You Instead

Wouldn't it be terrible if there's no music there? Wouldn't it be terrible if she don't want you near? ©

Шинджи просыпается от дикой головной боли, тело болит не меньше, так, что даже пошевелить руками, потянуться — превращается в пытку. Он медленно поднимается с кровати, обшаривая комнату сонными глазами, отмечает адскую боль в пояснице, отдающую, впрочем, приятной истомой, насилу припоминая события прошлой ночи. Соуске рядом нет, Хирако даже не сразу обращает на это внимание, мало ли куда тот ушел; тащится в душ, долго стоит под теплыми струями воды, чувствуя, как потихоньку отступает боль в мышцах. Тревога накрывает через пару часов: Соуске не любит ходить куда-то один, старается лишний раз не задерживаться, даже на подготовительных курсах, которые он исправно посещает в промежутках между гастролями; Шинджи прячет переживания за раздражением, с трудом находит телефон, тот светится от тучи непрочитанных сообщений, от Айзена нет ни одного. Гудки все никак не хотят сменяться ответом; Хирако плетется на кухню, курить, варить кофе, отвлекается на странный звук. Время останавливается — на краю стола лежит телефон Соуске, мигает входящим вызовом, яркой фоткой на экране, рядом ключи, бумажник, тонкая цепочка парного браслета, лучше всякой записки, красочно, выстрел в сердце. Когда первые ноты осознания накатывают на него, грозясь погрести под собой, Хирако звонит Лизе, та долго не берет трубку, у музыканта невольно закрадывается мысль, что она тоже исчезла, подступает паникой, когда гудки наконец-то сменяются заспанным женским голосом, он почти на грани истерики, выпаливает резко, на ее сонное «да?»: — Я нигде не могу найти Соуске, — и сам удивляется, где-то на грани сознания, сколько отчаянья в его голосе, звуком порванных струн. — Позвони ему, а чем проблема? — Лиза еще не проснулась толком, не понимает, что от нее хотят. — Он оставил телефон дома, — голос звучит потерянно, как стадия смерти, отрицание, этого просто не могло произойти. — Ну значит скоро придет, чего паниковать? — Ядомару все еще в недоумении, хотя и звучит тверже, внимательней, слишком напрягает ее что-то в этом голосе, следующая реплика лишь подтверждает, рушит всё, что существовало до этого, как апокалипсис, Хирако произносит на выдохе, судорожно: — Он все оставил: телефон, ключи… Лиза молчит, несколько бесконечно долгих ударов сердца, анализирует, да просто пытается понять, как такое вообще возможно. — Куда он мог пойти? — она старается звучать спокойно, без лишних эмоций, это вообще не ее дело, зачем он ей звонит, — Ты звонил его родителям, друзьям?.. — Нет. Я не знаю их номеров, — Шинджи наконец срывается на подобие истерики, голос его дрожит, — Я вообще ничего о нем не знаю. И это кажется чем-то диким, нереальным, они год прожили вместе, изучили друг друга вдоль и поперек, но сейчас, сидя в одиночестве посреди пустой квартиры, Хирако понимает, ярко, как откровение, что вообще ничего не знает о Соуске. Ни имен, ни адресов, никакой личной информации, лишней, зачем она ему, какой толк, если это все осталось там, за закрытой дверью, когда Айзен сел в его машину, больше никогда не должно было пригодиться. — Вызови полицию, — Лиза пытается нарушить повисшее молчание, сосредоточить на разговоре, но бесконечно опаздывает. — И что я им скажу?.. — Шинджи заходится истерическим смехом, — Здравствуйте, мой парень, о котором я ничего не знаю, спустя год отношений решил сбежать? Ах да, и он несовершеннолетний, я похитил его из школы и увез в алкотрип… — Прекрати истерику, — Ядомару повышает голос, на пол тона, но этого достаточно, чтобы вернуть Хирако способность ясно мыслить, он что-то бессвязно шепчет в трубку, но девушка не слушает, сбрасывает, берет такси; через четверть часа она уже него. К вечеру все в группе знают, что Соуске пропал, приезжают к Шинджи, раздражение пополам с недоумением, все свои колкости, впрочем, оставляя при себе — одного взгляда на парня более чем достаточно, чтобы понять, что сарказм в данной ситуации крайне неуместен, даже Хиери старательно изображает сопереживание, а может и вправду переживает, глупая влюбленная девчонка, ненавидящая Айзена до