Горгона (О чудный новый мир)

Нельзя сказать, что я после той встречи с прогероем моментально кардинально изменилась. Я не затвердела. Не стала духовно сильнее. Не выстроила характер и несокрушимую мораль. Не проснулась на следующее утро другим человеком, перестав быть тем, кем была всю жизнь, кем была последние месяцы. Люди так не быстро, особенно в положительную сторону, меняются. Но всё же та встреча сделала кое-что важное. Она отчертила границы, линию, которую я не была готова пересечь. Она помогла мне очнуться от сумбурного, кошмарного, неправильного сна, в котором я прибывала в последнее время, ярко и четко показав мне реальность, в которой я окажусь, если так продолжу. И мне эта реальность отнюдь не нравилось. Она пугала. Вызывала дрожь во всем теле и жуткое чувство липкой, затягивающей тревоги. Голову прорезала давно забытая, засунутая в дальний уголок души мысль: Я украла эту жизнь. Простая, сухая мысль, но от неё внутри что-то сжимается. Я уже почти забыла об этом. Привыкла к новому телу, новому миру, новой судьбе, которая, по всем законам, мне не принадлежит. Этой жизни у меня не должно было быть. Я умерла. Меня сбила машина, моё тело осталось на той грязной дороге, и всё, что я когда-то знала, должно было закончиться там, среди битого стекла и пролитого алкоголя. А вместо этого я здесь. И что я сделала с этим вторым шансом? Драки, кражи, мелкие преступления, всё глубже и глубже опускаясь в ту яму, из которой потом уже не выбраться. Как-то это... кощунственно. Что бы подумала она — та, чью жизнь я забрала? Та девочка, которая могла бы продолжать жить с этим телом, с этим квирком? Как бы она прожила свою жизнь, если бы я не вторглась в неё, если бы я не украла ее место в этом мире? Я чувствовала, что должна оправдать данный мне второй шанс, если не ради себя, то ради той, благодаря кому я его получила. Я прикладывала все силы, чтобы не думать о воровстве, но каждый раз взгляд сам выхватывал удобную жертву, выискивал плохо лежащие вещи, анализировал прохожих — их поведение, одежду, статус. Мозг работал автоматически. Я замечала всё. Дорогую сумку, болтающуюся на запястье женщины. Смартфон, который кто-то засунул в задний карман джинсов. Кошелёк, еле выглядывающий из пальто парня, который сосредоточенно копался в телефоне. В голове мелькало: "Лёгкая добыча. Всего секунда — и он мой." Но я не делала ничего. Руки зудели. Кисти словно наливались свинцом, пальцы подрагивали, сами собой сгибались, будто уже чувствовали привычный вес чужих вещей. Змеи на руках нетерпеливо шевелились, желая укусить жертву. В висках пульсировало, мышцы напрягались, в груди разливалось неприятное, щекочущее напряжение, которое хотелось сорвать хоть каким-то движением. Каждая клеточка тела жаждала почувствовать этот кайф, этот момент, когда ты на грани, когда сердце бешено колотится в рёбрах, а мир сужается до одной точки — удачного рывка. Хотелось вновь ощутить власть, контроль. Но страх был сильнее. В ушах раздавался холодный голос: "Но помни: я работаю в этом районе, и я обязательно узнаю, если ты хотя бы просто попытаешься снова что-то вытворить. Если поймаю тебя ещё раз — поблажек не будет, точно сдам властям." Я сжимала кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Я останавливала себя. Но желание не уходило. Оно затаилось внутри, как тлеющий уголь, как слабый, но неугасающий зуд. Оно было всегда. В спине, в пальцах, в голове. Кисти словно наливались свинцом, мышцы пальцев судорожно подрагивали, будто сами по себе пытались сжаться в хватку. Под ногтями ощущался неприятный зуд, как если бы внутри кожи скопилось напряжение, которое некуда деть. В груди расползался липкий, тягучий