Обретая себя

«Они осуждают желание,

Проклинают искушение,

Сулят проклятие,

Совершают преступления,

Озвучивают предсказания,

Провозглашают отпущение всех грехов,

Заполоняют всё вокруг и размножаются

Во имя Господа.

Покажись! Не прячься!

Покажись! Мы теряем свет.

Покажись! Ангелы не знают нужды.

Бог не показывается — небо окрашивается в алый.»

Rammstein — Zeig Dich

Ровно в полдень тишину монастыря нарушил громкий рёв двигателя, а следом — скрип шин по утоптанному снегу. Атмосфера спокойствия, казалось, рассыпалась под тяжестью звуков, нарушая привычный ход дня. Джон Винчестер вышел из машины первым. Его тяжёлый, сосредоточенный взгляд ясно выдавал внутреннее напряжение. За ним, чуть замешкавшись, последовал Сэм. Он молчал, но в его движениях читалась скрытая настороженность, будто он чувствовал, что этот визит принесёт больше вопросов, чем ответов. На пороге их встретил Себастьян. Его манеры оставались неизменно спокойными, но по лицу скользнула лёгкая тень неодобрения, прежде чем он коротко кивнул гостям и жестом пригласил следовать за ним. Молча он повёл их через длинные коридоры монастыря, направляя в кабинет приора. Джон вошёл первым. На мгновение он задержался у порога, осматривая кабинет, затем шагнул вперёд и холодно поприветствовал приора: — Добрый день, Винсент. Надеюсь, мы вас не потревожили. Приор Винсент поднял глаза от бумаг, которые изучал. Сняв очки, он медленно кивнул. — Добрый день, — ответил он сдержанно, приглашающим жестом указывая гостям на стулья у стола. Сэм сел чуть поодаль, стараясь не привлекать к себе внимания. Он чувствовал себя чужим в этой обстановке и потому молчаливо изучал детали вокруг. Его взгляд цеплялся за тяжёлые подсвечники на столе, задерживался на блеске металлического креста на стене, затем переходил на лица присутствующих, пытаясь уловить их настроение. Себастьян, не теряя времени, занял кресло рядом с приором. Его внимательный взгляд скользил по Джону и Сэму, словно он искал в их поведении ответы на ещё не заданные вопросы. — Надеюсь, вы понимаете, зачем я здесь, — начал Джон, переходя сразу к делу. — Как Дин справляется? Как он трудится? Винсент медленно отложил бумаги и сложил руки перед собой. Его взгляд стал строгим. — Дин, к сожалению, не оправдывает тех надежд, которые мы на него возлагали, — произнёс он, подбирая слова с осторожностью. — Даже под наставлением брата Кастиэля. Джон нахмурился, поджав губы. — В чём дело? — Вашему сыну, — продолжил приор, — крайне трудно адаптироваться. Он не может полностью оставить позади свои мирские привычки. Ему тяжело находиться здесь, в нашей обители. Эти слова заставили Джона крепче сжать кулаки. Раздражение нарастало, но он изо всех сил старался держать себя в руках. — Может, стоит просто загрузить его работой побольше? Чтобы у него не оставалось времени на глупости, — предложил он, и в голосе прозвучала едва уловимая нотка отчаяния. Себастьян, до этого молчавший, бросил короткий взгляд на приора, но ничего не сказал. Винсент лишь покачал головой. — Джон, у нас здесь не трудовой лагерь. Если бы всё сводилось к работе, проблема была бы решена. Но дело не в этом. Дин… просто не вписывается. — «Не вписывается?» — Джон повысил голос; раздражение становилось всё более явным. На эти слова