глубины души, Хирако смотреть на нее тошно, впрочем, ему в принципе херово, в комнате серо от табачного дыма, Хачигену приходится открыть окно, чтобы хоть чем-то дышать; Шинджи дышать не хочется. — У тебя совсем нет вариантов, куда он мог уйти? — в тысячный раз задает Лиза один и тот же вопрос. — Мне кажется, все максимально очевидно, — Кенсей прикуривает, сидит напротив, всем своим видом давая понять, как ему все равно, — мальчишка наигрался и свалил. Хирако поднимает на него взгляд, полный ненависти, боли, всех тех чувств, к которым он был не готов, говорит тихо, почти шипит: — Еще одно такое слово и вон из моего дома. Мугурума примирительно поднимает руки, а потом и вовсе уходит, только Хиери замечает, насколько он доволен происходящим, морщится от отвращения, хотя сама никогда не относилась к Соуске хорошо, и все же чужая боль, вид Шинджи, разбитого, подавленного, заставляет ее забыть о собственных эмоциях и просто быть здесь. Они все здесь, со своим равнодушием, неодобрением, недоумением, и все же здесь, такие же беспомощные, сбитые с толку и понятия не имеющие, чем помочь. Хирако снова, в который раз за вечер, обводит друзей взглядом, полным боли, даже не пытаясь найти сочувствие, отмахивается от Лизы и просит всех уйти; в полицию он так и не заявляет. Шинджи ставит на уши всех, несколько раз ездит в школу, но администрация тверда в своих устоях и не даёт информацию о бывших учениках посторонним, даже после того, как Хирако подключает к поискам Урахару — опекуна Хиори, состоящего в городском совете, им всё равно не удается ничего узнать; Айзен исчезает, бесследно, будто его и не было, и от этого Шинджи сходит с ума. Он все больше пьет, крушит квартиру, задыхаясь от собственной беспомощности; такой близкий Соуске, такой удобный, всегда под рукой, покорность и любовь, оказывается стал жизненно необходимым, кем-то, без кого даже воздух в лёгкие не проталкивается, и понимает это Хирако, только потеряв его. Вся работа, эта музыка, слава, становятся совершенно бессмысленными в один момент, какой толк от дикой популярности, когда во всем мире нет ни одного человека, способного помочь; Шинджи запирает себя наедине со своим горем, пьет, все ждет, когда отпустит, так проходит неделя, три… К нему почти никто не приходит, мало кому хочется смотреть на чужую боль, в прессе мелькают слухи, один невероятнее другого, Хирако не читает прессу, выходит из дома только чтобы докупить алкоголь или сигарет, рано утром, лохматый, осунувшийся до неузнаваемости, в свитере Айзена, находит себя брошенной истеричной бабой, хотя какая разница; когда спустя месяц к нему приходит Ядомару, Шинджи даже не знает, о чем с ней говорить, молча разливает дешевый ром, прикуривает, смотрит в пустоту над ее плечом. — Я люблю его, — говорит он Лизе неожиданно, прикладывается к бутылке, давится крепким, терпким алкоголем, — ты даже не представляешь, как я люблю его. Почему мне никто об этом не сказал? — Потому что ты не хотел в этом признаваться, — спокойно отвечает Ядомару, — Даже себе. Хирако смеется, горько, но не истерично, постукивает пальцами по гладкому стеклу, и, наконец, смотрит девушке в глаза, спрашивает спокойно: — Ты знала? — Сложно было не заметить, ты же без него и шагу ступить не мог, — Лиза пожимает плечами, медленно отпивает из своего стакана, ждет продолжения, Шинджи долго подвисает на ее слова, собственные мысли, отвечает скомкано: — Со стороны всегда виднее. — Вот ты и проглядел. Он снова смеется. После этого разговора становится легче, всего-то и нужно было признаться себе в собственных чувствах, Хирако старательно вытесняет отчаянье равнодушием, меняет квартиру, ставшую вдруг такой чужой, бессмысленно огромной, возвращается в прежнюю, с потрепанным пианино вдоль стены, туда, где все началось, забивает предплечья цветущими ландышами, как новый этап, и песни теперь пишет куда злее, как исповедь, однако публика встречает их на ура — осенняя депрессия, не иначе; все воспринимают возвращение Шинджи как само собой разумеющееся, об Айзене стараются больше не говорить, не напоминает, постепенно жизнь возвращается в привычное русло, шальное, пьяное, очередной