом, который Дин ловил на себе всё чаще. Пытаясь сосредоточиться, Дин перелистывал страницы бревиария. Вдруг он услышал своё имя, тихо произнесённое монахом Марком, стоявшим рядом: — Дин, когда-то брат Даниэль дал мне эту ленту и сказал, чтобы она всегда лежала на странице с молитвой принятия, — быстро произнёс Марк. Его голос был мягким, но в нём ощущалась настойчивая, добрая забота. Он аккуратно взял бревиарий Дина, нашёл нужную страницу и положил на неё бордовую ленту с металлическим наконечником в виде распятия. — Спасибо, Марк, — тихо произнёс Дин, слегка нахмурившись от неожиданного жеста. Монах лишь кивнул и спокойно вернулся на своё место. Дин снова уткнулся взглядом в страницу, пытаясь вчитаться. Слова сначала расплывались, но постепенно выстроились в чёткую молитву. Она была не на латыни, и он прочитал её про себя: «Я приглашаю Тебя в свою жизнь, Иисус. Я принимаю Тебя как своего Господа, Бога и Спасителя. Исцели меня, измени меня, укрепи меня телом, душой и духом. Приди, Господь Иисус, покрой меня Своей Драгоценной Кровью и наполни меня Своим Святым Духом.» Дин глубоко вдохнул, поправил ленту и, подняв глаза, встретился взглядом с Касом. В глазах монаха была нежность — тихая, ободряющая, словно говорящая: «Ты справишься». В этом взгляде было что-то большее, чем просто поддержка. Но звук прокашлявшегося приора заставил Дина вновь опустить глаза в бревиарий и сосредоточиться на начале молитвы. На этот раз он читал увереннее. Его голос был тише остальных, но слова уже не цеплялись за язык и не вязли в горле. Никто из монахов не обращал на это внимания, и Дину стало легче от их молчаливого принятия. Когда началась молитва за здоровье родных, близких и страждущих, Дин закрыл глаза и едва слышно прошептал имя Гейба, представляя его в комнате, сжимавшим край одеяла. Он просил за его выздоровление, за его душу, за силы продолжать борьбу. Во время молитвы за усопших Дин невольно вспомнил свою мать. Её лицо, голос, руки — всё всплыло перед глазами, заставив сердце болезненно сжаться. Он молился за неё искренне, почти на грани слёз, произнося слова так тихо, что их мог услышать только Бог. Эти молитвы вдохновляли. Он чувствовал, как тяжесть в груди понемногу отступает, будто кто-то помогает нести её. Но чувство вины всё ещё жило внутри, вспыхивая каждый раз, когда он поднимал взгляд на Каса. Дин знал: он ещё далёк от искупления, но впервые за долгое время ощущал, что идёт в правильном направлении.

***

После окончания службы Дин и Кастиэль направились в хранилище, чтобы закончить разбор оставшихся помещений. Тихие коридоры монастыря будто впитывали каждый их шаг, наполняя пространство едва уловимым напряжением. Оба мысленно возвращались к событиям в подвале — к той близости, которая неожиданно соединила их. Между ними повисло неловкое молчание, но оно не могло длиться долго. Кастиэль первым нарушил тишину: — Я совершенно забыл спросить, как ты себя чувствуешь, Дин. Это было… эгоистично с моей стороны. Дин ухмыльнулся, бросив короткий взгляд на монаха: — Всё нормально, Кас, но, признаюсь, всю ночь провёл на спине. Его насмешливый тон заставил Кастиэля нахмуриться. Он подошёл ближе и положил ладонь на грудь Дина. Пальцы случайно коснулись небольшого распятия, спрятанного в потайном кармане рясы. Почувствовав это прикосновение, Кастиэль резко отдёрнул руку и вернулся к работе, будто стараясь не зацикливаться на эмоциях, вспыхнувших внутри него. — Оно того стоило, — тихо добавил Дин, не сводя с него взгляда. Кастиэль, не глядя на него, взял в руки фонарь и жестом предложил Дину следовать за ним. Тот поднял стопку книг и молча двинулся следом. Они направились к той самой комнате. Когда свет фонаря озарил полки для хранения, взгляд Кастиэля остановился на прозрачном шкафу в углу. Его лицо внезапно побледнело, а глаза широко распахнулись. — Что случилось, Кас? — обеспокоенно спросил Дин, разложив книги и заметив странное выражение на лице монаха. — Дин… — выдохнул Кастиэль, не отрывая взгляда от шкафа. — Когда мы уходили отсюда в прошлый раз, икона святого Михаила была завернута в полотно, верно? С этими словами он поставил фонарь на пол и поспешно начал осматривать помещение, ища то самое белое полотно с вышитыми крестами. — Не помню, — нахмурился Дин, напряжённо наблюдая за его действиями. — Может, ты сам её так поставил? — Нет, — отрезал Кастиэль, продолжая рыться в комнате. — Я точно не снимал с неё ткань. — Кас, да ладно тебе, — попытался успокоить