Обретая себя

«Нас сменит то, что было раньше: Нужда произрастает ещё из юности - Мы продолжаем умирать на протяжении всего существования, Заживо.

К концу навстречу мы дрейфуем - Без передышки, лишь вперёд стремясь. На берег манит бесконечность, Что поймана в реке времён.»

Rammstein — Zeit

Полуденное солнце стояло высоко, заливая заснеженные поля мягким, холодным светом. «Импала» уверенно катилась по трассе; её мотор урчал ровно, нарушая спокойствие зимней тишины. Морозный воздух за окнами дрожал в солнечных бликах, и лишь редкие огни придорожных мотелей и ферм напоминали о том, что жизнь здесь не замерла окончательно. Кастиэль молча смотрел в окно, не замечая красоты зимнего пейзажа. Его мысли были далеко впереди — там, в Канзасе, где их ждал Габриэль. Он не видел брата долгие годы, с тех пор как тот ушёл, хлопнув дверью, после их последней жестокой ссоры. Тогда Кас думал, что они больше никогда не увидятся. Но вот он здесь — в старой чёрной машине, которая почему-то стала для него почти домом, — едет к брату, которого когда-то считал потерянным. Как его встретит Габриэль? Будет ли рад? Простил ли он? Дин одним глазом следил за дорогой, а другим — за Касом. Он видел, как тот смотрит в окно, но в отражении стекла не замечал ни любопытства, ни радостного предвкушения — только напряжённое выражение лица и глубокую задумчивость. Дин знал, что Кас переживает из-за встречи с братом, но не понимал, как его успокоить. Вместо слов он протянул руку к приборной панели и включил радио. Из динамиков тихо заиграл знакомый гитарный рифф. Kansas — Carry On Wayward Son. Дин усмехнулся: даже проклятая Вселенная иногда подкидывала удачные совпадения. Кас, уловив мелодию, слегка приподнял брови, но ничего не сказал. Лишь его пальцы чуть сильнее сжали бумажный стаканчик с уже остывшим кофе. К вечеру «Импала» затормозила у высокого кирпичного дома на окраине города. Дин заглушил мотор, глядя на здание. Кас сидел рядом, не шевелясь, уставившись прямо перед собой. — Готов? — тихо спросил Дин. Кастиэль сжал руки в кулаки, затем медленно разжал пальцы. Сердце билось быстрее обычного. Он кивнул, но без особой уверенности. — Всё будет хорошо, — пробормотал Дин, мягко целуя его в висок, и вышел из машины. Кас последовал за ним. На улице было холодно, но не настолько, чтобы сбить напряжение, повисшее вокруг. Они поднялись на лифте, и Дин постучал в дверь. Спустя пару секунд за замком послышался щелчок, и дверь распахнулась. В нос ударил тёплый запах свежего кофе и чего-то сладкого — будто кто-то только что достал из духовки домашнюю выпечку. — Наконец-то! — голос Ханны был полон искреннего облегчения. Она не дала Касу времени на реакцию — просто шагнула вперёд и крепко обняла его, словно боялась, что он растворится в воздухе. — Я так переживала, — выдохнула она, вцепившись пальцами в его плечи. Кастиэль на мгновение замер, затем, почувствовав тепло её рук, осторожно обнял в ответ. — Всё в порядке, Ханна. — Ну, это как посмотреть, — раздался голос из глубины комнаты. Кас поднял глаза. Габриэль стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди и прислонившись к дверному косяку. Глаза его выражали бурный коктейль чувств: там была и радость, и гнев, и сомнение, и неожиданная горечь облегчения. Кас сделал шаг к нему, но Гейб не сдвинулся с места. — Ну надо же. Вернулся, значит, — его голос был нарочито лёгким, почти насмешливым. — Чудеса случаются. Кастиэль выпрямился, его взгляд стал твёрдым. — Габриэль… — Давай, Кас, скажи мне, что не мог без меня жить. Или, может, ты пришёл признать, что я был прав? В комнате повисла тяжёлая тишина. Дин сжал челюсти, его взгляд напрягся. Он уже хотел было что-то сказать, но почувствовал, как Сэм слегка коснулся его плеча. «Дай им разобраться», — читалось в его взгляде. Дверь в соседнюю комнату закрылась, отрезая их от остальных. За стеной было