тур, сьемки, записи, одноразовый секс. Плотная стена из равнодушия, презрения, улыбка на плотно сжатых губах, все чаще повторять, что Соуске для него ничего не значит, Шинджи и сам начинает в это верить, так проще, меньше болит. — Это было забавы ради, — бросает он между делом в очередном разговоре с Лизой, они пью чай на веранде какого-то дико модного кафе, не далеко от ее издательства, девушка вопросительно поднимает бровь, будто не верит услышанному, — Сама посуди, я и какой-то мальчишка. У нас не было будущего, — и голос его звучит так уверенно, руки не дрожат, Ядомару кивает не впопад, отводит глаза, не зная, радоваться этой перемене или нет. Они записывают новый альбом, второй за год, город заметает снегом, в ранних сумерках расплываются силуэты зданий, только вывеска бара все такая же неоновая, яркая, маяк в ночи; Шинджи приходит сюда каждый вечер, чтобы не идти домой, не быть одному, разнообразная публика, пьяная молодежь и полное равнодушие к длинноволосому парню в темных очках; когда из темноты клуба на него выплывает улыбающаяся Маширо с коктейлем в руках, он даже удивляется. — Ты одна? — спрашивает он, чтобы не молчать, разговаривать с набуханной подружкой Мугурумы совсем не хочется. — Кенсей не любит такие места, — она не перестает улыбаться, поправляет ярко-зеленые волосы, кокетливо улыбается проходящему мимо парню, снова смотрит на Хирако, — а ты? Совсем один? — Не твое дело, — огрызается он, отводит взгляд, будто боится выдать чувства, Куна цокает языком, тихо, но он слышит, даже через грохочущую музыку, залпом допивает свой стакан, дает знак повторить, хотя хочется свалить подальше. Алкоголь медленно расползается по телу, с коварством змеи, они пьют молча, Маширо даже не пытается приставать со своими тупыми шутками, выжидает, такая же коварная, как и виски в стакане. — Мне плохо, — наконец говорит Хирако, язык еле ворочается, — надоело притворяться, что ничего не произошло, смотреть, как всем вокруг все равно. Девчонка кивает, будто понимает о чем он говорит, слушает молча, то и дело оборачиваясь по сторонам, потом склоняется к нему, так близко, почти запретно, шепчет на ухо, голос ее тверд: — Хочешь, чтобы тебе стало легче? Я знаю способ. Пойдем? — Шинджи пьяно кивает, перед глазами всё расплывается, Маширо ловко хватает его за руку и ведёт за собой куда-то вглубь клуба, больше Хирако ничего не помнит. Он приходит в себя на каком-то грязном матрасе, голова раскалывается, перед глазами всё плывет, на то, чтобы сфокусировать взгляд уходит целая вечность. Куна сидит рядом, курит, с кем-то весело болтая по телефону, заметив, что Шинджи очнулся, она быстро прощается, подскакивает к нему, протягивая стакан воды. — Что ты мне дала? — голос хрипит, язык не слушается. — Понравилось? — беззаботно улыбается девчонка, он прислушивается к себе и понимает, что больше не чувствует той гнетущей тоски, что сжирала его живьем последние месяцы, кивает неуверенно, — Я знала, что ты оценишь. — Что это? — Героин, — Куна склоняет голову на бок, смотрит с присущей ей беспечностью, Шинджи раздумывает ровно удар сердца, после чего спрашивает совершенно спокойно, расчётливо: — Еще есть? О том, что он подсел, в группе понимают только через пару месяцев, по изменившемуся поведению, той холодности, с которой Шинджи теперь смотрит на окружающих, а ещё — футболкам с длинным рукавом, надёжно прячущие под собой не только татуировки. Сначала это кажется чем-то нереальным, не тем, во что можно поверить, им кажется, что его просто отпустило, нашел кого-то, новая любовь, никакой больше тени Соуске за плечом, а потом у него случается ломка, спонтанно, такое бывает, говорит потом Куна, но картинка настолько страшна, отвратительна, что верить хочется еще меньше: в Хирако, серого, с потеками пота на щеках, трясущегося, орущего, совершенно себя не контролирующего. Кенсей думает, что убьет Маширо, голыми руками, он это может, пока не приходит к обдолбанному Шинджи: Хирако под кайфом ластится в руки сытым котом, отдаётся так покорно, что бедра ломит от возбуждения, и пусть все это время он шепчет имя Соуске, срывающимся от страсти голосом, пусть отчётливо представляет себе, что