неожиданно отозвался Сэм, до этого сидевший тихо: — Дин говорил мне, что у него тут всё хорошо, что он помогает Кастиэлю. Приор и Джон одновременно повернулись к нему, будто только сейчас вспомнили о его присутствии. Себастьян тихо хмыкнул, но продолжал молчать. — Ты общался с Дином? — зло спросил Джон, прищурив глаза. — А что, это запрещено? — искренне удивился Сэм, глядя на отца, пытаясь понять, в чём тот видит проблему. — Мы поговорим об этом позже, — резко оборвал Джон, с трудом сдерживая раздражение. В разговор вмешался Винсент, подняв руку, чтобы привлечь внимание: — По словам Дина, ему здесь действительно хорошо. Он помогает нам, чем может. Но я больше не могу закрывать глаза на то, как он… дурно влияет на брата Кастиэля. Эти слова тяжёлой тенью легли на комнату. Джон медленно прищурился, нахмурив брови. — Что значит «дурно влияет»? — его голос стал холодным, почти угрожающим. Винсент выдержал паузу, тщательно подбирая формулировку. — Думаю, вы должны спросить об этом у самого Дина, — наконец произнёс он и повернулся к Себастьяну. — Позови его, пожалуйста. Себастьян коротко кивнул, поднялся и молча вышел из кабинета. Тяжёлая дверь громко захлопнулась за его спиной. Сэм наблюдал за отцом и приором, ощущая растущее напряжение. В голове роились вопросы, но он предпочёл промолчать. Джон тем временем сжимал кулаки, явно заранее обдумывая, что скажет сыну. Гнетущую тишину кабинета прервал звук открывающейся двери — и недовольный голос Дина: — В чём сложность сразу сказать, зачем меня зовут? — раздражённо бросил он, входя. Но раздражение мгновенно сменилось ошеломлением, когда взгляд наткнулся на знакомые фигуры. В центре комнаты сидел Джон, рядом — Сэм. Глаза младшего брата молча выражали тревогу, а тёмный, пугающе холодный взгляд отца заставил кровь застыть в жилах. Дин остановился, будто стены кабинета внезапно сомкнулись вокруг него. Ему захотелось исчезнуть, провалиться сквозь пол — только бы скрыться от тяжести нависшего упрёка. Но, сделав глубокий вдох, он всё же уверенно вошёл в комнату. — Отец? — произнёс Дин, глядя на Джона, будто надеялся, что видение рассеется, если сказать это слово достаточно искренне. — Сэм, — кивнул он брату, пытаясь сохранить хотя бы видимость спокойствия. Джон молча разглядывал сына. Его взгляд был тяжёлым, пугающим — как раскат грома перед бурей. Наконец он прорычал, и в его голосе звучало ледяное раздражение: — Дин Винчестер, потрудись-ка объяснить мне, что ты тут устроил. Слова отца ударили сильнее, чем Дин ожидал. Сердце забилось чаще, по спине пробежал холод. Он пытался понять, насколько Джон осведомлён и что именно имеет в виду. Ища хоть какую-то подсказку, Дин бросил взгляд на приора, но встретил лишь холодную сдержанность в глазах Винсента. Глубоко вдохнув, он произнёс: — Не понимаю, о чём ты, отец. — Настоятель Винсент считает, что ты «дурно влияешь» на брата Кастиэля, — продолжил Джон, приподняв бровь, будто бросая вызов. — Вот я и хочу знать, что это значит. Дин сглотнул, пытаясь сохранить самообладание, но мысли вихрем носились в голове: «Неужели приор обо всём знает? Но как? Кто мог донести? Видели нас? Бальтазар?» — Кажется, у мистера Винчестера не хватает мужества признаться в своих деяниях, — спокойно, но с явным осуждением проговорил