тихо — слишком тихо. Все явно старались не подслушивать, но напряжение всё равно висело в воздухе. Кастиэль стоял в центре комнаты, а Габриэль, по-прежнему скрестив руки на груди, облокотился о стол. Его взгляд был тяжёлым, колючим, но под этим слоем раздражения скрывалось что-то ещё — старая, въевшаяся обида, не дававшая забыть прошлое. Кастиэль глубоко вдохнул, собираясь с духом. — Я не ждал, что этот разговор будет лёгким, — сказал он, не сводя глаз с брата. — Но я здесь. — Значит, ты всё-таки вернулся, — Габриэль усмехнулся, однако в этой усмешке не было веселья. — Сколько лет прошло, Кас? Пять? Шесть? Ни звонка, ни письма. Ни одного грёбаного слова. Кастиэль вздохнул и опустил глаза. — Я… — Ты что? — Габриэль резко выпрямился. — Слишком был занят молитвами в своём монастыре? Уж прости, братец, но со стороны это выглядело так, будто ты просто нас всех бросил. Меня, Ханну… свою чёртову семью! Кастиэль сглотнул. Он знал, что этот разговор будет тяжёлым, но даже не представлял, насколько. — Габриэль, — его голос был тихим, но твёрдым, — ты думаешь, мне было легко? Думаешь, я просто отвернулся от вас и пошёл дальше? — А разве нет?! — Нет! — впервые за всю встречу Кас повысил голос. — Это был вынужденный выбор. Тогда я не видел другого выхода. Я… я был сломлен, Гейб. На мгновение повисла тишина. Габриэль сжал кулаки, но что-то в лице брата заставило его замереть. Он медленно выдохнул и опустился на стул, потирая переносицу. Кас оглядел его внимательнее. Гипс на ноге, царапины на лице, скрытые, но всё же заметные следы недавних травм. Брат выглядел постаревшим, измождённым, но в его глазах по-прежнему горел тот самый непокорный огонёк. — Я не был рядом, когда ты попал в больницу, — тихо сказал Кастиэль; в его голосе звучала боль. — Я даже не знал… — Конечно, не знал. Тебя не было, Кас, — горько усмехнулся Габриэль. — Я был один. — Прости, — голос Каса дрогнул. — Я должен был быть рядом. Должен был поддержать тебя, когда ты в этом нуждался. Я знаю, что опоздал, но… теперь всё иначе. Габриэль долго и внимательно смотрел на него, изучающе, словно пытаясь прочесть между строк. — Да? И что же изменилось? Кастиэль вдохнул поглубже. — Всё. Я не собираюсь снова исчезать, Гейб. Ты мой брат, и я… я хочу быть рядом. Габриэль прищурился. — Это из-за Винчестера, да? Кас кивнул. — Частично. Но в первую очередь — из-за тебя. Я устал от жизни в собственном мире, от бесконечных попыток искупить то, что, возможно, уже невозможно искупить. Я хочу жить, Габриэль. Здесь, рядом с теми, кто мне дорог. Габриэль вздохнул, проведя ладонями по лицу. — Чёрт, Кас, — пробормотал он. — Я не могу решить, хочу ли я тебя ударить или обнять. Кас усмехнулся — устало, но тепло. Несколько секунд Габриэль молчал, затем покачал головой и выдохнул: — Ладно. Иди сюда, Касси. Он разжал руки, и Кас, поколебавшись, шагнул ближе. Брат обнял его крепко, чуть грубовато, но в этом жесте было больше, чем просто примирение. Это было прощение — пусть ещё не до конца осознанное. Атмосфера на кухне была тёплой и уютной. В воздухе витал запах свежего яблочного пирога; рядом тихо посвистывал чайник, наполняя пространство ощущением домашнего покоя, которое резко контрастировало с тем, что кипело внутри Дина. Ханна только что поставила на стол пирог и чашки — её присутствие на мгновение наполнило дом светлой радостью. Она пригласила всех к столу, но Дин заметил, что Габриэль, устроившийся в углу кухни, всё ещё держался настороженно, поддерживая лёгкое напряжение в воздухе. Впрочем, за его колкими словами и насмешливым взглядом скрывалась искренняя благодарность за возвращение Каса. Сэм, сидевший рядом с Дином, медленно пододвинул к себе чашку чая и, наблюдая за братом, вдруг заговорил, нарушив тишину: — Дин… я должен тебе кое-что сказать. Винчестер напрягся и посмотрел на него. Челюсть сжалась, но он ничего не