Солнце ледяной пустоши

      Гельяр просыпается, когда резкий запах крови режет нюх. Тело, наученное годами уличной жизни, вскакивает на ноги, сразу в стойку, рука тянется к верному кинжалу, припрятанному за поясом, замирает, нащупав голую кожу. Разум пробуждается вслед за зрением, и тугое напряжение нехотя отпускает. Гельяр проводит ладонями по лицу, стирая остатки сна. Опасности — нет. Он живой и вновь в крови, и всё же в этот раз кровь он отдал добровольно, почти без боя. Гельяр усмехается, подметив расстёгнутые брюки. Пожалуй, стоит поумерить пыл и впредь не соглашаться на очередной бокал, предложенный с лукавой улыбкой. Так и жениться можно за одну ночь, спутав курицу с лебедем, и тогда будет куда сложнее избежать последствий. Впрочем, Гельяр не слукавит, сказав, что не препятствовал дурману, наоборот, наслаждался. И совсем не жалел об этом.              Шею неприятно тянет, и Гельяр проворно разматывает слипшуюся ткань, проходит пальцами по чувствительным проколам, но боли почти не чувствует. Он ясно помнил, как клыки пронзали плоть. Казалось бы, подобные раны быстро не затягиваются, надолго остаются уродливыми шрамами. И всё же кожа не разорвана, словно то был прокол, а не укус. Гельяр не раз был свидетелем мучительных смертей тех несчастных, кому не посчастливилось столкнуться с озлобленными псинам города. Север не щадит никого: ни людей, ни животных. Взгляд обводит мирно спящего Винсента на вышитом золотом ковре у подножья кровати. Ни бессмертных. В голове всплывает образ Силара Омрачённого — скорбный, измученный юноша в ворохе красной листвы, надёжно укрытый лапами матери-волчицы — единственная картина бессмертного, дозволенная висеть в доме Армана Лорна, хитрого заморского торговца, ценная реликвия, о которой спрашивать было не дозволено даже Гельяру — личному воспитаннику. Арман не разделил бы его восхищение. Гельяр усмехается. Забавно, как вовремя память подкидывает знакомые образы, соединяет, казалось бы, не связанные между собой элементы: картины, чувства, слова.              Под ногами сваленное покрывало кажется слишком осязаемым, мягким и колючим одновременно. Непривычно. Гельяр подхватывает тонкую шерсть, внимательно рассматривая полупрозрачную вязь. В комнате темно, но он видит каждую нить в цельном полотне, мелкие чёрточки на собственной коже, разлитую воду на полу, кучу грязных тряпок в стороне, и застывшую кровь. Его кровь. Горячая сила гудит под кожей, разливая удивительную лёгкость и могущество, которых раньше не было. Всё слишком ярко. Цепкий взгляд возвращается к обнажённому телу на раскидистом ковре, ищет ответы в знакомом рисунке шрамов, но находит искристое золото, виднеющееся под тонкой, бледной кожей. И как раньше он не замечал? Неясное желание двигает вперёд, побуждает тенью склонится над чужим сном, провести пальцами. Будто касаешься божества. Сердце загорается, и чуждый Гельяру голод обнажает оскал, тянется к искрящему ядру Первородного, что так беспомощно спит. Он даже не проснётся — взмах клинка, и голова полетит с плеч. Разве это не мечта каждого бессмертного? Овладеть силой Первородного. Гельяр мог бы вернуться... или начать сначала? В мире бессмертных, книгами о которых так зачитывался в детстве.              Гельяр усмехается, и встаёт, крепко сжимая ладонь. Так не пойдёт. Он ещё не закончил здесь. К тому же, другим он уже не станет. В новую жизнь верят только юноши и женщины: одни хотят изменить мир, другие забыть прошлое. Гельяр ценит свою. Занятные мысли. Интересно, откуда они? Раньше Гельяр не замечал за собой подобной мечтательности, несовместимой с жизнью. Неужели таково влияние Первородного? Или пустоши? Поговаривали, здешний холод сводит с ума. А ещё — что земля плоская. Да уж, удачное сравнение. Гельяр смеётся, укрывает Винсента тонкой шерстью, и отходит к гардеробу. Чистая одежда находится быстро. Нужно будет прибраться, думает он, закрывая скрипучие дверцы шкафа, и покидает спальню. Ничто не проветрит голову быстрее утреннего туалета и изнурительной тренировки.              