Солнце ледяной пустоши

      Библиотека встречает затхлым запахом многолетних книг, горькой хвоей и Аланом в резном кресле у камина. Тот обводит Гельяра довольным взглядом и, салютуя бокалом, выпивает до дна. Гельяр кивает. Он бросил считать количество выпитого ещё за ужином, когда осознал всю бесполезность этого занятия. Казалось, Алан мог безостановочно пить вишню и не пьянеть — завидное качество, которым, увы, Гельяр не обладал. И как оно появилось у монастырского лекаря? Занятный вопрос. Впрочем, не важно. Главное, чтобы хватило запасов, в чём Гельяр заведомо сомневается. Обстановка зала осталась неизменной: на столе, в организованном беспорядке, лежали исписанная кожаная тетрадь с пером на сгибе страниц, чистая бумага, почти доеденная мясная нарезка, принесённая старшей из близнецов и пара раскрытых книг, взятых из внушительной стопки у подножья стола. Хотя нет, всё-таки изменилась. Гельяр отчетливо помнил ещё по меньшей мере три похожих стопки на столе и под ним, но, видимо, впечатления от встречи с Винсентом оказались выше всех ожидания, раз Алан решил облегчить труд дам, и прибраться. Благо Гельяр записал названия интересующих его томов заранее. Остаётся надеяться на грамотность расстановки. Он проходит к столу, ставит графин воды рядом с пустой бутылкой вишни, садится напротив.              — Не отвлекаю?              — Конечно нет, друг мой! — Лукавая улыбка, задорный блеск глаз. — Ты как раз вовремя, — уверяет Алан, и отложив записи, торжественно ставит на стол запечатанную бутылку. — Оставил специально для тебя.              — Ты уже и в погребе побывал? — Гельяр и бровью не ведёт, лишь с сожалением смотрит на расколотый красный пятилистник.              — Нет. — Алан качает головой. — Я попросил Даниэля.              Гельяр вздыхает, с мрачной уверенностью заключает: запасов не хватит. Такими темпами, даже до весны, чего уж говорить… Пробка выходит с громким хлопком, яркий аромат насыщает воздух, отдаётся горечью на языке. Гельяр благодарно принимает бокал, взбалтывает яркое вино, и пробует. Раз уж такое дело, надо насладиться сполна. Некоторое время они пьют в тишине, поглощённые событиями прошедшего дня. Оба были заняты поисками, всё утро и день провели за чтением: книги, свитки, тяжёлые фолианты — всё, что хоть косвенно могло быть связанно с врачеванием, было просмотрено и отмечено. Нашлось многое, но узнали они ничтожно мало. Большинство написанного — язык бессмертных: нечитаемые завитки, крепко сплетённые друг с другом, без пропусков, без знаков — ажурная вязь, не иначе. Алан сразу оставил эту затею, решив заняться личными записями, а Гельяр с интересом остался расшифровывать неизвестность. По итогу сдались оба.              — Он невероятен. — Алан первым нарушает тишину, говорит почти шёпотом. Ему нет надобности уточнять, о ком именно идёт речь, всё предельно ясно. — Я никогда прежде не видел Первородных. Думал они выдумка церковников и помешанных советников.              — Я тоже не видел, — признаёт Гельяр. — Среди людей они не появляются, а в круги бессмертных мне ходу нет, впрочем, как и тебе Алан. — Вишня острит, делает его прямолинейным, иногда чересчур. Маленькая месть за вчерашнее.              — Да, нет, то есть… — Алан теряется, не ожидавший подобной резкости, замолкает, пока Гельяр неторопливо потягивает вино. — Друг мой, ты ведь знаешь, я много лет проработал при монастыре в Армаде. Чаще всего, конечно, лечил людей — прихожан и сирот, но иногда приходилось иметь дело и с бессмертными, хотя и редко. — Алан отворачивается к огню, и тень обиды заостряет мягкое лицо. — Ничтожно редко. — Молчание. — Если бы они только позволили! Научили, показали, я бы смог узнать, смог бы разобраться, помочь! Но нельзя, нельзя, нельзя… — Алан вскидывает горящие глава. — Почему так, друг мой? Почему?              — Ты знаешь причину. Люди восстанут. Рано или поздно кому-то из королей захочется завладеть Святыми Землями. — Гелльяр усмехается. — Повоевать за них со смертью.              Эти слова повисают в воздухе густым дымом, неопровержимой истиной, острой и почти неприличной. О ней не говорят советники и владыки, не обсуждают в высоких сводах храмов и дворцов, не выставляют на суждение публики в пышных залах торжеств. Напротив, стараются спрятать в двойных смыслах слов, в витиеватых буквах писем, в откровенном шёпоте с глазу на глаз. Напрасно. Невидимые нити связываются между собой, вынуждая, и бессмертных, и людей стягивать силы и заключать союзы. Кто выиграет на этот раз? У смертных порох и огонь, у бессмертных Первородные — живые божества, могущественнее которых, только первозданный свет, оберегаются в просторных золотых клетках дворцов и родовых имений, будто певчие птички в священных рощах. Гельяр вдруг задумывается: может ли божество возжелать свободы? Попытаться выпорхнуть из клетки? Он размышляет, пока перед глазами вспыхивает искалеченное тело с длинным шрамом на груди. В голове отдается истошный вопль сгорающего от лихорадки божества, на пальцах — солёная влага, во рту — горечь. На этот раз не от вина. Гельяр откидывает голову на жёсткую спинку кресла, ненадолго теряется взглядом в черноте сводов. Чёткие линии размываются, меняя устоявшиеся порядок, но Гельяр не возражает, лениво скользит дальше, пока не цепляется за позолоченную раму портрета неизвестного, возвышающегося над камином.       Длинные одежды, струящиеся ниц, богатый мех, небрежно накинутый на плечи, стриженные серебряные волосы под драгоценным венцом, и стройный меч, зажатый в кожаных перчатках — странное сочетание, вызывающее недоумение каждый раз, как падал взгляд на портрет. Ясные голубые глаза смотрят лукаво, остро, не оставляют сомнений в происхождении своего бессмертного господина. Принца? Порождают ещё больше вопросов, на которые Гельяр не в состоянии найти ответы. Но, что он знает точно: портрет — утерянное мастерство древности, подобно которому не увидеть в людских дворцах, только среди уцелевшего наследия бессмертных, среди света и зеркал, очень далеко отсюда, на другом свете. Так же, как и цветные витражи стеклянного купола, чудом уцелевшего до сих пор, и солария в музыкальной комнате, и книги на неизвестном языке, и… Винсент. Знает ли Первородный застывшего во времени принца?              — Как ты думаешь, Алан, бессмертные могли жить здесь? — Устало вопрошает Гельяр. Он знает ответ, знает, потому и спрашивает, хочет отогнать навязчивые мысли.              — Что ты, друг мой? Конечно нет! Слишком холодно и темно. Абсолютно несовместимо с такими деликатными созданиями. Мы-то, с трудом справляемся.              Деликатными? Гельяр скрывает улыбку за бокалом. Смешно слышать подобное от человека.              — Ты уверен?              — Конечно! — Алан вскидывает брови, внимательно смотрит в строгое лицо. Огонь горит в чёрной бездне глаз, высвечивая незаметные ранее углы. — Я не понимаю тебя, друг мой.              Гельяр медлит, проводит пальцами по подлокотнику, вырисовывая невидимые узоры по гладкому дереву.              — Ледяная пустошь, Амар, Синие горы, даже Доград — всё это земли бессмертных.              Алан округляет глаза.              — Друг мой, что ты такое говоришь? Мы были первооткрывателями севера. Первые люди на этих землях — армия Арона Второго. Неужели ты забыл? — Алан не понимает речей друга, они кажутся ему несуразными и мятежными. Гельяр не может не знать таких простых истин, к чему тогда этот лепет? Бутылка ещё не опустела, а жар уже разгорался внутри.              — Алан. — Снисходительная улыбка заставляет поморщиться. Алан не любил, когда его знания ставили под сомнения. — Тебе приходилось видеть пейзажи Белаза? — Алан раздражённо трёт переносицу, уже догадываясь о чём пойдет разговор, но терпеливо выслушивает. — А Дневники Почившего Странника?              — Это не подтверждено, — твёрдо возражает он. — Художник может нарисовать любую картину, ведомый собственным воображением, а, что касается дневников, ты и сам знаешь насколько ненадёжны подобные источники. К тому же никто не видел этого чудака — он может быть кем угодно; от лазутчика, до безумца.              — Знаю. — Гельяр кивает, но Алан знает, что это не конец. Он выпивает до дна и подливает ещё. Напряжённое молчание повисает в воздухе, пока Гельяр растягивает вино. Тревожные мысли, которые обычно не покидают закоулки пустых размышлений, всё же вырываются на волю, а Гельяр не препятствует. Тратить силы ещё и на подобные мелочи нет никакого желания. — А что же это? — Он обводит ладонью пространство вокруг. — Картины, книги, азарийский шёлк, витражное стекло, южные специи, мрамор, даже цветы. Алан, откуда в пустоши цветы? — Тот хмурится, устало трёт лоб. Алан хочет оспорить этот вздор, но не находит аргументов.              — И что же ты хочешь сказать, друг мой? — Гельяр выдыхает.              — Эта мысль не даёт мне покоя с тех самых пор, как я наткнулся на этот особняк, и с каждым днём она крепнет. — Алан подбирается. — Что если пустошь — не данность, а следствие?              — Следствие чего?              — Войны.              Мгновение, и они замирают: Гельяр в ожидании, Алан в смятении. Откровение звенит натянутой струной, отскакивая эхом от стен, и тьма клубится вокруг дурным знамением. Алан опасливо глядит по сторонам, натыкается на портрет. Голубые глаза незнакомца мерцают в полутьме морозным льдом, вынуждая отпрянуть назад, к твёрдой спинке кресла. Вино кажется горьким, но Алан упрямо допивает бокал. Видимо воображение разыгралось, думается ему, хватит на сегодня разговоров.              — Гельяр? — Нерешительно зовёт Алан. Бездна проясняется, и глаза озаряет спокойный, ровный огонь.              — Не принимай близко к сердцу, Алан, — бросает Гельяр с привычной улыбкой, дотягиваясь до бутылки. Алан не верит. — Это всë вино кровь волнует. — Камень в перстне волнуется багряным, пока Гельяр разливает остатки вишни по бокалам. — Тост?              Алан запоздало кивает, смахивает с лица наваждения, решая не тревожить друга лишними подозрениями.              — За истину! — провозглашает Гельяр, и они пьют до дна.       

***

      Ветер смолкает, когда все расходятся по комнатам и поместье наконец затихает. Только Винсент беспокойно мечется по влажным простыням, раскидывает подушки и одеяла, отчаянно разрывает рубашку на липкой коже. Душный воздух с трудом проникает в горло, и Винсент испуганно вскидывается, открывая горящие, золотые глаза. Его тело будто в огне пылает, сердце гремит в ушах, перед глазами густая пелена. Он чувствует, как размывается граница, жадно шарит по сторонам глазами, в попытке отыскать сам не зная что, но вокруг только тьма и пустота. Ядро пульсирует, отдаётся болезненной дрожью по телу, побуждая остатки разума цепляться за уязвимое горло, раздирая кожу дрожащими пальцами. Спрятать, думает Винсент, нельзя отпускать, нельзя… Но зверь раздражённо рычит, отчаянно бьётся в недрах ядра, распаляя силу, и Винсент чувствует, как та обжигает сердце, изгоняет его прочь. И он отступает.       