You Instead

All I wanted was to know I'm safe Don't want to lose the love I've found Remember when you said that you would change Don't let me down ©

Предрассветные сумерки наполнены запахами дождя и цветущей вишни, туман тяжелым покрывалом ложится на мощеные мостовые, омывает потрескавшийся асфальт перед началом нового дня, душного, жаркого — лето превращает Токио в тропики, теплый циклон, ветер с моря; Айзен резко распахивает глаза, просыпается по щелчку пальцев, дурацкий сон о прошлом, полный запахов, полутонов, теней на стенах, бликов в длинных золотых волосах, он смаргивает его, надоедливый, навязчивый, быстро поднимается с постели, спешит смыть остатки ощущений под струями холодной воды, звон будильника нагоняет его уже в ванной, пробивается сквозь плотное стекло душевой кабины, разбивается вдребезги об обитые кафелем стены, оседает пеной с запахом жасмина и иланг-иланга; Соуске недовольно кривит губы, кутаясь в полотенце, хочется курить и кофе. Когда он выходит из дома, на грани опоздания, в яркое солнце, повседневную суету, жара уже подступает, лепит ослепительно белую рубашку к спине, воздух зернится, как на старом фото; мужчина едва заметно обжигает пальцы о раскаленный метал, пока отпирает машину, включает кондиционер, дорога до редакции занимает почти час, пробки, смог, раскаленный асфальт, грозовые тучи на горизонте; ещё один день. Всю дорогу названивает редактор, Соуске усмехается в сигарету — сапожник без сапог, медицинская этика — отвечает ей на одном из светофоров, слушает ни к чему не обязывающий панический трёп, сбрасывает, обещая к вечеру выслать материал, доезжает, наконец, до работы, долго думает, что это нелепица какая-то, бюрократия — запрет на редактуру собственных книг. Заметки в журналах про кино и экономику, публицистика, документалки и вот эта работа в редакции, словари, биографии, больше фактов, меньше лирики — Айзену нравится его жизнь, размеренная, по расписанию, без спонтанностей, эксцессов, никому не нужной суеты, двадцать человек в подчинении, безграничная власть, мир, где от одного его слова зависит, выйдет книга в печать или так и останется пылиться на дне ящика письменного стола очередного неудачника, как пылится в его столе старое, недописанное, история музыки. На работе его ждут словари, умиротворение, последние вычитки и пять лет работы целой команды составителей наконец-то отправятся в печать, Соуске даже жаль; его собственная книга — большое исследование происхождения слов, вдохновлена этой работой, он погружен в мир слов фанатично, будто ещё немного и разгадает тайну мироздания, соберёт слово «вечность», обретёт покой; когда его вызывает к себе главный, тот, чье место пророчат Айзену уже вот-вот, мужчина нехотя откладывает в сторону очередной формуляр, заполненный ровными рядами иероглифов, поднимается со своего места, гадая, что могло от него понадобиться в такую рань. Просторный кабинет господина Ямамото — главы редакции — обставлен скудно, но со вкусом: много места, диванчик сбоку от стола, массивного, заваленного бумагами, макетами бедующих книг, стеллажи с уже изданными от пола до потолка вдоль одной из стен, Соуске замечает краем глаза несколько своих, усмехается уголками губ, молча встает напротив стола, ждет указаний, в мыслях ворочается разбуженным котом, как будет выглядеть этот кабинет, когда станет его. Глава поднимает на него тяжелый взгляд человека, не спавшего целую вечность, жмурится подслеповато, потом узнает, кивает на приветствие, голос его шуршит опавшими листьями: — А, Соуске. Молодец, что зашел, — старик делает паузу, будто забыл, что хотел сказать, жует губы в задумчивости, потом все-таки продолжает, — Есть новая рукопись в работу, займись ей в первую очередь. Айзен недовольно сощуривает глаза, старая привычка, после операции те видят отменно, но мышцы помнят, складываются в веера морщинок, однако голос его не выдает и намека на раздражение, а складок на лице Ямамото уже не видит. — Что за рукопись? Тот отвечает не сразу, снова вспоминает, или делает вид, театральная пауза, занавес, Соуске кажется, что еще немного и никакой выдержки не хватит, только усталое раздражение, отказать, кофе и сигарету, никаких новых рукописей, впрочем, когда Ямамото снова начинает говорить, мысли об этих мирских