голод, не физический, а другой — куда глубже, словно что-то внутри требовало своего. Сердце начинало колотиться чаще, кожа покрывалась холодной испариной, и чем дольше я сдерживалась, тем сильнее становился этот мучительный, разъедающий зуд. Ломка. Она не исчезнет сразу. Как не исчезла сразу никотиновая зависимость в моей прошлой жизни. Я начала курить в семнадцать. Не сама. Мне предложили, а я, в силу характера, не смогла отказаться, не хотела отбиваться от компании. Я отлично помню, как мы стояли за школой, вокруг густой, горький, клубящийся дым, в котором терялись лица моих друзей. Помню, как сигарета легла в ладонь, как мерзко пах табак, как в горле сразу пересохло. — Давай, попробуй. — Не… — Да не будь ребёнком. Мы же все курим. Он был прав. Почти все в моей компании курили. Я не хотела отбиваться от всех. Я хотела быть со всеми, частью общего. Так что я затянулась. Первая затяжка — гадость. Едкая, горькая, противная, разъедающая легкие. Глаза щипало и, казалось, вот-вот выдавит. Хотелось закашляться, но я заставила себя сдержаться. Сделала вид, что всё нормально. И потом мне предложили ещё раз. И ещё. Я не курила много. Скорее просто курила за компанию. Уверяла себя, что я не зависима. Покупать самостоятельно сигареты боялась. Но потом мне исполнилось восемнадцать, я съехала от родителей в другой город, и страх исчез. Теперь я могла купить их в ближайшем ларьке. Теперь мне не нужно было прятаться. Я продолжала курить ещё несколько лет. Но в двадцать три я начала серьезно бояться за свое здоровье. Сначала — ничего серьёзного. Просто пару раз почувствовала, что задыхаюсь на лестнице. Потом — кашель по утрам. Потом — неприятная боль в груди, когда слишком глубоко вдыхала. Я стала замечать, что легкие работают не так, как раньше. И в какой-то момент посмотрела на себя в зеркало и впервые всерьёз подумала: "А что, если у меня будет рак легких? Что, если там уже что-то растёт? Что, если это уже не исправить?” Страх сжал горло сильнее дыма. Я бросила. Не сразу. Первая попытка продлилась два дня. Потом сорвалась. Выбежала на улицу посреди ночи и купила пачку в ближайшем киоске, после чего выкурила сразу несколько сигарет, постоянно ругая себя за слабовольность. Вторая — неделю. Третья — месяц. Было трудно. Никотиновая ломка — это не просто тяга. Это зуд в руках, в зубах, в каждой чёртовой клетке тела. Я бесилась, срывалась, ненавидела себя. Но в какой-то момент смогла. А через пару месяцев меня сбила та машина. Я бросила курить, потому что боялась умереть от рака лёгких. А умерла из-за бутылки алкоголя, выкатившейся на дорогу. Как же иронично. Алкоголь и правда убивает. Знала бы, что умру из-за дурацкого несчастного случая… курила бы до конца. Сейчас было то же самое. То же непреодолимое желание вернуться к вредной привычке. Но сейчас было по-другому, я знала, что стоит мне снова сорваться, и второго шанса, в отличии от сигарет, не будет. Поэтому я держалась. Каждый раз, когда рука тянулась к кошельку, в голове всплывали пылающие глаза прогероя. И я останавливалась. Желание начало угасать. Но пока не пропало окончательно. Я всё ещё подмечала удобных жертв, фиксировала взгляд на деталях, анализировала. Только теперь не я использовала эту информацию. Я стала меньше прогуливать. Не потому, что внезапно полюбила учёбу. Все-таки одноклассники раздражали, а учеба, учитывая, что я, итак, практически все знала, была скучной. Но я осознала, что такими темпами могу среднюю школу и не закончить. Что, если я не поступлю в старшую школу, мне тогда делать? Оставаться на дне? Работать за копейки? Вернуться к кражам? Продолжать жить пусто и бессмысленно? Нет, я так жить не хотела. К