его Дин. — Может, кто-то другой заходил сюда после нас, чтобы проверить хранилище, и случайно оставил так. Кастиэль остановился и посмотрел на него с такой серьёзностью, что у Дина по спине пробежал холодок. — Как бы там ни было, её нужно покрыть. Он быстро схватил подсвечник и выскользнул из комнаты. Через минуту вернулся с выцветшей белой скатертью. Подойдя к шкафу, он осторожно открыл дверцу, взял икону святого Михаила и, едва слышно шепча молитвы, начал аккуратно укутывать её тканью. Его лицо было сосредоточенным и немного тревожным. Завершив своё дело, он аккуратно вернул икону на место. — А говорил, что не суеверен, — насмешливо заметил Дин, скрестив руки на груди. Кастиэль поднял на него взгляд, в котором угадывались одновременно усталость и облегчение: — Мне так будет спокойнее, — тихо ответил он. — Кас… — задумчиво начал Дин, слегка нахмурившись. — А ты не думаешь, что мы с тобой… ну, из-за иконы… Кастиэль напрягся, уловив скрытый смысл в словах Винчестера. — Ты о чём, Дин? — его голос дрогнул, хотя он уже догадывался, к чему тот клонит. — Нет, это не может быть… Не хочу даже думать об этом. — Прости, — смущённо пробормотал Дин, потирая затылок. — Сморозил глупость. — О Господи, Дин, — тяжело выдохнул Кастиэль, прикрывая глаза рукой. — А теперь я буду думать об этом. — Кас, Кас, — Дин быстро подошёл к нему и, не задумываясь, обнял монаха, крепко прижав его к себе. — Это бред, слышишь? Я люблю тебя не потому, что какой-то голос заставляет меня это говорить. Это правда. Хорошо? Кастиэль посмотрел на него; его ясные голубые глаза встретились с тёмно-зелёными глазами Дина. В этом взгляде читались сомнения, вера и тепло. — Да, я знаю, — мягко произнёс он и нежно, целомудренно коснулся губ Дина. Затем немного отстранился и добавил: — Пойдём отсюда. Взяв фонарь, Кастиэль вышел из комнаты, а Дин последовал за ним. Остаток времени они провели за уборкой, обсуждая самые обычные вещи, словно ничего не произошло. Но вскоре тишину нарушил вопрос, который Дин долго не решался задать: — Кас… ты бы покинул монастырь? — его голос звучал осторожно, почти робко. Он хотел добавить «из-за меня», но не осмелился. Кастиэль замер, прикусил губу и опёрся спиной о шкаф, словно пытаясь найти опору. — Скажу так, Дин: раньше эта мысль казалась мне куда более абсурдной, чем сейчас. Дин удивлённо посмотрел на него. — То есть ты… действительно начал об этом задумываться? — Да, — твёрдо ответил монах. — Из-за меня? — виновато спросил Винчестер, решив наконец разобраться в их непростых отношениях. — Не только. На это повлияло много факторов, — задумчиво произнёс Кастиэль; его взгляд стал рассеянным, словно он искал слова где-то в глубине своих мыслей. — Решение? То есть… ты… — Дин прищурился, пытаясь понять, что именно Кас имеет в виду. — Я долго об этом думал, Дин. И с каждым разом всё больше склонялся к мысли, что меня ждёт иной путь. Но я не могу поверить в это до конца… Это будто предательство. Будто я предаю самого себя. — Ты боишься. Это нормально, — Дин сделал шаг ближе; его голос был мягким, но уверенным. — Но разве ты не хочешь попробовать? — Хочу, — с неожиданной страстью сказал Кастиэль. — Но, прожив столько лет в монастыре, я не уверен, что смогу жить за его стенами обычной жизнью. Дин хмыкнул и покачал головою: — Кто-кто, а ты точно сможешь, Кас. Ты не такой, как все. Я уверен, ты добьёшься многого. Я верю в тебя. Кастиэль улыбнулся ему, и на мгновение его глаза наполнились благодарностью и теплом. — Спасибо, Дин. Но Дина всё же мучил один вопрос, который он боялся задать, чтобы не разрушить шаткий баланс между ними. Набравшись смелости, он всё же выдохнул: — А что будет… с нами? Кастиэль внимательно посмотрел ему в глаза; его взгляд был прямым и пронзительным. — А чего бы ты хотел, Дин? — тихо спросил он, сделав шаг ближе. Дин замялся, опустил взгляд, но затем поднял его снова, полный решимости: — Быть с тобой, — выдавил он, голос дрогнул. Монах пристально смотрел на него, а затем задал свой собственный, не менее болезненный вопрос: — Дин, а ты бы смог посвятить свою жизнь человеку, который не разделяет твой образ и взгляд на жизнь? Человеку, который сбился с пути и сам не знает, куда ему идти? Человеку, который может стать для тебя грузом? Дин фыркнул, улыбнувшись, но в его улыбке пряталась грусть: — А ты, Кас? Готов быть рядом с таким человеком, который в жизни, кроме как тратить деньги и гулять, ничего не умеет? Который бессмысленно живёт, не задумываясь о