радостях уходят на задний план, как и все прочие, пропадают, выжигаются кислотой, только звук занесенного для удара меча за спиной. — Биография рок-группы, Вайзарды вроде, были популярны лет десять назад, потом скхопнулись, как это бывает, — старик шарит глазами по столу, в поисках нужной папки, — Сейчас решили воскреснуть, альбом, тур, книга вот. Айзену хочется смеяться, громко, до истерики, мол вот где это все меня догнало, удар в спину, там, где никто не ждал; он стоит молча, лицо безэмоциональное, только кончики пальцев дрожат, будто перебирают пряди волос; опять этот сон. — Не люблю музыкантов, — голос звучит как будто со стороны, из другой вселенной, той, где Айзен Соуске просто не любит музыкантов, — Передайте ее другому редактору. — Не выйдет, — Ямамото будто даже жаль, словно он знает секрет, все секреты, видел фото в журнале, уже прочитал книгу до конца, — Их менеджер просил именно тебя. Соуске представляет себе лицо Хачигена, когда тот находит в списке редакторов его имя, и едва сдерживает смешок, говорит так же спокойно, вежливо, никакого подвоха, это он умеет, за это и держат, боятся, ненавидят, пророчат повышение: — У меня три словаря в редактуре, сроки… Глава проверяет его резко, глаза не видят, но руки не дрожат, выставляет ладонь вперед, шуршащие листья сковывает первым осенним холодком: — Вот их и передай, а сам садись за Вайзардов. Мы не можем упустить этот контракт. Айзен больше не спорит, принимает из рук старика объемную папку и вежливо откланивается, красный картон обжигает руки, когда мужчина сгружает свою ношу на стол и уходит курить, ладони еще покалывает. Он так и не притрагивается к ней больше, за весь день не разу, даже не смотрит, слишком много дел: передача редактуры, вот так, на ходу, безалаберность, хочется ругаться, мол, сколько же старику заплатили, раз всю работу приходится бросать на пол пути; где-то между бесконечными чашками кофе, сигаретами, Соуске просит помощницу назначить ему встречу в Хачигеном, тот даже соглашается, в кафе недалеко от редакции, как ему это надо — окунуть Соуске с головой во все это дерьмо, из которого он с таким трудом выбрался. Время до встречи — конца рабочего дня — тянется мучительно медленно, Айзен чувствует себя мухой, увязшей в янтаре, хочется закончить все поскорее: встретится с Усодой, отказаться, соскочить, а потом уехать в отпуск, на пару месяцев, обратно в Америку, или где там еще не будут играть их песни из каждого окна; когда помощница робко напоминает о назначенной встрече, Соуске уже спокоен, полон планов на бедующее, светлое, тихое, где Вайзардам места больше нет. Айзен приходит в кафе вовремя, даже раньше, но Хачиген уже там, почти не изменившийся за десять лет, все такой же грузный, с лицом бесконечно уставшего человека, он даже не сразу узнает Соуске, не может разглядеть в высоком, уверенном в себе мужчине того зажатого подростка, или не хочет, ему всё равно. — Господин Айзен, — вежливое приветствие звучит насмешкой, звучало бы, не дрожи так голос Усоды, не трещи так на нем маска человека, готового ко всему. — Господин Хачиген, — Соуске кивает в ответ, садится напротив, жестом призывая официантку, хотя та сама уже здесь, за плечом, еще одна восторженная тень, записывает заказ в блокнот подрагивающими пальцами и сбегает на кухню, Айзен провожает ее насмешливым взглядом, снова смотрит на Усоду, но никакого веселья в глазах больше нет, только сталь, рука, занесенная для удара. — Вижу, время пошло вам на пользу, — Хачи больше не выглядит как громом пораженный, только нервно складывает веер из бумажной салфетки. — И пойдет на еще большую пользу дальше, если вы заберете из моего издательства вашу рукопись, — голос Соуске полон любезности, но холоден, виски со льдом, лицемерие. — Ее писал не я, — Усода отвлекается на подошедшую официантку, секундная заминка, достаточно, чтобы натянуть на лицо безразличие, продолжения не нужно, Айзен прекрасно понимает, чьи труды, подшитые в фирменный красный картон, лежат на его столе, горькая ирония; официантка томно вздыхает, пряча улыбку за подносом, мужчине уже не до нее, столик накрывает тишиной, как куполом. — Почему я? — молчание затягивается, Соуске кажется, что если никто из них сейчас не нарушит его, мир схлопнется в немое кино и все они