ответил — просто ждал. Он знал: Сэм не станет говорить по пустякам. Сэм сделал паузу, собираясь с мыслями. Он не хотел тревожить брата, но сейчас молчать было невозможно. — Это Джон. Он звонил… — Сэм взглянул на Дина и заметил, как тот крепко сжал пальцами край стола. — Сказал, что мы оба должны немедленно вернуться. И точка. Прямо сейчас. Он уезжает в Канаду, и ему плевать, что ты там себе надумал. Взгляд Дина потемнел. Он молча смотрел на Сэма, не произнося ни слова, но его лицо стало каменным. Он словно сжался — будто сам воздух в комнате сделался тяжёлым, и что-то глухое, почти невыносимое, начало разгораться внутри. Он всегда пытался угодить Джону, оправдать его ожидания, быть верным псом. Но сейчас, несмотря на всю эту тяжесть, в нём поднималась решимость. Дин взял телефон и уставился на экран, словно тот мог дать ответы, которых не существовало. Он понимал, что стоит на перепутье и ситуация требует решительного шага. Он посмотрел на Каса, сидевшего рядом, затем на Габриэля у окна и снова встретился взглядом с Сэмом. Внутри бушевала буря, но голос остался твёрдым: — Мы остаёмся здесь. Сэм, будто и не удивлённый, но всё же обеспокоенный, наклонился вперёд: — Ты уверен? Дин медленно кивнул. Его взгляд был жёстким и решительным. — Он должен это понять. Я скажу ему сам. В комнате повисла тишина. Сэм видел, как нелегко далось брату это решение. Это было очевидно: Дин всегда был готов бороться за то, что считал правильным, рисковать ради крошечного островка мира, который хотел сохранить. Сэм вздохнул, опустив голову, и всё же поддержал брата взглядом. Он знал: решение принято — и оно будет тяжёлым для них обоих. Некоторое время в комнате снова царила тишина. Ханна, почувствовав напряжение, решительно вмешалась в разговор. Как всегда, она попыталась разрядить обстановку, сменив тему. — Ребята, через день Новый год, — её голос был тёплым и светлым. — Я бы хотела встретить его с вами. А потом, конечно, поеду домой, к маме… да и работа не ждёт. Гейб теперь точно в безопасности — за ним есть кому присмотреть. Она улыбнулась, но в её взгляде всё равно читалась лёгкая тревога, словно она ощущала, как напряжение снова медленно сгущается в воздухе. Дин бросил на неё короткий взгляд, но голос его оставался тяжёлым: — Мы вообще не думали о праздниках, Ханна, — он тяжело выдохнул, сжимая телефон. — Не до того сейчас. Сэм, уловив момент, заговорил снова — спокойнее, но с тревогой в голосе: — Дин, нам нужно ехать к отцу. Иначе он весь город перевернёт. Я уверен, что первое место, куда он заявится, — дом Гейба. Отец знает, что я всё это время ездил к нему… — У вас целеустремлённый отец, да? — насмешливо бросил Габриэль. Его голос был тихим, но едким. — Скорее эгоистичный и параноидальный, — отрезал Дин, не отрывая взгляда от телефона. Он отложил его в сторону и посмотрел на Сэма. На мгновение на его лице мелькнуло сомнение, но почти сразу оно сменилось твёрдостью. — Ладно, ты прав, Сэм, — выдохнул он и затем обернулся к Касу, который внимательно следил за ним. — Не переживай. Я поговорю с отцом и вернусь, хорошо? А потом мы придумаем, что делать с орденом. Кас, заметив его нерешительность, мягко положил руку ему на плечо, и их взгляды встретились. Кастиэль ничего не сказал, но в его глазах было всё — поддержка, понимание, готовность быть рядом. Дин почувствовал это, и в груди стало чуть легче, будто напряжение ослабло. Кас в ответ кивнул, и их руки на мгновение соприкоснулись. Этот молчаливый жест взаимной поддержки был важен — слова оказались лишними. Ханна опустила взгляд на их движение, и на мгновение её лицо приобрело задумчивое выражение, словно она ощущала ту глубину, что существовала между ними. Прощаясь, братья вышли из квартиры. Каждый шаг был наполнен неопределённостью. В воздухе висел всё тот же напряжённый штиль, который, казалось, отражался в каждом их взгляде.