Себастьян. Его голос прорезал тишину, как нож. Все взгляды немедленно обратились к нему. Приор молча кивнул, подтверждая слова своего помощника. Джон, нервно постукивая ногой, резко посмотрел на сына: — Говори, — его голос прозвучал, как раскат грома. — Сейчас же. Дин глубоко вдохнул, пытаясь собраться. — Мы подружились с братом Кастиэлем, — осторожно сказал он, надеясь, что это смягчит ситуацию. — «Подружились»? — переспросил Джон, прищурившись, как охотник, увидевший добычу. Дин кивнул. Он чувствовал, как напряжение в комнате растёт. Сэм, начинавший понимать, что за этой «дружбой» может стоять нечто большее, беспокойно переводил взгляд с отца на брата, словно ожидая катастрофы. — Да, — наконец решился Дин. — Мы стали общаться больше. Стали ближе. Разве это запрещено? — он повернулся к приору, ища хотя бы тень понимания, но Винсент лишь холодно смотрел на него. Приор, окончательно потеряв терпение, поднялся со своего кресла. Его голос был резким, как удар хлыста: — Как ты можешь так говорить, Дин? Ты искусил монаха, совратил невинную душу, обесчестил святую обитель! По-твоему, это дружба? Эти слова грянули, как залп. Дин оцепенел. Грудь сжало виной — и вместе с тем протест поднимался волной. Всё, что сказал Винсент, было правдой — горькой, беспощадной. Но признать это перед ними, перед теми, кто, казалось, только и ждёт его падения, он не мог. — Ты сломал ему жизнь, Дин, — обречённо добавил приор. — Это не так, — выдавил Дин, опуская взгляд. — У нас всё взаимно. — Во имя Господа, прекрати лгать! — прогремел Винсент, теряя самообладание. Джон резко поднялся и шагнул к сыну. Его лицо окаменело, глаза горели гневом. — Это всё правда? — ледяным голосом спросил он, глядя прямо в душу Дину. Молчание заполнило комнату. Казалось, все затаили дыхание в ожидании ответа. Дин поднял глаза на отца. В его взгляде он видел не только гнев — это был целый вихрь эмоций: разочарование, ярость, страх. Но страх не за него — страх за своё имя, за честь семьи. Такой взгляд мог сломить кого угодно, но Дин больше не хотел быть сломленным. Глубоко вдохнув и выдержав тяжесть отцовского взгляда, он твёрдо произнёс: — Да. Я люблю Кастиэля. Слова прозвучали с сокрушающей силой. Джон замер лишь на долю секунды, а затем его рука резко взметнулась и с глухим шлепком опустилась на щёку сына. Удар был настолько сильным, что Дин отшатнулся, схватившись за лицо. — Дин! — вскрикнул Сэм и бросился поддержать брата. Он метнул растерянный, испуганный взгляд на отца, который, казалось, едва сдерживал себя от нового всплеска ярости. — Прекрати, Джон! — голос приора прогремел, как набат, заставляя мужчину замереть. — Здесь не место для насилия! Джон медленно отступил на шаг, его грудь тяжело вздымалась от гнева. Он метнул на приора злой взгляд, но не сказал ни слова. Дин едва заметно кивнул Сэму, провёл ладонью по горящей щеке и поднял глаза на отца. Его взгляд был яростным, полным боли и возмущения, но слово так и не сорвалось с губ. Джон, кажется, вовсе его не видел — он весь был поглощён собственным бешенством. Приор Винсент обошёл стол и остановился перед Джоном. Его спокойствие было обманчивым — в ровном голосе слышалась стальная угроза. — Воспитывать сына будешь дома, Джон, — сказал он жёстко. — Здесь я подобного отношения не