Ранее утро. За окном сизая темнота, но особняк не спит: яркий свет горит в настенных бра и хрустальных люстрах, отражается многочисленными огоньками на полированном мраморе пола и стен, золотит потускневшее богатство лепнины. Слышны многочисленные шаги и приглушённые разговоры, в воздухе витает аромат горячего хлеба и чайных трав. Марфа уже господствует на кухне, творит чудеса из скудных запасов кладовых. Очередная вылазка в город обещает быть затратной, но откладывать её уже нельзя. Следует проведать обстановку, закупить продуктов, заодно заказать всё необходимое для нежданного гостя. Точнее, для двух гостей. Год прошёл с тех пор, как Гельяр поселился в сводах заброшенного особняка, целый год полный неизвестности и свободы — самый спокойный год на его памяти, а значит, скоро всё может измениться. Стоит подготовиться.              Гельяр обводит взглядом просторную парадную, вычищенные дорогие ковры, тщательно отмытую широкую лестницу, сверкающий хрусталь над головой — кропотливая работа, выполненная с усердием и терпением для того, чтобы превратить покинутый, забытый особняк, в подобие дома, которого не было ни у кого из них. Гельяр и Даниэль, истощённые и отчаянные, первые потревожили вечный покой этих стен. Они искали в них временное пристанище, не смели заходить дальше необходимого, боялись задерживаться на одном месте, застрять в пустоши навсегда. С появлением Марфы всё изменилось, она недолго думая принялась за уборку. Гельяр тогда не смог скрыть задорного удивления, но препятствовать женщине не решился, был уверен, что та скоро сама отбросит безумную затею. В конце концов, что может одна женщина против каменного монолита? К тому же, оставаться в особняке он был не намерен, как и продолжать это странное знакомство. Марфа лишь снисходительно улыбнулась его скептицизму, и взялась за метлу. Сначала кухня, за ней парадная, коридоры, даже сад.              Со временем Марфа добралась до каждого уголка особняка, исследовав его вдоль и поперёк, со временем их чудное трио пополнилось ещё несколькими заблудшими людьми, со временем желание броситься наутёк, сменилось осознанием обретённого преимущества, безграничной свободой, и чувством непривычного уюта — этим хрупким, эфемерным чувством, которому не хотелось противостоять, и Гельяр не стал. Надо будет прикупить кое-что и для Марфы, а раз для одной, то и для остальных — лицезреть женские обиды он не желает. Гельяр усмехается, когда понимает всю абсурдность своего положения: уже две недели он именно этим и занимается, с того первого дня, как отказал Розе. Забавно выходит.              Как и ожидалось, главная столовая утопает в приготовлениях к завтраку: близняшки расставляют тарелки, Яр бережно несёт в руках весомое блюдо с картофельной запеканкой, стараясь не столкнутся с Аланом, который завидев Гельяра, тут же бросает недопитый чай и подрывается с места. Гельяр в свою очередь отходит от проёма, ступает к стене, дабы не путаться под ногами. Он и не сомневался в самочувствии друга, но рад убедиться, что Алан бодр и порывист. Риск распрощаться с жизнью — не то, что способно напугать монастырского лекаря. Там порой и на худшее наткнутся можно, по крайней мере, так рассказывал сам Алан.              — Доброе утро, мой друг! — Крепкое рукопожатие притягивает их друг к другу. — Ты спас меня сегодня. Спасибо. — Еле слышный шёпот.              — Жизнь за жизнь, мы в расчёте. — Гельяр приобнимает за плечи, кратко добавляет: — Я загляну в библиотеку до обеда. — Алан улыбается и отходит. Со стороны — обычное приветствие близких друзей. Ничего примечательного.              — Доброе утро! — обращается Гельяр к остальным.              Близняшки почтительно кланяются — будто две куклы из рук одного мастера, такие же немые и прекрасные, застывшие во времени потерянные дети. Первое время, Марфа не могла смотреть на них без слёз, даже дотронуться боялась, всё причитала и бранила тех, кто посмел осквернить несчастных детей. Таллия была решительней: мягким словом, тёплым взглядом, медленно, но верно она смогла расположить к себе девочек, настолько, что с недавних пор чёрные, тяжёлые волосы заплетались в тугие косы, в каждой косе было по ленте. У старшей — красная, синяя — у младшей — первое отличие близнецов друг от друга.              