***

Дин и Сэм вернулись домой. В доме царила странная тишина; лишь слабый свет из-под двери кабинета выдавал, что внутри кто-то есть. Братья обменялись быстрым взглядом и направились к двери, за которой, впрочем, их ждала вполне ожидаемая картина. За тяжёлым дубовым столом сидел отец. Он словно был не здесь — смотрел в пустоту, медленно потягивая виски. Воздух вокруг был пропитан не только запахом алкоголя, но и тем тяжёлым молчанием, которое всегда витало в этом доме. Его поза оставалась неподвижной, почти военной, словно он готовился к схватке, но в глазах читалась усталость, смешанная с отчаянием и мрачным ожиданием. Братья инстинктивно напряглись. В комнате повисла зловещая напряжённость — как перед бурей. — Ха, вернулись? — наконец нарушил тишину Джон, сделав долгий глоток виски. — Как послушные собачонки… Стоило припугнуть — и вот вы уже здесь. Дин задержал дыхание, его рука сжалась в кулак. Он не собирался поддаваться на этот вызов. Ответ рвался наружу, но он усилием воли подавил вспышку гнева, накопившуюся за весь путь. — Что тебе непонятно в словах «мы не хотим ехать с тобой в Канаду», отец? — вырвалось у него, несмотря на едкий, пропитанный сарказмом тон Джона. Джон отставил пустой стакан на стол. Его взгляд стал холодным и сосредоточенным. Он медленно поднялся, будто собираясь полностью взять ситуацию под контроль, обошёл стол и подошёл к Дину. Рука опустилась ему на плечо, но в этом жесте не было ни капли заботы — лишь сдерживающее давление. Затем Джон прошёл мимо, не произнеся больше ни слова, и подошёл к шкафу у стены. Он вытащил оттуда толстую чёрную папку, вернулся и вложил её в руки Дина, почти сразу же отдёрнув пальцы, словно этим уже всё было сказано. Следующим его действием стало налить себе ещё одну порцию виски — так буднично и спокойно, будто происходящее было для него самым естественным развитием событий. — Что это? — настороженно спросил Дин, не веря своим глазам. — Доверенность на дом. На вас с Сэмом, — отчеканил Джон, словно это должно было всё объяснить. Но для Дина его слова прозвучали как очередная уловка. — Снова твоя игра, отец? — вскипел Дин. Он не доверял ему ни на йоту и чувствовал, как раздражение разгорается с новой силой. — Ты опять что-то задумал, а потом всё окажется не так, как ты сказал, и мы попадём в какую-нибудь ловушку! — Ха, в нашей семье подставлять — твоё дело, — процедил Джон, скривив губы в почти презрительной усмешке. Сэм не выдержал этой перепалки. Он понимал: нужно разорвать этот круг, прежде чем он приведёт к ещё большему конфликту. — Объясни, что это значит, — прервал он спор. В его голосе звучала напряжённая настойчивость. Он был готов услышать правду, чтобы понять, с чем они столкнулись на самом деле. Джон немного осел в кресле, словно это признание требовало от него физических усилий. Его лицо вновь стало жёстким — как у опытного игрока, привыкшего скрывать свои карты. — Это значит, что дом теперь принадлежит вам обоим, — произнёс он, будто раскрывая важную тайну. — Я не смог его продать… Сэм удивлённо покачал головой, не веря услышанному. А Дин, едва сдерживавшийся до этого, снова взорвался: — С чего вдруг? Ты же так распинался о новом доме, о деньгах, о том, как мы будем счастливо жить по-новому! — он сжался, и голос его дрожал от ярости и недоумения. — Что за чёртовы игры, отец? Почему всё это? Почему именно сейчас ты начинаешь этот цирк? — Ты хочешь сейчас всё это выяснять, Дин? — Джон прищурился, глядя на сына. Его тон был раздражённым, почти презрительным. — Да! Я хочу всё выяснить! Ты угрожал нам своим переездом, а теперь даёшь заднюю. Что ты задумал? Что всё это значит? — Винчестер не мог