потерплю. Ни к кому. Даже к Дину. Джон смерил его тяжёлым взглядом, будто хотел возразить, но передумал. Вместо этого он коротко кивнул и, бросил через плечо: — Собирайся. Резко развернувшись, он вышел из кабинета, оставив за собой хлопнувшую дверь. — Он всё равно уйдёт, — бросил Дин, глядя на приора, и следом вышел из комнаты. Сэм поспешил за ним, растерянный и обеспокоенный. — Дин, что происходит? — спросил он, едва успевая за братом, который почти бежал через длинные коридоры монастыря. — Дома объясню, Сэм, — бросил Дин через плечо. — Сейчас мне нужно увидеть Каса. Дин обошёл все знакомые помещения, заглянул в библиотеку, в сад, даже в трапезную, но нигде не нашёл Кастиэля. Сердце бешено колотилось, каждая минута казалась вечностью. Наконец он направился к келье монаха, но, постучав в дверь, не услышал ничего в ответ. Он попробовал снова — тишина. Сэм, который всё это время ждал, уже начинал нервничать. Он понимал, что за пределами монастыря их ждёт разгневанный отец, и этот факт сводил его с ума. — Дин, может, ты ему потом позвонишь? — осторожно предложил он. — Нет, Сэм, потом я ему никак не позвоню! — резко отрезал Дин, влетая в свою келью. Он наскоро переоделся, скинув на кровать монашескую рясу, и стал торопливо закидывать в рюкзак всё, что попадалось под руку. Закрыв молнию, накинул куртку и, не теряя ни секунды, снова выбежал в крытый проход. Теперь его путь лежал в часовню. Он искал только одного человека — того, кого уже, казалось, невозможно было найти. На выходе из прохода он наткнулся на Себастьяна. — Где Кас? — выпалил Дин, понимая, что помощи ждать бессмысленно, но всё же пытаясь. — Брат Кастиэль сейчас проводит дневную мессу с остальными братьями, — невозмутимо ответил субприор. Его лицо оставалось маской равнодушия. — Хорошо, я подожду, — твёрдо заявил Дин, стискивая зубы. — Дин, но отец… — начал было Сэм, обеспокоенно глядя на брата. — К чёрту отца! — рявкнул Дин, оборачиваясь к Себастьяну так, будто был готов прорваться сквозь него. Субприор недовольно нахмурился, но вмешиваться не стал. Сэм в отчаянии потянул Дина за рукав, развернул к себе и крепко схватил за плечи: — Дин, послушай меня! Кас никуда не денется! Нам надо ехать, сейчас же! Я прошу тебя — мы приедем позже, обещаю! Гейб поможет! — Ты не понимаешь, Сэм, — тихо, почти шёпотом произнёс Дин. — Мы не приедем. Его тут уже не будет. Он замолчал, опустил взгляд, и вдруг в голове мелькнула мысль. — Подожди. Гейб… Ты знаешь, где он живёт? — Конечно, знаю, — ответил Сэм, слегка растерянный внезапной переменой тона брата. Дин нервно кивнул, обхватил себя руками, поёжился от пронизывающего холода. Его взгляд метнулся в сторону часовни, и на мгновение выражение лица исказилось болью. Он закрыл глаза, мысленно обращаясь к Касу: «Прости. Пойми. Я должен.» Сэм положил руку ему на плечо, пытаясь успокоить, и повёл брата прочь. Вскоре они вышли за ворота монастыря. Дин бросил последний взгляд на обитель — взгляд, наполненный таким чувством, которое невозможно было выразить словами. Он сел в машину рядом с Сэмом. Джон уже ждал: его лицо было каменным, губы — сжаты в тонкую линию. Машина тронулась, плавно унося их прочь, но в сердце Дина оставалась глухая, разъедающая боль. Тишина в салоне давила, словно стены сужающейся клетки.