его берет этот несуразный мальчишка, на это можно закрыть глаза. И Кенсей закрывает. Куда удобнее трахать ничего не понимающего парня, готового на все, не разбирающего, где реальность, а где — наркотическая иллюзия, чем смотреть со стороны, не имея возможности прикоснуться; куда удобнее, чем попытаться помочь. Чем глубже зависимость, тем сильнее ломка, об этом Маширо, как положено девочки, завлекающей в ад, не предупреждает, когда Шинджи срывает первый концерт, просто не выйдя к публике, слишком обдолбанный для того, чтобы прямо стоять на ногах, Усода ставит жесткие условия, запрещающие употреблять чтобы то ни было во время туров, Шинджи пьяно смеется ему в лицо: — И что ты сделаешь? Выгонишь меня из группы? — лицо его искажает гримаса призрения, — Вы никто без меня. Пустое место. Так что перестань вести себя так, будто что-то здесь решаешь. Лав пытается его остановить, поговорить, но Хирако лишь отмахивается, уезжает из отеля и не возвращается до вечера, нового концерта, который отыгрывает с яростью; все успокаиваются; через три недели его первый раз увозят на скорой, снимают ломку препаратами, советуют обратиться к специалистам; Шинджи думает лишь о новой дозе. В начале лета Хиери уходит из группы, до этого долго о чем-то ругается с Хачигеном за закрытыми дверями студии, потом выходит, пышущая гневом, обводит притихших друзей взглядом, полным горечи, спрашивает только: — Вас всё устраивает? Сколько еще концертов он должен сорвать, чтобы кто-то хоть пальцем пошевелил? — и уходит, так и не дождавшись ответа, Шинджи узнает об этом лишь через пару дней, равнодушно пожимает плечами, мол туда ей и дорога, просит найти нового гитариста и уходит, запись альбома откладывается на неопределенный срок. Замена Саругаки находится быстро — Роуз, давно подменявший ее на репетициях, смотрится на промо так эффектно, что фанатки на время перестают обсуждать неестественную худобу Хирако, полностью переключаясь на нового участника, самому Шинджи, по большему счету, уже совершенно все равно, кто будет играть его музыку, он даже не пытается связаться с Хиери, хотя Лиза и говорит, что та — единственный человек, которому на него не плевать; Ядомару он тоже больше не звонит. Новый концертный тур, международный, грозит срывом, но Хирако честно ходит на все репетиции, кривляется для фото, весь такой тонкий, в черной водолазке под горло, узких джинсах, тень былого себя, постоянно подрагивающие серые губы, бледная кожа, даже волосы не отдают больше золотом; «новый стиль», — судачат за спиной, и всех это устраивает. Америка встречает их выгоревшей землей, раскаленным воздухом, полными залами; Шинджи держится молодцом, всего две скорых за четыре концерта, бьется в истериках, запершись в душе, трахается с Кенсеем, пишет новые песни, все более бредовые, отчаянные, Усода читает тексты и пытается отобрать хоть что-нибудь, что можно пустить в альбом, но не находит ничего дельного, на фоне чего у Хирако случается депрессия, почти как тогда, после ухода Соуске; алкоголь, раздолбанные номера отелей, снова ломка; все рушится, но никто об этом еще не знает. Солнце, яркое, выжигающее глаза и кожу, проникает сквозь щель в шторах, нужно встать и задернуть, но сил нет даже на то, чтобы пошевелить рукой. Тело ноет, как сломанное, ужасно хочется пить, он с трудом поворачивается на бок, сплевывает вязкую слюну на пол и ищет взглядом воду. Когда за тонкой, бумажной стеной раздаются голоса, мужчина даже рад этому, однако помощи они не сулят, вообще ничего хорошего. — …еще один концерт… — …я не знаю, как это оправдать… — …пора завязывать… — …дальше без меня… Каждая реплика, вырванная из контекста, но максимально понятная, бьет по вискам, эхом звучит в ушах. Нужно встать, выйти, сказать им, что они не правы, что он справится сам, у мужчины даже хватает сил подняться с кровати, сделать пару шагов, но тут тощее тело окончательно подводит его, горло сдавливает удушье, пол комнаты как-то причудливо накреняется, словно палуба корабля, мужчина хрипло вдыхает и летит вниз. Последнее, что он помнит, это распахнувшаяся дверь и встревоженное лицо человека, которого там совершенно точно не могло быть.