тому, у меня были более приземленные причины: на улице холодало. Ветер пробирал до костей, а изо рта шел пар. В школе было хотя бы тепло. Я сидела на последней парте, молча, стараясь не привлекая внимания. Тихо занималась и с последним звонком мгновенно покидала школу. Учителя не трогали, сводя общение до необходимого минимума, выражая явную, но безвредную неприязнь, одноклассники игнорировали. Все-таки репутация несколько неадекватной особы имела свои плюсы. Меня больше не смели доставать и это было хорошо, ибо я не могла быть уверена, что в таком случае не сорвусь и не влезу в драку. После школы я шла в библиотеку, по пути перекусывая дешевой уличной едой. В библиотеке было тихо и тепло. Людей мало, а потому я могла отдохнуть от постоянно окружающего меня роя чужих мыслей и чувств и сосредоточиться на учебе. Я сидела у окна, тетради разложены, ручка. Тихий, мерный звук скрипящей о бумагу ручки, шелест страниц, редкие тихие шаги и шепотки. А потом шла на свою любимую спортивную площадку. Конечно, я пообещала себе, что больше не буду драться. Но я любила сами тренировки. Холодный воздух обжигал лёгкие. Заниматься в куртке было неудобно, но я упрямо продолжала. В ушах удары. Глухие, ровные. Мышцы приятно жгло. В голове приятная пустота. Я била ногами по столбу, снова и снова. Дыхание сбивалось, руки ныли, но я не останавливалась. Я медленно разжимала кулаки, и смотрела на ладони. Костяшки сбиты, бинты немного в крови. Кажется, снова переусердствовала на тренировке. Я перестала воровать, а значит, теперь у меня нет способов заработка. Необходимо было экономить. К тому же, теперь у меня была цель: накопить на обучение в старшей школе, что было на удивление дорогим удовольствием, в лучшем случае 550 т. йен (334 т. рублей). Это меня не переставало поражать, так как для в принципе было диким то, что даже государственная старшая школа, в отличии от России, была платной. Cкоро мне исполниться четырнадцать и я смогу официально подрабатывать после школы кассиром или курьером, например. Я уже проверяла: в средне платят 750 йен в час, при работе по 5 часов после школы, около 75 т. йен в месяц. В запасах у меня было около 80 т. йен. Учитывая расходы в месяц на базовые необходимости, выходило, что я смогу накопить на учебу за 8–9  месяцев, если без форсмажоров, что в целом было вполне неплохо. Я найду работу. Обязательно. А пока что я экономила, стараясь не растратить накопленные за период воровства деньги. Еда, школьные принадлежности — все по минимуму. На помощь от матери рассчитывать явно не приходилось. Да и, если честно, даже, если бы была такая возможность, мне бы не хотелось брать ее деньги. Не знаю почему… Наверное, из чувства хоть какой-то гордости.   После той последней ссоры мы так практически и не разговаривали. Мать, как я жила и чем занималась особо не волновало, у нее было слишком много своих проблем, в которые я в последнее время особо не вникала. Меня практически никогда не было дома, и, в принципе, нас обеих это вполне устраивало. Мы жили как чужие люди. Вроде семья, а стороны посмотришь, словно соседи по коммуналке. И меня это более чем устраивало. Но был один момент, который не давал мне покоя. Мысль, которая всегда навязчиво оставалась на периферии сознания, упорно желая быть замеченной. Мэй. Я отвернулась от неё. Я её предала. Я ее игнорировала. Пренебрегала ей и ее советами. А ведь она волновалась. Она писала мне. Звонила. Теперь мне было стыдно. Чертовски стыдно. Это чувство пожирало душу, словно огромный черный склизкий червь и я понимала, что чем больше я медлю, тем больше он сгрызает. Я должна написать ей. Но мне страшно. Чем дольше я тяну, тем меньше