***

Кастиэль с умиротворением наблюдал, как ароматные зёрна кофе вращаются в чане, готовые поддаться жару, чтобы превратиться в изысканный напиток. Запах сырого кофе наполнял помещение, смешиваясь с лёгкой древесной нотой от полированных станков. Бальтазар проделал невозможное: производство, ещё недавно напоминавшее старую развалину, теперь функционировало как швейцарские часы. Монахи трудились слаженно, словно единый организм, готовя рабочие станции и поддерживая порядок. Скоро производство кофе станет основным источником дохода для кармелитов, и Кас испытывал противоречивые чувства. С одной стороны, он гордился процветанием монастыря; с другой — с грустью осознавал, что это его последний сезон здесь. Однако мысли о будущем нередко уступали место тёплым мечтам: он представлял, как скоро покажет Дину это место, расскажет ему о процессе обжарки, о тонкостях работы машин, об истории сорта, который теперь стал их гордостью. Улыбнувшись этим мыслям, Кас снова погрузился в реальность. Монахи начали собираться на полуденную мессу, но Кастиэль решил остаться. Последние дни в монастыре он хотел посвятить разработке упаковки для нового сорта кофе, который, он был уверен, станет настоящим хитом. Их продукция уже славилась качеством, и Кас собирался сделать так, чтобы упаковка соответствовала этой репутации. Устроившись за ноутбуком, он сосредоточенно начал работу, но вскоре услышал знакомый голос за спиной. — Я уж думал, ты забыл о моей просьбе насчёт дизайна, — произнёс Бальтазар, подходя к столу. Кас поднял взгляд и улыбнулся. — Нет, Бальт. Просто вдохновение пришло только сейчас. — Здорово, — кивнул тот. — А название уже придумал? — Да, — воодушевлённо ответил Кас. — Midnight Vigils. Как тебе? Бальтазар нахмурился, но всё же коротко кивнул: — Неплохо. — Мы с Дином придумали, — добавил Кас, снова возвращаясь к экрану. Бальтазар замер на мгновение, затем тяжело вздохнул — его лицо заметно помрачнело. — Да уж, вы с Дином тут много чего успели придумать, — многозначительно протянул он и направился к машине, стоявшей неподалёку. Кастиэль оторвался от экрана, провожая его взглядом. Желание творить улетучилось в одно мгновение. Он глубоко вдохнул и спокойно, но твёрдо произнёс: — Оставь Дина в покое, Бальт. Он ни в чём не виноват. Бальтазар обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление. — При всём уважении, Кас, то, что вы здесь устроили, выходит за все рамки. Дин не должен был себя так вести. Это место — не для него. Кас нахмурился. — Ты же знаешь, он не может уехать сейчас. Потерпи немного — и будет тебе твоя тишь да гладь, — процедил он. Бальтазар посмотрел на него пристально, словно оценивая, стоит ли говорить дальше. — Ещё как может, — бросил он почти шёпотом. — Надеюсь, уже уехал. Кастиэль напрягся. Он развернулся всем корпусом к другу, его голос был полон подозрения. — Что ты имеешь в виду? Бальтазар отвернулся, но потом, словно решившись, выдохнул: — Прости, Кастиэль. Я не мог иначе. — Что ты не мог? — Кас нахмурился ещё сильнее. — Я рассказал всё приору, — выпалил Бальт. — Ну, не всё… но общую картину! Это нужно было закончить, Кас. Глаза Каса вспыхнули яростью. — Я же просил тебя! — почти взвыл он. — Я бы всё решил! — Решил? — саркастично переспросил Бальт. — Сбежал бы из монастыря? Отличное решение. Только вот что делать с Дином? — Рано или поздно он сам бы уехал, — бросил Кас. Бальтазар горько усмехнулся: — Так вот, это «рано» уже наступило. Кас замер. — Что ты имеешь в виду? — Себастьян искал Дина, — начал Бальтазар. — Сказал, что к нему приехал отец. Кастиэль почувствовал, как холод пробирается к самому сердцу. — И ты мне не сказал? — прошептал он, голос сорвался от ужаса. — Кас, отпусти его, — настаивал Бальт. Но Кас уже не слушал. Он резко встал, схватил мантию и, бросив через плечо: — Где они? — и