сдержать гнев. Он чувствовал, как его терпение на исходе, как эта комедия абсурда не имеет конца. — Я не собираюсь бегать за вами и умолять уехать, — спокойно бросил Джон, словно исполнил некое собственное обязательство. Дин не был готов к такой реакции. — Вот как? А что изменилось? — его глаза блеснули, а лицо стало таким же каменным, каким оно всегда становилось в моменты ярости. Тишина в кабинете давила. Лишь слабый треск огня в камине да приглушённый звон стекла, когда Джон поставил стакан с виски на стол, нарушали этот гнетущий покой. Его тёмный взгляд не выражал ни сожаления, ни тепла — только холодный расчёт и усталость человека, привыкшего считать себя единственным, кто знает, как правильно. — Ничего не изменилось, Дин, — голос отца звучал ровно, почти безразлично. — Я уеду сам. У меня есть дела. А вы… останетесь здесь. Одни. И мне будет интересно посмотреть, как вы справитесь. Без моих денег. Без моего авторитета. Посмотрим, чего вы стоите на самом деле. Дин сжал челюсти. Сэм нахмурился, но именно он первым нарушил молчание: — Ты больше не можешь манипулировать нами, отец, — в его голосе звучала сталь, непривычная для его обычного спокойствия. — Мы не дети, чтобы слепо тебя слушаться. Ты судишь только по поступкам, но не замечаешь самого важного. Да, мы оступались, но, в отличие от тебя, мы признаём свои ошибки и готовы нести за них ответственность. Джон лениво повёл плечами, сделал ещё один глоток виски и скептически усмехнулся: — Вот и посмотрим. Сэм бросил взгляд на Дина и едва заметно кивнул в сторону выхода, показывая, что продолжать этот разговор бессмысленно. Но Дин не двинулся с места. — Зачем ты попросил настоятеля задержать Каса? На этот раз отец не ответил сразу. Его пальцы чуть сильнее сжали стакан, а затем, словно очнувшись, он поднял на сына тёмные, насмешливые глаза. — Какая теперь разница, Дин? Ты уже прогнулся под него. Сам в это влез, — Джон скривился, откидываясь на спинку кресла. — И, честно? Даже поднимать эту тему не хочу. — Ты понятия не имеешь, что между нами. — И слава богу, — Джон хмыкнул, отставляя стакан на стол. — Знаний о том, что мой сын спит с мужиком, мне вполне хватает. Хотя, знаешь, мне даже плевать. Ты и так упал в моих глазах. Дин резко шагнул вперёд, но Сэм тут же положил руку ему на плечо, удерживая. Джон лишь криво усмехнулся. — Но ты не имел права вмешиваться в жизнь Каса! Из-за тебя у него проблемы. — Я ничего не сделал, — Джон устало потёр переносицу. — Просто попросил Висента придержать его в монастыре. Остальное — не моя забота. Дин смотрел на него с плохо сдерживаемой злостью. Всё, что когда-то называлось «семьёй Винчестеров», теперь казалось ему выжженной землёй. Джон разрушил её так, что даже воспоминания о лучших временах отдавали горечью. Единственным, кто оставался рядом, был Сэм. Тот, на кого Дин мог опереться. Тот, кто по-настоящему был ему родным. Дин медленно выдохнул, обвёл кабинет прощальным взглядом и, развернувшись, вышел. Сэм задержался на секунду, глядя на отца с болью в глазах, но ничего не сказал. Затем последовал за братом. Дин передал Сэму папку, молча сунул в сумку несколько вещей из шкафа и направился к машине. Вопрос с отцом был для него закрыт. На улице воздух был холодным и свежим, и этот холод помог Дину немного прийти в себя. Раньше он бы швырнул эту папку Джону в лицо, отказался от всего, что связывало их с ним, чтобы навсегда разорвать эти цепи. Но потом он посмотрел на Сэма. Ему нужен был дом. Деньги? Они будут. Дин найдёт способ заработать. Пойдёт на работу, будет разбираться с проблемами, шаг за шагом выстраивая новую жизнь. Он чувствовал, что впереди — большие перемены. И