В спёртом воздухе виднеются отголоски чужой силы. Зверь усмехается, разрывая красную дымку взмахом ладони. Какая опрометчивость, думает он, выбираясь из ненужного тряпья. Прохлада коридора почти не чувствуется сквозь плотный жар, впрочем как и стылость мрамора под тонким, жёстким ковром. Зверь не порождает шума, ступает неспешно, почти лениво, минуя глухие двери пустых комнат. Бледная луна высвечивает белый камень стен и колонн, падает смазанным пятном на далёкую дверь, с уже знакомой красной дымкой. Слишком просто, думает он отстранённо, никакого веселья. Воздух колеблется, и хищник замирает. Он чует юность и кровь. Зверь оборачивается, успевает заметить юркую тень у колонны, и красный огонёк свечи. Человек. Забытое предвкушение разливается по телу. Давно он не охотился на людей. Золотые глаза разрывают полутьму, горят диким огнём. В одно мгновение зверь оказывается рядом, царапает когтями твёрдый камень. Человек за колонной дрожит, будто дикий заяц, наверняка мечется в беспорядочных мыслях: бежать или остаться? Зверь усмехается, ступая в сторону. Сможет ли человек противостоять зверю? Один шаг и когти вонзятся в плоть, меткий взгляд и прольется кровь.              — Вы меня ищете, Винсент? — Зверь оборачивается — бушующее золото сталкивается с бездонной чернотой шальных глаз. Тень узнавания смягчает острые черты. Гельяр бросает беглый взгляд на глубокую царапину, про себя просит Алана о благоразумии. — Пойдёмте, я дам вам то, что вы так жаждете.              Винсент не двигается, смотрит пристально, будто видит впервые. Гельяр не торопит, в свою очередь наслаждаясь чужим жаром. Не сдержанным, настоящим. Зверь видит яркое солнце в чужой груди, чует знакомую силу, струящуюся по каналам поджарого, жилистого тела, к сожалению, совершенно не пригодного в пищу. Перед ним воин, жёсткий на зуб и горький на вкус, отважный и смелый, почти безрассудный. Густой аромат находит отклик в самой глубине, там где пульсирует помутневшее ядро, и зверь идёт следом, разменивает смертную плоть на бессмертную золотую кровь.              Гельяр ухмыляется, отступает. Тело Винсента оказалось честнее его слов. Вопреки страху и гордости отчаянно цепляется за жизнь, которую так опрометчиво отвергли, вручив в руки Гельяра — ценный подарок коварного божества, за который придётся платить, и возможно сила не самая высокая цена. Гельяр соглашается, не желающий противится пробудившемуся желанию и хищным золотым глазам. Дверь закрывается с громким хлопком. Зверь наступает, и Гельяр повинуется, до тех пор пока не чувствует горячий камень за спиной.              Между ними шаг. Зверь когтём поддевает серебряную цепочку, бегло ощупывает холодный, мутный камень. Гельяр усмехается на чужое недовольство. Зверь скалит зубы, точным движением разрывает плотную ткань рубашки. Гельяр пропускает вздох, задерживает взгляд на острых когтях у груди. Зверь ступает ближе, касается еле заметных отметин на горле. Тупая боль тянет мышцы. Гельяр кривит губы, но взгляда не отводит. Зверь усиливает хватку, с прохладным интересом наблюдая, как золотой огонёк отражается в расплывшийся черноте зрачка. Пустое упрямство, думает он, сжимая пальцы, такое же жалкое и бессмысленное, как и бессмертный напротив. Осознаёт ли он перед кем стоит? Наглец. Гельяр хватается за обнажённое плечо, с силой дёргает на себя.              — Хотите удавить? — зло хрипит он в губы. — Сжимайте член.              Золото сгущается. Зверь смеётся.              — А ты боишься, бессмертный. Прячешь страх за бесстыдством. — Самодовольный шёпот обжигает шею. — Я чувствую, как бьётся твоё сердце, слышу, как волнуется сила, вижу, как вздымается достоинство. Какая жалость…              Гельяр рычит, впивается закостенелыми пальцами в израненную кожу. Другой рукой, пытается ухватить за запястье, но зверь давит сильнее, и Гельяр теряется. Воздух заканчивается, темнота слушается, поглощая реальность. Гельяр пытается вырваться, но тщетно. Тело перед ним, будто выточенное из камня — холодное и бесчувственное. Проклятие! Страх вытесняет желание, зажигает инстинкты, и ровно в этот момент давление спадает. Воздух щедрым потоком врывается в лёгкие, и Гельяр почти не замечает, как чужие руки плотно обвивают тело. Он вытягивает шею, чувствуя опаляющее дыхание под ухом, и захлёбывается, когда влажный язык проходится по чувствительной коже. Чистое возбуждение вспыхивает безудержным огнём, заглушая разум и высветляя тьму. Мир вокруг становится предельно чётким, а сила почти осязаемой: своя и чужая, отдаётся низким гулом в пустоте. Гельяр откидывает голову с несдержанным стоном, позволяет зверю жадно припасть к коже.       А тот сгребает в кулак тонкие косы, жадно шарит глазами по тёмной коже, будто способен увидеть за ней поток желанной силы. Зверь скалится: хочет больше, глубже. Опьянённый голодом, измученный болезнью, он не замечает тьму, сбитую красными всполохами клубящимися между ними — жертвой и зверем, окончательно потерявшим рассудок. Гельяр клянёт хмельную вишню, медлит, отдаваясь во власть наваждения. Он самоуверен, думает успеет скинуть звериную хватку. Всего один щелчок и пространство вспыхнет. Осталось недолго. Возбуждённая плоть тянет ткань, упирается в обнаженное бедро Винсента, пачкая кожу. Ещё немного, и Гельяр оттолкнёт. Острые клыки царапают кожу. Ещё…               Крик разрывает тишину. Острая боль пронизывает тело, подбрасывает сердце. Гельяр впивается пальцами в белую кожу, в тщетной попытке оттолкнуть ненасытного зверя, что впился в шею. Гельяр царапает, брыкается. Напрасно. Зверь пьёт, и Гельяр чувствует, как теряет контроль. Клыки входят глубже, глаза горят ярче. Зверь творит чудо недоступное остальным, доказывает превосходство чистой, священной крови, питаясь чужой. Так, как делали это боги много столетий назад.       «Грех», — прорывает тусклый внутренний голос. Обречённая попытка вернуть контроль.       Зверь недовольно рычит, ненадолго отрываясь от бессмертного. Тусклый огонёк разгорается в груди, охотно поглощает чужое колдовство, обращая молодую силу в свою. Гельяр хрипит, распахнутыми глазами смотрит, как красное покрывается золотом, и ужас вырывает из оцепенения. Зверь ослабляет хватку, и Гельяр пробует вновь: проходится ослабевшими пальцами по сухой коже, безошибочно находит чужое естество и сжимает до грозного рыка. Зверь дёргает за косы, заставляя запрокинуть голову.              — Бессмертный забыл своё место?              Гельяр ухмыляется, чувствуя, как кровь стекает по коже, совершенно бесстыже смотрит в дикие глаза. Он знает, это оскорбление касаться божества, смотреть, не склонив головы, возжелать себе. Слышал от странников, что за подобное богохульство бреют налысо, отправляют во мрак, навсегда лишая возможности овладеть силой. Обращают бессмертие в смерть. Но Гельяру всё равно. Ему плевать на законы бессмертных, так же, как и на законы людей. Он не собирается сдаваться на милость обезумевшего божества, не будет приносить себя в жертву и пресмыкаться перед бестией, которую сам оживил. Не в этой жизни.              — Что вы? Я никогда не забывал. — Свет луны бьёт в глаза, высвечивает стылую бездну. — А вы? Где ваше место, Винсент? Что вы здесь делаете? В заброшенном особняке, посреди безжизненной пустоши? — Гельяр уверенно ведёт ладонью, гладит чужое возбуждение. — Обнажённый стоите передо мной, в моей спальне.        Зверь смеётся, легко и обманчиво непринуждённо. На клыках блестит кровь, в глазах снисхождение. Когтистая ладонь мягко гладит щёку, задумчиво пропускает косы меж пальцев.              — Какой забавный… — когтистая ладонь задумчиво размазывает густую кровь по ключицам, марая тонкое серебро. — Самоуверенный, — тонкие пальцы ласкают грудь, обводят рёбра. — Смелый, — ощупывают напряжённый живот, растягивая кровавый след. Гельяр сглатывает вязкую слюну. Тугое возбуждение вновь охватывает усталое тело. — Сильный, — зверь спускается к паху, резко сжимает яйца сквозь плотную ткань штанов. — Безродный оборванец!              — Как и вы. — Гельяр прижимается к гладкой щеке, насмешливо цедит сквозь зубы: — Такой же безродный оборванец, как и вы, Винсент. — И дуреет от сладкой боли, от запаха собственной крови, вишни и жаркого возбуждения, когда видит ослепительную ярость, бушующую в жидком золоте напротив.       Он недолго ждёт, выбивает равновесие одним метким ударом и опрокидывает Винсента на пол. Зверь ревёт, царапает когтями спину. Клыки почти достигают шеи, но Гельяр успевает увернуться, перехватывая чужие руки. Реальность плывёт, и он ищет опору, наваливаясь на тело под собой. Кровь стучит в ушах, заглушая неясный звон. Силы неравны, времени мало, но Гельяр не собирается отступать. Он спешно высвобождает собственное возбуждение, грубо притирается к Винсенту, соединяя их обоих в крепком хвате. Золото напротив неожиданно проясняется, и Гельяр удовлетворённо стонет, зарываясь носом в растрёпанные волосы.              — Соглашайтесь, — жарко шепчет он, подставляя шею. — Смените гнев на милость, эль Винсент.              Зверь медлит, но противостоять голоду не намерен, и спустя мгновение, Гельяр чувствует горячий язык. Сердце стучит в ушах, член истекает жидким наслаждением, безостановочно трётся о чужой, не опадает, даже когда клыки входят в кожу, только крепнет. Гельяр стонет, ускоряет толчки, в отчаянной погоне за чужим огнём. Боль мешается с удовольствием, распаляя сердце, тело доведённое до предела готово взорваться в любой момент, перед глазами плывёт, тьма сгущается. Гельяр не знает сколько осталось, не уверен, что сможет продержаться. Голова кружится, звон заглушает стоны.       А зверь пьёт, не упуская ни капли, и с каждым глотком наваждение рассеивается. Голод наконец отступает, освобождая место разуму, и Винсент возвращается, открывает глаза ровно в тот момент, как тяжёлое тело над ним расслабленно обмякает. Вокруг темнота, а в ней холодный свет луны, высвечивающий редкую мебель, и тишина, что не скрывает шумного дыхания.              Винсент пытается встать. Тело отвечает неохотно, будто и вовсе ему не принадлежит, шрамы ноют, каждое движение — усилие, но он преодолевает себя, и спихнув бессмертного на пол, неуклюже садится. В голове удивительно пусто и легко, ядро мерно вибрирует, наливая мышцы знакомым теплом, но Винсент будто не осознаёт этого. Всё слишком зыбко. Он подносит руку к лицу, хочет растереть кожу, но останавливается, так и не прикоснувшись. Его ладонь в чужой крови, кажется почти чёрной под бледным светом луны. Как символично, тогда тоже сияла луна, и лилась кровь, невинная, человеческая кровь по мраморным храмовым плитам. Но отчего-то он не чувствует скорби, вообще больше ничего не чувствует. Какое убожество. Винсент устало вздыхает, сжимая пальцы. Всё было бы куда проще, если бы он забыл, но к сожалению, память бессмертных удивительно долговечна, настолько, что многие не выдерживают её груза, срываются в бездну. Возможно и ему стоит.              