сам себе ответил: — Конечно же, у приора. Не дожидаясь ответа, он выбежал на улицу, перескакивая через ступени. Холодный воздух больно бил в лицо, а снег под сапогами скрипел. Добравшись до монастыря, он взбежал по лестнице на третий этаж. Сапоги оставляли мокрые следы на деревянном полу, но Кас не обращал на это внимания. В голове стучала лишь одна мысль: «Только бы успеть… только бы они ещё здесь были». Добежав до двери кабинета, он задержал дыхание на миг, прежде чем решительно постучать. Но никто не отозвался. Кас постучал снова, на этот раз настойчивее, затем попробовал толкнуть дверь. Заперто. Он с отчаянием выдохнул и прижался лбом к холодному дереву, пытаясь успокоиться. Приор с братьями в часовне — это было очевидно. Но ворваться туда посреди службы? Даже сама мысль об этом казалась кощунственной. Он шагнул назад, замешкавшись на мгновение, и всё же решил спуститься вниз. Снежная прохлада встретила его, когда он вышел к воротам. Кас замер, осматривая местность. На заснеженной дороге чётко выделялись следы машины и отпечатки обуви, ведущие к ней. Сердце в груди сжалось, словно его сдавили тисками. «Они увезли его. Забрали…» — эта мысль ударила по сознанию, наполняя его смесью ужаса и паники. Кас машинально всматривался вдаль, туда, где следы терялись за поворотом. «О боже… Если его отец узнал обо всём…» Он чувствовал, как напряжение поднимается в нём, как волна, грозящая захлестнуть всё здравомыслие. Голова кружилась от множества мыслей: что делать? ехать за ним? бежать сейчас же? но как же обещание? Он обещал остаться в монастыре до конца года. Три недели. Всего три недели. Но мысли о Дине были неумолимы. «Что станет с ним за это время? Как я найду его потом? Сможет ли он ждать меня?» И тут, словно молнией озарённое, в сознании всплыла идея. Габриэль. Да, Гейб наверняка знает, где искать Дина. И если что — он поможет. Это был хоть какой-то план. Кас лихорадочно ухватился за него, как утопающий хватается за спасательный круг. Он глубоко вздохнул, стараясь унять дрожь в руках. «Дин, только дождись меня. Пожалуйста, просто дождись.» Пробирающий под рясу ледяной ветер заставил Кастиэля торопливо направиться обратно к стенам монастыря. Его пальцы нащупали розарий, и он бессознательно начал перебирать чётки, как делал всегда, когда был напряжён. Мысли о предстоящем разговоре с приором заполняли его разум. Кас знал: ему нужно было поговорить с Винсентом, расставить всё по своим местам. Уйти молча он просто не мог. Он не боялся ни осуждения, ни презрительного взгляда настоятеля. Он был готов к любым обвинениям, к любой проповеди о нарушении священного долга. Но молчание — это было бы бегство. А он не собирался бежать. Погружённый в свои мысли, Кас даже не заметил, как ноги сами привели его к двери в келью, где жил Дин. Сердце болезненно сжалось, когда он остановился, глядя на знакомую дверь. Немного поколебавшись, он медленно толкнул её. Комната встретила его звенящей пустотой. Первая деталь, что бросилась в глаза, — ряса, небрежно брошенная на кровать. Она лежала так, словно напоминала о поспешности, с которой Дин покинул монастырь. На полу валялись сапоги, разлетевшиеся в хаотичном беспорядке. Остальные вещи исчезли. Всё, что наполняло эту келью теплом и жизнью, теперь выглядело так, словно здесь никогда никого и не было. Кас шагнул вперёд, подошёл к кровати и, сжимая в руках ткань рясы, опустился на край. Его взгляд потускнел, а губы беззвучно шевельнулись. Он зажмурился, пытаясь собраться с мыслями, и тихо прошептал: — Святая Мария, Богородица… дай мне сил. Дай нам с Дином сил выдержать эту напасть. Я служил Тебе верой и правдой… Не оставляй меня лишь за то, что я выбрал его. Слова слетали с губ почти неслышно, смешиваясь с шумом ветра за окном. Пальцы Кастиэля сжали ткань сильнее, будто в ней он мог найти