будущем? Молчание повисло между ними, тяжёлое, наполненное ожиданием. Это был момент истины, от которого зависела их общая судьба. Наконец Кастиэль слегка улыбнулся и тихо произнёс: — Мне кажется, эти двое людей уже потратили слишком много сил, чтобы помочь друг другу. Отказаться друг от друга теперь было бы просто глупо. Он подошёл ближе и обнял Дина, вдыхая знакомый тёплый аромат его кожи. Винчестер, обнимая его в ответ, положил голову на плечо монаха, находя в этом моменте небывалое успокоение. Затем, немного отстранившись, он посмотрел ему в глаза и спросил: — Значит, выбираемся отсюда вместе? Кастиэль кивнул, и его глаза светились уверенностью. — Да. Он снова притянул Дина к себе и поцеловал, вложив в этот поцелуй всё то, что не мог выразить словами. После того как парни насладились друг другом, позволив себе недолгое время утонуть в объятиях и ласках, они снова вернулись к работе в хранилище. Завершив уборку, они отправились привести себя в порядок, чтобы успеть к полуденной молитве. На протяжении всего дня Кастиэль, казалось, полностью игнорировал остальных, включая Бальтазара и все социальные обязательства. Сегодня он посвятил себя Дину. Вместе они выполняли службы, приводили в порядок монастырские помещения, чистили снег, проводили время в библиотеке, обсуждая книги, и, самое главное, много смеялись. Они наслаждались обществом друг друга без каких-либо взглядов, намёков или прикосновений. Всё было чисто и просто, и им было хорошо. Каждый из них, хоть и осторожно, начинал мечтать о будущем, но говорить об этом вслух или строить планы они так и не решались, словно ждали подходящего момента. В какой-то момент Кастиэль рассказал Дину о своём разговоре с сестрой. Дин слушал внимательно, сопереживая, и полностью соглашался, что нужно помочь Гейбу. Узнав, что монах собирается покинуть монастырь до Нового года, Дин заметно загрустил. Ему было тяжело осознавать, что его собственное пребывание здесь всё ещё зависело от отца, от его решений. «Я не маленький, чтобы за меня решали», — подумал он про себя, но затем вспомнил характер Джона. «Лучше не наглеть, хотя… может, уже пора?» Кастиэль заметил его мрачное настроение и мягко сказал: — Мы это решим. Если потребуется, я поговорю с твоим отцом. Дин покачал головой, с сомнением произнося: — Ты его не переубедишь, Кас. Он упрямый. Но Кастиэль лишь уверенно улыбнулся. Его внутренний свет, несмотря на сомнения, только усиливался. Он выглядел воодушевлённым, хотя старался этого не показывать. Дин наблюдал за ним, когда тот сидел напротив и читал вслух из какой-то книги. Каждый раз, когда монах произносил слова, Дин удивлялся тому, как глубоко успел влюбиться в этого человека. Он скользнул взглядом по фигуре Кастиэля: тело было почти полностью скрыто под монашеской рясой, но дело было вовсе не во внешности. Всё было в его глазах, в том, как он смотрел. Этот взгляд был проникающим, читающим, словно Кас видел не только Дина, но и его душу. «Он читает меня, как свой бревиарий», — мелькнуло у Дина в голове. Голос монаха окутывал, словно нежная ткань, перебирая его эмоции и заставляя сердце замирать. Внезапно Дин вырвался из своих мыслей и спросил: — Кас, а куда ты пойдёшь, когда покинешь монастырь? Монах задумался, отвёл взгляд, словно стараясь заглянуть в будущее. — Ну, для начала я поеду к Гейбу, это очевидно. А потом… — он немного поник. — Наверное, буду искать жильё и работу. Честно говоря, я ещё не думал об этом. — Но ты же говорил, что хочешь проектировать, так? — с воодушевлением подхватил Дин. — Может, ты пойдёшь учиться? В моём университете точно есть такие программы. Мы могли бы учиться вместе! Кастиэль виновато улыбнулся, слегка наклонив голову. — Я и забыл об этом, Дин… — он на мгновение замолчал, а затем добавил: — Но это действительно хорошая идея. Мне нравится. Я закончу все дела, а потом займусь подготовкой к учёбе. Повисло лёгкое молчание, но внезапно Кас нарушил его: — Не смущает, что я буду постоянно мельтешить перед твоими глазами? Он улыбнулся уголками губ, а потом добавил, видя вопросительный взгляд Дина: — Ну, если будем учиться вместе. Дин, широко улыбнувшись, ответил: — Ни капли. Кастиэль поймал эту улыбку, и на мгновение его лицо омрачилось лёгкой грустью. — Я буду тосковать по этому месту, — тихо сказал он, словно признаваясь самому себе. — Даа, — протянул Дин, — тоска так безжалостна. Кастиэль разделил с Винчестером грустный взгляд и снова уткнулся в книгу, начиная читать новую главу.