Взгляд сам находит наглого бессмертного, несуразно распластанного на полу, со следами звериных когтей на спине. Мокрого от пота, грязного от крови и страсти. И чувства неожиданно пробиваются сквозь вязкую пелену. Что же он натворил? Одним движением Винсент стирает с губ проклятую кровь, тщательно растирает сухую кожу. Ему кажется, что он слышит волчий вой и ехидный голос мастера:              — Поздравляю, Первородный! Ты наконец внял моим наставлениям. Твоему зверю пришлось по вкусу?              Неясный холод бежит по коже, и Винсента передёргивает от отвращения. Насколько беспечным нужно было быть, чтобы позволить зверю заглушить разум? Насколько низко пасть, чтобы наброситься на человека? Насколько обезуметь, чтобы вкусить кровь бессмертного? Насколько извращённым быть, чтобы совратить юнца... А тот, безумец, возомнил себя героем! Решил, будто ему под силу противостоять безудержному чудовищу. А ведь смог...              «Смените гнев на милость, эль Винсент», — Немыслимо!              Винсент смотрит на чёрное небо за окном. Кто он? Зверь или бессмертный? Он не знает. Был ли он кем-то до этого? Не уверен. Кто такой Винсент Де-Лар?              Хриплый стон выводит из размышлений, и Винсент оборачивается. Глубокие следы клыков темнеют на шее юного бессмертного, блестят от крови, стекающей на гладкий мрамор. Так и умереть недолго. Ничего и делать не нужно, просто оставить всё, как есть и уйти, как можно дальше. Только куда? Винсент оглядывается по сторонам: стылый камин, большая кровать, шкаф, книги, ажурная сетка на стеклянных дверях балкона, а за ними пустошь, что серебрится до самого небосвода — земля, искалеченная войной, похоронившая в своих снегах людей и бессмертных, помнящая Белого Змея севера и обезумевшего лесного короля.              Винсент сжимает губы. Ему некуда бежать. Бессмертный был прав — Винсент не знает своего места. Он потерял его, или никогда изначально не имел? Место? Какое странное слово, от него сковывает сердце и бросает в дрожь. Винсент вновь оглядывает измазанные ладони, осматривает серую кожу, сломленные ногти, подмечает голые пальцы, на которых раньше блестели драгоценные кольца. Ничего не осталось. Он ведёт плечами, сбрасывая ненужные мысли и поднимается на ноги. Мир перед глазами плывёт, голова наливается тяжестью, и Винсент терпеливо ждёт, пока предметы обретут былую чёткость. Обернувшись в стянутое с кровати покрывало, он чувствует себя терпимее. Мягкая шерсть согревает кожу, придаёт уверенности, и Винсент продолжает исследовать комнату: скидывает на пол пару подушек, забирает графин с прикроватной тумбы, пристально вглядывается в замысловатый узор деревянной спинки, усаживается подле бессмертного.              Принимается снимать разорванную рубашку с мокрого тела. Бессмертному повезло, следы неглубокие, крови почти нет. Винсент решает оставить чистые рукава, откидывая в сторону грязные лохмотья. Всё равно толку от этого мусора уже не будет, думает он, смачивая оставшуюся ткань в ледяной воде. Чистыми пальцами Винсент отжимает ткань, встряхивает и вытирает израненную спину. Белое, вскоре окрашивается красным, но Винсент не обращает внимания, бросает испорченный рукав, к дальней кучке. Перевернув тяжёлое тело, Винсент невольно усмехается, заметив опавший член. Жалкое зрелище. Бессмертный так и не излился, потерял сознание раньше. Но отчего-то ехидная улыбка ломается. Закончить бы с этим.              