опору. Минуты текли, пока он сидел так, в полной тишине, позволяя мыслям утонуть в молитве. Но тут, словно отрезвив его, где-то вдалеке послышались шаги. Монахи возвращались в свои кельи после полуденной службы. Кас поднялся, будто очнувшись от глубокого сна. Бросив последний взгляд на опустевшую комнату, он выпрямился и решительно направился к двери. Ему нужно было найти Винсента. Он должен был поговорить с приором — сейчас, пока ещё не поздно. Покидая келью, он быстрым шагом двигался по коридорам, надеясь, что настоятель уже вернулся в кабинет. Он постучал и услышал негромкое: — Да. Кас вошёл. Приор был один — и это уже облегчало дело. Как обычно, тот склонился над бумагами, что-то изучая. Подняв взгляд на Кастиэля, Винсент отложил документы, понимая, что сегодня ему всё равно не удастся к ним вернуться, и, указав монаху присесть, сложил руки, внимательно ожидая. Кастиэль прошёл вглубь кабинета и сел, поднимая взгляд на приора. Набравшись смелости, он твёрдо произнёс: — Святой отец, я согрешил. И нет мне оправдания. Я нарушил устав монастыря. Верность Богу во мне осталась, но служителем я больше быть не смогу. Приор отвёл глаза. Он встал и медленно прошёл к окну, заложив руки за спину. Смотрел на заснеженный монастырский двор, будто ищя ответ в холодной тишине. Несколько долгих мгновений в кабинете стояла мёртвая тишина, нарушаемая лишь приглушённым скрипом половиц из соседнего коридора. Кастиэль ждал, хотя сердце его билось так громко, что, казалось, этот звук заполнял всё пространство. — Ты говоришь, что согрешил, Кастиэль, — наконец произнёс Винсент, не оборачиваясь. Голос его был ровным, почти бесстрастным. — И что нет оправдания твоему поступку. Но разве не милосердие и прощение — основа нашей веры? Почему ты уверен, что должен быть изгнан? Кас слегка ссутулился, сцепив пальцы. Он смотрел на свои руки, будто пытался прочитать в линиях ладоней ответ на мучивший его вопрос. — Святой отец, — начал он, тщательно подбирая слова. — Милосердие — то, чему я сам учил братьев. Но как я могу просить о нём, если предал устав? Я нарушил обещания, которые дал Господу, вступая сюда. Винсент медленно повернулся, опёршись ладонями о подоконник, и посмотрел на Каса долгим, проницательным взглядом. — Ты хочешь сказать, что твой грех настолько велик, что Бог не может тебя простить? Или это ты сам не можешь простить себя? Кастиэль поднял глаза — в его взгляде отражалась глубокая боль. — Я… я нарушил не только монастырские правила. Я позволил себе привязанность… любовь, которой здесь не должно было быть. Я не могу оставаться, зная, что моя слабость может навредить другим. Приор тяжело вздохнул и медленно обошёл кабинет, останавливаясь напротив Кастиэля. — Любовь, говоришь? — в его голосе слышалась усталость. — И ты считаешь, что любовь — это слабость? Что Господь, создавший нас с этой способностью, будет осуждать тебя за это? Кас покачал головой, его голос дрогнул: — Это не та любовь, которая служит людям и Богу. Она эгоистична, она отвлекла меня от служения. Я предал свои обеты. — А он? — Винсент впервые за всё время позволил себе резкость. Он не доверял словам Дина, поэтому хотел услышать правду от Кастиэля. — Тот, кого ты любишь… Он чувствует то же самое? — Да, — ответил Кас, едва слышно. — Именно поэтому я должен уйти. — И ты решил, что изгнание — это лучшее решение? — Приор нахмурился, скрестив руки на груди. — Кастиэль, ты хочешь уйти не ради Господа или Его воли. Ты хочешь уйти, чтобы бежать от себя, от своих чувств, от своей вины. Кас глубоко вдохнул, собирая все силы, и твёрдо произнёс: — Нет, святой отец. Я ухожу, потому что это единственный способ искупить вину. Я не могу быть здесь, зная, что моя связь с ним осквернила это место. Я подвёл вас, подвёл братьев и самого себя. Моё присутствие станет пятном на нашей