среди них был Кастиэль. Когда они вернулись к Габриэлю, Дин буквально рухнул на диван, тяжело выдыхая. Последние дни оказались слишком насыщенными — бесконечные поездки, разговоры, напряжение, от которого тело казалось налитым свинцом. Ему хотелось просто закрыть глаза и провалиться в сон, но взгляд Кастиэля не давал полностью уйти в забытьё. Эти глубокие, тревожные глаза, наполненные беспокойством — и за брата, и за Орден. Дин чувствовал это каждой клеточкой. Он знал, что Кас нуждается в поддержке, что его мысли сейчас там — в Ордене, в Иллинойсе, среди тех, кто ещё не знает правды. Дин мог бы сказать что-то обнадёживающее, но вместо этого просто протянул руку, сгребая Каса в охапку прямо на диване, утыкаясь носом в его тёплое плечо. Кастиэль на мгновение замер, но тут же расслабился, осторожно положив руку ему на спину. В это время Сэм что-то обсуждал с Гейбом на кухне — их голоса доносились приглушённым фоном. Ханна хлопотала у плиты, создавая ощущение уюта, но Дину было всё равно. Здесь и сейчас существовали только он и Кас. — Дин, как всё прошло с отцом? — голос Кастиэля был мягким, осторожным. Дин, не открывая глаз, едва заметно скривился, но тут же расслабился, утомлённо выдыхая: — Всё нормально, Кас. Вроде уладили. Кас чуть сжал ткань его рубашки. — Дин… — М-мм… — Я знаю, ты устал, но когда мы сможем отправиться в Иллинойс? Дин приоткрыл один глаз, разглядывая его из-под полуопущенных ресниц. — Ты уже хочешь ехать? Я думал — после Нового года. Кас опустил взгляд и провёл ладонью по рукаву его куртки, словно собираясь с мыслями. — Дин, нам нужно поговорить с ними до того, как они пришлют кого-то в монастырь. Если мы потянем, всё это… — он обвёл руками пространство вокруг, — будет напрасным. Побег, риск Бальтазара — всё окажется зря. Дин глубоко вдохнул, понимая, что Кас прав. — Конечно, я помогу тебе, — ответил он без колебаний. Кастиэль с облегчением выдохнул. Его пальцы невольно скользнули по груди Дина, останавливаясь в районе сердца. — Мы успеем до Нового года? Дин задумался. — Если выедем завтра утром — да. Но ты уверен, Кас? Тот кивнул. — Да, Дин. Это нужно сделать как можно скорее. — Хорошо, — Дин коснулся лбом его лба, позволяя себе на секунду закрыть глаза. В этом прикосновении было что-то глубоко успокаивающее, родное. — Я найду, где переночевать сегодня, и утром заеду за тобой. Не хочу возвращаться к отцу. — Я могу поехать с тобой. Дин покачал головой, отстраняясь всего на полсантиметра, но не разрывая их близости. — Останься с братом и Ханной. Думаю, вам есть о чём поговорить. Кас легко кивнул, но его взгляд задержался на губах Дина. Он облизнул губы, чувствуя тёплый лоб, прижатый к его коже, улавливая ритм дыхания мужчины. А потом, позволив себе ту слабость, от которой сердце на мгновение замерло, Кас потянулся и коснулся его губ — легко, почти невесомо, словно крылья бабочки. Дин задержал дыхание, растворяясь в этом моменте. Вся усталость, раздражение, напряжение последних дней исчезли в этом мягком прикосновении. Его пальцы сжались на спине Каса, он глубже вдохнул, пропитываясь его запахом, теплом, близостью. Краем губ он улыбнулся и снова уткнулся в плечо Кастиэля, позволяя себе эту короткую передышку. Они сидели так ещё какое-то время, не торопясь разжимать объятия, не замечая фигуры, замершей в дверном проёме. Ханна стояла, молча наблюдая за ними. Её взгляд скользнул по их сплетённым рукам, по тому, как Дин позволял себе быть уязвимым рядом с Касом. В её глазах мелькнула тень ревности — вот только к кому именно: к брату или к Винчестеру, она сама не понимала. Она не сказала ни слова — лишь тихо развернулась и ушла обратно на кухню.