шансов, что она меня простит. Но… "Лучше попытаться и провалиться, чем жить потом в незнании и сомнениях." Мэй часто так говорила, прежде чем провернуть какой-то безумный эксперимент или соорудить какой-то сумасшедший гаджет. И знаете? Она была права. В один из вечеров я, как всегда, сидела в библиотеке, но мысли упорно не желали сосредоточиться на тексте. Строки расплывались перед глазами, буквы теряли форму, пока, в конце концов, я не поняла: я не читаю. Я просто пялюсь в страницу, делая вид, что занята. Я должна написать ей. Но мне страшно. В груди что-то сжалось, а пальцы судорожно сжимали телефон. Экран мерцал в ожидании. Открытая переписка. Курсор мигает. Что писать? Каждое слово казалось неправильным. Либо слишком формальным, либо чересчур личным, либо глупым, либо вообще пустым. Я уже столько раз мысленно проговаривала, что скажу, но сейчас всё это превращалось в бессвязный поток. Набираю пару слов. Читаю. Удаляю. Пальцы дрожат, пока я печатаю снова. "Мэй, привет... Нет. Слишком просто." "Привет, я хотела поговорить... Слишком банально." "Прости." Одно слово. Всего одно. Но ведь его недостаточно. Я снова стираю текст, в груди уже нарастает паника, и хочется швырнуть телефон, спрятаться, сделать вид, что я даже не пыталась. Но тогда я уже никогда не напишу. Палец зависает над экраном. Всего секунда — и пути назад не будет. Дыхание сбивается, сердце бешено колотится в груди, пот стекает по спине. Раз. Два. Три. Отправлено. Телефон тут же летит экраном вниз на стол, а я откидываюсь на спинку стула, вцепившись пальцами в края сиденья. Теперь остается только ждать. Время шло. Я пыталась заниматься, читала страницу за страницей, но не понимала ни слова. Звуки вокруг становились то оглушительно громкими, то исчезали вовсе. Телефон лежал рядом. Экран не загорался. Я отводила глаза, но через минуту снова бросала быстрый, полный надежды взгляд на него. Пальцы нервно теребили уголок страницы, ногти скребли по краю стола. Глупо, ведь я сама понимала, что одного взгляда ничего не изменит, но не смотреть было ещё хуже. Ждала ответа неделю. Стоило телефону завибрировать, как я быстро его выхватывала, надеясь увидеть заветное имя, но каждый раз грудь быстро заполняло горькое разочарование. Ничего. Конечно. Она не простила. Справедливо. Я не могла ее винить. Но, может… Может, она просто не увидела? Может, хотела ответить, но не знала, что сказать? Может, сообщение потерялось среди сотен других? Каждая новая мысль тянула за собой другую, превращаясь в бесконечную, душащую петлю. Снова и снова я открывала переписку, перечитывала своё сообщение, вглядывалась в него, будто от этого буквы могли сложиться иначе, стать правильными, более искренними, более значимыми. Но экран оставался пустым. Я уже смирилась. Убедила себя, что поздно, что ничего не исправить, что это моя расплата. А потом, на одном из бесконечно скучных уроков, телефон завибрировал. Я даже не сразу среагировала. Уже просто не ждала. Взяла его в руки лениво, скорее на автомате. А потом увидела имя: Хатсуме. Сердце подпрыгнуло. Тысячи мыслей: Что она написала? "Не хочу с тобой говорить." "Не пиши мне." "Ты мне больше не подруга." Пальцы дрогнули, прокручивая экран. Сообщение короткое. Всего несколько слов: "У 8-ми битки в 19." Дыхание сбилось. Я перечитала снова. И ещё раз. Вглядываясь, пытаясь понять, правильно ли я вообще вижу. Она согласна со мной увидеться? Что она скажет? Что сделает? Это шанс? Или расплата? Но, в любом случае… Я не могла упустить этот шанс. Я расскажу всё. Принесу извинения перед ней на коленях, если понадобится. Примет ли она их или нет — неизвестно. Но я знала, что обязана перед ней изъясниться.