обители. Винсент выпрямился и молча смотрел на него. Наконец тихо сказал: — Ты уверен, что это не попытка избежать ответственности? Иногда самый сложный путь — остаться и попытаться всё исправить. Кас покачал головой: — Моё присутствие здесь ничего не исправит. Приор внимательно посмотрел на него, оценивая его слова. Затем тяжело сел за стол и тихо произнёс: — Ты понимаешь, что уход — это конец твоей жизни как монаха-кармелита? Ты больше не сможешь вернуться, Кастиэль. — Я понимаю, — кивнул Кас. Его голос был полон решимости, но в глазах блестели слёзы. — Но это будет справедливо. Винсент долго молчал, снова устремив взгляд на бумаги. Затем, не глядя на Каса, произнёс: — Если ты решил, я не стану тебя удерживать. Но знай одно: Господь прощает тех, кто просит Его о милости. Возможно, тебе стоит дать себе шанс на прощение. Кастиэль поднялся, низко склонил голову и ответил: — Спасибо, святой отец. За всё. Он развернулся и покинул кабинет, чувствуя, как сердце бешено стучит, отдаваясь пульсацией в каждом движении. В его душе росло ощущение невосполнимой утраты. После разговора с Винсентом Кастиэль не ощутил ни облегчения, ни нового груза на плечах. Всё, что он мог сделать, он уже сделал. Беспокоиться больше не о чем. Теперь оставалось только смотреть в будущее — пускай туманное и тревожное. Время стало его главным врагом. Каждый новый день, проведённый здесь, казался ещё одним шагом прочь от того, кого он любил больше жизни. Но вместе с этим существовали и обязательства, которые он не смел нарушить. Он должен был исполнить свой долг перед монастырём до конца, чтобы никто из братьев не мог сказать, что Кастиэль оставил их в трудный момент. А что будет дальше… Это был вопрос, на который не существовало ответа. С этими мыслями он вернулся к ноутбуку. Прозрачная чаша с сырыми кофейными зёрнами стояла рядом, наполняя воздух тонким, чуть сладковатым ароматом. Кас задумчиво взял её в руки, провёл пальцами по гладкой поверхности и на мгновение закрыл глаза, представляя, как эти зёрна в будущем станут частью чьей-то утренней чашки кофе. Может быть, даже той, которую они когда-то с Дином выпьют вместе. Вернувшись к работе, он сосредоточился на дизайне упаковки. Кас старался вложить в каждую линию, в каждую деталь своё душевное состояние. В его голове рождались образы — горы с заснеженными вершинами, отражающиеся в кристально чистом озере. На переднем плане стоял силуэт монаха в рясе, смотрящего вдаль. Он вырисовывал его медленно, вдумчиво, добавляя небольшие штрихи. Глубоко в душе Кас знал, кого видел в этом монашеском облике. Это был Дин. Он представлял его в своих мыслях — стоящего на рассвете, с чашкой кофе в руках, со взглядом, полным решимости и свободы. Эта мысль вызвала у него лёгкую улыбку. Даже спустя полдня после их разлуки Кас ощущал, как сильно скучает. Его тянуло к этому человеку, словно невидимые нити связывали их души. Он знал, что пройдут дни, возможно, недели, прежде чем они смогут увидеться снова. Но теперь Кастиэль больше не боялся потерять Дина. Они выбрали друг друга, даже если их пути временно разошлись. Он отложил чашу с зёрнами и провёл рукой по лицу, пытаясь стереть нарастающую тоску. Ему нужно было закончить работу, чтобы не поддаваться этим эмоциям. Но вместо этого он ещё на несколько мгновений закрыл глаза и прошептал: — Дин, где бы ты ни был… Я знаю, ты ждёшь. Жди, я приду. Он снова уткнулся в экран ноутбука, но теперь его движения были более уверенными. Каждый новый штрих, каждый мазок на экране не просто создавал упаковку для кофе — он был посланием, символом его любви и преданности. Работа стала для него чем-то большим, чем просто обязанностью. Она стала мостом между ним и Дином, незримой связью, которая держала его на плаву. Кас знал: любовь к Винчестеру была больше, чем грех. Это было его спасение.