***

Они выехали ранним утром, когда мир ещё был окутан сонным полумраком. Солнце лениво пробивалось сквозь плотные серые облака, окрашивая дорогу в холодные, стальные оттенки. В машине стояла тишина — не давящая, но наполненная мыслями. Дин, бросив быстрый взгляд на экран телефона, с каким-то внутренним оцепенением осознал: 30 декабря. Год катился к завершению, а он даже не успел этого почувствовать. Он вёл уверенно, но время от времени всё же поглядывал на Каса. Тот сидел на пассажирском сиденье, глядя вперёд, но будто не видя дороги. Его пальцы медленно перетягивали чётки, перебирая бусины, хотя в последние дни Кастиэль уже почти не молился. Он был одет в привычную одежду: простую рубашку и тёмное пальто, которое ему любезно отдал Габриэль. Решив покинуть Орден, он не стал надевать рясу, посчитав это кощунством. — Ты в порядке? — наконец спросил Дин, не отрывая взгляда от дороги. — Да, — коротко ответил Кас, но голос его звучал не так уверенно, как хотелось бы. Дин сжал руль чуть крепче. Он понимал, насколько трудным было это решение. Покинуть монастырь, ту жизнь, которую Кас знал с юности, — значило почти то же, что разорвать связь с самим собой. — Слушай… Если они не дадут тебе спокойно уйти, если попробуют давить — мы просто уедем. Без их разрешения. Кас едва заметно улыбнулся, но во взгляде мелькнуло что-то печальное. — Это не работает так, Дин. Но спасибо. Дорога тянулась неспешно. Километры асфальта сменяли друг друга, перемежаясь зимними пейзажами: голые деревья с инеем на ветвях, заснеженные поля, старые придорожные заправки, затерянные в безмолвии уходящего года. Почти шесть часов спустя впереди показалось здание резиденции Ордена кармелитов. Величественное готическое сооружение из тёмного камня возвышалось над землёй, словно устремляясь к небесам. Его остроконечные шпили напоминали когти, пытающиеся зацепиться за серый, безрадостный небосклон. Рядом высилась церковь — та же архитектурная строгость, те же холодные каменные стены, хранящие вековую непреклонную веру. Дин заглушил двигатель. — Готов? Кас глубоко вдохнул. — Да. Они вышли из машины, и ледяной воздух сразу окутал их, пробирая до костей. Кастиэль направился к массивным деревянным дверям. Дин остался позади, наблюдая, как фигура Каса растворяется в полумраке здания и исчезает за тяжёлыми створками. Его провели через длинные, пропитанные благовониями коридоры — в зал заседаний. Комната была просторной, но суровой. Высокие стрельчатые окна пропускали скудный зимний свет, отбрасывая на каменный пол бледные, размытые узоры. В центре возвышался длинный стол из чёрного дуба, отполированного до блеска. На нём мерцали свечи, собранные в массивную чашу; их огонь тихо потрескивал, освещая лица собравшихся. Совет уже ждал. Семь монахов в строгих одеяниях сидели вдоль стола, их взгляды были устремлены на вошедшего. В центре, на возвышении, восседал Святейшество Ордена — пожилой седовласый мужчина с резкими чертами лица и проницательными глазами, в которых сочетались мудрость и железная воля. Тишина повисла в зале — тяжёлая, как каменные стены монастыря. Наконец настоятель заговорил. Его голос был низким, глубоким, исполненным власти: — Брат Кастиэль. Мы не ожидали твоего приезда. Взгляд его был тяжёлым, но не осуждающим. — Приор Винсент сообщил нам о твоей ситуации и рекомендовал разобраться в этом вопросе самостоятельно. Мы собирались посетить вашу обитель… но раз уж ты здесь, мы готовы выслушать тебя. Сердце Кастиэля сжалось, но он не дрогнул. — Святейшество. Отцы, — он склонил голову, стараясь держаться ровно. — Я пришёл с просьбой. — Говори. Кастиэль глубоко вдохнул — словно перед прыжком в ледяную воду. — Я ухожу. Я покидаю монашество. Тишина стала ещё плотнее. Несколько членов Совета переглянулись. — Ты осознаёшь, что отрекаешься от обетов, данных перед Богом? — наконец раздался низкий голос одного из старших монахов. — Я отрекаюсь от обетов, но не от Бога. Святейшество задержал на нём долгий взгляд, затем неспешно обвёл глазами остальных монахов. — Брат Кастиэль, я знал тебя с юных лет. Ты — один из немногих, кто с детства посвятил себя Господу, отрекаясь от всего мирского. И всё это время я видел твою веру, твои убеждения. В них не было ни тени сомнения. В чём причина твоего решения? Кастиэль был готов к этому вопросу. Он знал, что его зададут. Знал, что ему придётся отвечать. — Я долго служил Ордену, верил, что это мой путь. Но я ошибался. Вера не заключается в стенах монастыря или в данных обетах. Она