Оставшийся лоскут ткани Винсент плотно обматывает вокруг шеи, подушки подкладывает под ноги, застилая шерстью сверху. Закончив, он окидывает бессмертного пристальным взглядом и заключает: сойдет. Такой пройдоха и во мраке свет отыщет, так что справится. К тому же, перетаскивать его на кровать, Винсент не собирался. Слишком много чести, думает он, но не отходит. Чуткий слух улавливает сбитое дыхание, пальцы всё ещё ощущают пугающий жар чужого тела, и Винсент уступает. Куда уж ниже падать? Всё равно уже испорчен, а мальчик заслуживает справедливости.              — Это плата за твою кровь, — бросает Винсент в темноту.              Острый клык ведёт по кромке большого пальца, распарывает кожу, и драгоценная кровь проливается, оставляя привкус железа на языке. Винсент проносит ладонь над губами бессмертного. Несколько капель срываются вниз, и ранка затягивается будто по волшебству. Мог бы он так раньше, и шрамов не осталось бы. Винсент оборачивается и замирает при виде себя, высеченного луной в холодном отражении зеркала. Перед ним незнакомец: измученный, грязный, помеченный, словно животное, с пустым лицом и усталым, блёклым взглядом. Совсем не похожий на того яркого, живого юношу, которым Винсент когда-то был. В прошлой жизни. Он давно уже мужчина, но не тот, каким себе представлял, совсем не тот. Горло сжимается, глаза щиплет, и Винсент склоняет голову, пряча глаза.       Пусть будет так. Он слабак, не обуздавший зверя, еретик, не заслуживающий прощения, неблагодарный сын, недостойный муж и бестолковый ученик. Он нарушил клятвы, сжёг мосты, но ведь… он изначально никогда не был частью той семьи, что забрала его, никогда не имел той фамилии, которой его нарекли, той власти, о которой твердила госпожа, той силы, что взращивал мастер. Даже жена, горькая ухмылка режет губы, даже она, и то была не его. Это стало ясно, как только та явилась в сопровождении госпожи. Несмотря на её старания доказать обратное всем вокруг, Винсент всегда знал, что это неправда. Почему же тогда так больно? Его ведь даже не обманули. Как можно обмануть знающего? Заставить забыть правду, поверить в ложь. Какой же он дурак! Ведь поверил, настолько, что сам пошёл на эшафот.              И всё же… пальцы тянутся к груди, нащупывают шрам, и дрожь проходится по телу, вынуждает прижать пальцы плотнее, почувствовать слабый жар сквозь кожу: там, где отчётливо бьётся сердце, там, где горит ядро, целое, живое, родное. Там, где за увесистыми замками, во тьме сырых подвалов, скованный и изгнанный дремлет зверь. И всё же он смог! Винсент всхлипывает, зажимая рот измазанной ладонью — боится и ликует. Несмотря ни на что смог спастись! Вырвать свободу из цепких лап госпожи. Нет! Он поднимает голову, смотрит в ровное золото напротив. Не госпожи, уже нет. Астория Де-Лар, вот имя женщины, что спасла его, той, что его вырастила, и отныне звать её, он будет только им. Если бы не взрыв, она бы продолжила свои истязания: медленно сводила с ума, до тех пор, пока не уничтожила бы окончательно. Но это уже не важно. Жар облегчения накрывает тело.              Хвала солнцу, ядро все же выстояло. Маленький, тёплый огонёк, ещё горит внутри, освещая тьму. Винсент припадает к земле и чувствует, как слёзы прожигают кожу, смывая страх. Он не останавливает их, знает, что не сможет. Сейчас — это не нужно. Здесь его никто не увидит. Оборванный вздох, и Винсент наконец отпускает себя, прячет лицо в ладонях и дрожит. Он не знает сколько просидел так, не помнит, когда переполз на ковёр у подножья кровати. Измотанный, но свободный, он впервые за долгие годы засыпает спокойным сном, а на лице — засохшие дорожки слёз и слабая улыбка.