навсегда останутся безмолвными. — Потому что вы единственный, для кого все это — не пустой звук, — голос Хачигена полон горечи, похрустывает щебнем под ногами, каменистый пляж, мертвое море. — Но я не хочу, — Айзен дает волю эмоциям, лишь на миг, но становится тем восемнадцатилетним юнцом, его даже потряхивает от того, на сколько этот разговор похож на их последний, похороненный в прошлой жизни, запертый вместе со всей этой жизнью бесконечно глубоко в памяти, — Не нужно меня в это впутывать. Усода лишь плотнее сжимает губы, берет в руки свою крохотную чашечку кофе, но не пьет, она так и останется нетронутой до самого конца их разговора, лишь способ занять руки, чтобы не сойти с ума: — Вам будет полезно ознакомиться с этим текстом. Снова повисает молчание, гнетущее, липкое, как эта жара над Токио, с раскатами грома за гранью слышимости. — Он знает? — тихо спрашивает Айзен, на Хачигена он старается не смотреть. — Хирако? Нет, что вы, — мужчина выглядит смущенным, когда говорит это, — У него была сложная жизнь, зачем ворошить старые раны? — А мои, значит, ворошить можно? — усмехается Соуске нервно, зло, поправляет часы на запястье, будто намекая, что времени на этот разговор у него больше нет, Усода расценивает его жест иначе, передергивает плечами слегка раздосадовано: — Я думал, вы сильнее этого. — Я отказываюсь, — жестко говорит Айзен, просто чтобы не рассмеяться ему в лицо, не ударить, не уйти. — Просто прочтите, — почти умоляюще просит Хачиген, оставляет в сторону чашку с кофе, поднимается из-за стола и уходит; Соуске провожает его тучную фигуру усталым взглядом, хочет крикнуть что-то вслед, оставить последнее слово за собой, но тонкая стеклянная дверь захлопывается за спиной Усоды, а дальше всё проваливается в дождь. Соуске возвращается в офис только через час, ждет, пока закончится дождь, думает об осени, запахе костров, ранних сумерках; рукопись все так же покоится на краю стола, ему даже удается забыть о ней вовсе, приходится возвращаться от лифта; кожа больше не горит, лишь накапливается раздражение от ситуации, предстоящего объема работы: автобиографии редко бывают годными для чтения, «и как, интересно, я должен с ней работать, — думает Айзен, медленно подходя к машине, — если Хачиген не хочет, чтобы мы встречались», и сам смеется над нелепостью ситуации. Дом встречает его все тем же безмолвием, холодом от дождя, просочившемся в открытие окна, осознанное одиночество; мужчина относит рукопись в кабинет, оставляет на гладкой поверхности стола и уходит варить кофе, ещё одна отсрочка, без от неизбежного; за работу Соуске садится только да полночь. Он открывает папку и листы из нее разлетаются, тонкая рисовая бумага вперемешку с нотной, тушь, шариковая ручка, ровные ряды иероглифов, запах табака, гиацинта, цитрусов, Айзен ловит первый попавшийся лист, тот оказывается посвящением, перечитывает несколько раз, все больше хмурясь, свирепея, пока наконец не сползает на пол, привалившись спиной к стене: слишком тяжело все это оказывается, хотя кажется, что все его отболело, отлегло, ан нет, ещё здесь, теплится, болит, как будто никто так и не достал эту стрелу из сердца, а сейчас взял за оперение, потянул на себя; Соуске смеётся, комкая в пальцах листок бумаги, потом одергивает себя, тянется за сигаретами, корит за слабость. В его гостиной стоит новомодный виниловый проигрыватель, дань моде, не более и аккуратная стопка пластинок, классика, базовый набор, все, кроме одной — простой серый конверт, по две песни на стороне — коллекционное издание, всего сто копий, золотые горы на любом аукционе: четыре песни Вайзардов, акустические демо, так никуда и не попавшие, ни разу не сыгранные живьем; там, на второй стороне есть трехминутный трек, почти блюз, перебор клавиш, и голос Хирако такой спокойный, как будто был создан для такой музыки, такое потрясающее многозвучие, и, как страшная тайна, оставленная на виду — голос Соуске на беке, единственный раз, случайность, которую никто не заметил во время записи. Айзен разворачивает смятый лист, смотрит на него с горькой усмешкой, опускает на стол и уходит спать. На тонкой бумаге цвета слоновой кости пара строк из той песни, под которыми незатейливым иероглифом горит, как под ключицей у Соуске, написанная кандзи цифра пять.