должна жить в сердце. Я не теряю веру… но, оставаясь здесь, теряю себя. Настоятель долго смотрел на него, но затем задал другой, более прямой вопрос: — Какой грех тяготит твою душу? Кастиэль знал, что рано или поздно это произойдёт. Что ему придётся сказать правду. Он закрыл глаза, собрал все силы и заговорил: — Я возлюбил ближнего своего. По залу прокатилась едва уловимая волна напряжения. — И не просто как брата во Христе, а как мужчину. Глухой удар сердца отдавался в висках. Кто-то из Совета шумно вздохнул, кто-то нахмурился. — Я согрешил, — голос его был тих, но полон решимости, — и я не могу дальше оставаться здесь, скрывая это. Я не достоин. Святейшество продолжал смотреть на него, но теперь в его взгляде читалась не только строгость, но и тень понимания. — Значит, ты пришёл исповедаться? — Я пришёл отречься, — твёрдо произнёс Кастиэль, поднимая взгляд на Совет. Молчание заполнило пространство, словно время застыло в ожидании. Совет тихо переглядывался, будто телепатически общаясь. Святейшество же не отводил взгляда, и Кас знал — сейчас решается его судьба. — Ты осознаёшь последствия? — голос настоятеля прозвучал глухо, словно удар колокола. — Ты будешь лишён всех привилегий Ордена. Тебе больше не будет места среди нас. Кастиэль стоял перед Советом. Его спина была прямая, но в глубине души бушевал шторм. — Я осознаю. Наставник тяжело вздохнул и на мгновение отвёл взгляд, словно в последний раз пытаясь найти в юноше что-то, что могло бы его удержать. — Что ж… Я не вправе судить тебя. Только Господь имеет власть над душами человеческими. Но я не могу не скорбеть о том, что мы теряем столь преданного брата. Мне кажется… тебе стоит ещё раз обдумать своё решение. Кастиэль внимательно вслушивался в его голос, выискивая хотя бы намёк на то, что настоятель действительно понимает истинную причину его ухода. Эта мысль терзала Каса, мучила его, заставляла сердце сжиматься. Его била дрожь. Он глубоко вдохнул, собираясь с духом. — Я отдалился от Бога. Мне больше нет места среди вас. Простите, Святейшество, но я… я больше не могу делить свои грехи с Богом. Он опустил голову, чувствуя, как тяжесть этих слов оседает в груди. Настоятель долго молчал, потёр переносицу, затем взглянул на членов Совета. — Мысль страшная, но истина проста: мы не можем удерживать того, чьё сердце больше не принадлежит этому пути. Некоторые монахи нахмурились, но никто не возразил. Кас поднял глаза. В них стояли слёзы — не от слабости, а от боли утраты. Он прощался не просто с Орденом, а с частью себя, с жизнью, что казалась единственно верной. Настоятель снова вздохнул, задержавшись на мгновение: — Ты уверен? Кастиэль кивнул. — Тогда отрекись. Он закрыл глаза, собирая последние силы. — Я, Кастиэль из Ордена Кармелитов, перед Богом и перед Его свидетелями отрекаюсь от обетов, данных при служении. Я больше не принадлежу Ордену. Святейшество медленно поднялся со своего места, сложил руки перед собой и кивнул: — Ты свободен. Кас поклонился настоятелю и зашагал прочь из комнаты. Дверь закрылась за ним с глухим щелчком, будто запечатывая целую жизнь. Он сделал пару шагов, но ноги подкосились, и он привалился спиной к холодной каменной стене. Стиснув зубы, он закрыл лицо рукой, но слёзы сами собой хлынули из глаз. Они жгли, обжигая сердце, но он не сдерживал их. Он сделал невозможное. Где-то в глубине сознания его голос звучал ядовито и жестоко: «Ты предал Бога! Иуда! Грешник!» Кастиэль зажмурился и с силой вытер слёзы рукавом. Его грудь вздымалась от тяжёлых вдохов, но боль не утихала. Как долго он нёс этот крест? Как долго жил в страхе признать правду? Кастиэль медленно разжал пальцы, позволив себе отдышаться. В голове стучало, но постепенно сознание прояснялось. Он с трудом выпрямился и, опёршись руками на подоконник, взглянул в окно. Там, за колоннами, на заснеженном дворе, стояла Импала. А рядом, облокотившись на капот, — Дин. Он нервно теребил край куртки, озираясь по сторонам, но Кас знал — он ждал только его. Кас смотрел на него, и что-то в груди дрогнуло. Он понял. Он сделал правильный выбор. Не только потому, что его любил этот человек. Не только потому, что он любил его в ответ. А потому, что он сам хотел этого. Все эти годы, все его мысли, желания, надежды — они всегда были там, глубоко, спрятанные в уголках души, где он боялся их найти. Да, в душе он ещё долго будет нести этот крест. Такое не проходит бесследно. Но он был свободен. Он больше не был монахом. Но вера в его сердце осталась.