Гельяр мягко улыбается и кланяется в ответ. Девочки причудливо склоняют головы, подобно садовым птичкам, переглядываются и берутся раскладывать приборы, сноровисто и чётко, будто всю жизнь их обучали только этому замысловатому мастерству. Хотя это не так, готовили их совершено к другой жизни, и обучали иному. Яр смущённо кивает, сталкиваясь взглядом, и скрывается на кухне, откликаясь на зов Марфы, Алан следует за ним. Гельяр проходит к Розе, безмолвно стоящей у края стола. Та будто не замечает его присутствия, стойко игнорирует пристальный взгляд, тщательно расправляя выглаженную белую скатерть. Она обижена, нетрудно заметить скривлённые губы и недовольство, скрытое за напускным безразличием. Слишком очевидно, даже чересчур. Гельяр не отходит, терпеливо ждёт, пока напряжение сгустится вокруг, и когда она готова сдаться, начинает первым.              — У меня есть к тебе просьба. — Спокойствие трескается, ритм ладоней сбивается, но она молчит. Гельяр продолжает: — Я хочу, чтобы ты отвела Винсента в купальню, когда он проснётся. Заодно показала особняк.              Она поворачивается к окну, задумчиво разглядывая узорчатый иней на стекле, уточняет, слащаво растягивая чужое имя:              — Винсент. — Пальчик стучит по прикрытым губам. — Это случайно не тот уродливый калека, который чуть не разнёс библиотеку три дня назад?              — Именно он, — усмехается Гельяр. Ни вкуса, ни ума, ни красоты. И кому она понадобилась?              — Я с нелюдьми дел не вожу, — капризно заявляет Роза              — Придётся.              Она наконец удостаивает Гельяра взглядом, натыкается на острую улыбку, спешно отходит к другому концу стола, бесцеремонно вклинивается между девочками. Те переглядываются, но не двигаются, ни к ней, ни от неё, спокойно продолжают своё нехитрое дело. Роза боится его, и Гельяр следует за её страхом.              — Попроси Яра, — бросает она. — Ему и так заняться нечем. — Гельяр игнорирует испуганный взгляд юноши, замершего с корзинкой хлеба у колонны, наступает с другой стороны.              — Боишься калеки?              Жгучий взгляд встречается с холодной бездной. Роза гордо вскидывает подбородок, рыжие вихри неряшливо топорщатся на угловатых плечах, упрямо сжимает губы. Её мнимая уверенность не выдержит и дуновения ветерка, Гельяр может наслать ураган, разрушив её до основания. Чего только стоит упоминания зашарпанный бордель, из которого Роза сбежала. Калеки — нечастые гости подобных заведений, в отличие от бандитов и моряков. Гельяру не составило труда разузнать ещё несколько занимательных историй, о которых Роза наплела Марфе, а ещё те, о которых она умолчала. Он обязательно вспомнит про них, при случае.              — Как ты смеешь! А почему бы тебе самому не сопроводить дорогого гостя? — Наигранное удивление искажает неказистое лицо. — Неужто твоя хвалёная храбрость — жалкая бравада? Какой же ты трус, раз посылаешь на съедение монстру невинную деву. Ещё смеешь зваться мужчиной. Какой позор!              Гельяр не злится, не оскорбляется, вопреки ожиданиям невинной девы, как она себя назвала. Только усмехается пустым, громким словам, подмечая дрожь в звенящем голосе, и тишину, накрывшую столовую. Все взгляды обращены только на него. С появлением Винсента, никто не смел поднимать в разговорах его имя, его нахождение в особняке, причины и последствия. Все просто приняли прихоть Гельяра за данность и смирились, а тот не спешил вносить ясность в чужие догадки. Ему безразлично, что о нём думают, и кем считают. В конце концов, все эти жизни горят, только благодаря ему, и долг этот он востребует сполна, непременно с каждого. Гельяр ступает ближе, надвигается неотвратимым бедствием. Близняшки без слов, отходят в стороны, оставляя Розу одну.              — Невинную? Какая глупая девочка, неужели ты и правда думаешь, что в тебе осталось что-то достойное поглощения? — Она хочет отступить, но не смеет отвести взгляда, хочет съязвить, возмутиться, но закусывает губу, замирает перед своим спасителем, перед палачом, от которого так долго бежала. И как она могла восхищаться им? Предложить себя? Своё сердце? Роза сжимает пальцы в кулаки, чувствует, как ногти вонзаются в кожу, как горло схватывает горечь. А Гельяр беспощаден, бросает в лицо то, что она и так знает. — Ты пуста и испорчена. Даже плоти твоей будет недостаточно, чтобы насытить монстра, не говоря уже о большем. — И взгляд его окидывает худое тело: оценивающий, холодный. Роза вздрагивает от отвращения в чужих глазах, дрожит от обиды, чувствует, как слёзы скатываются по горячим щекам. Зачем он так? Она же просто отказалась идти. Что она сделала не так?              — Гельяр. — Густой голос с южным акцентом, мягкий, но настойчивый, отвлекает внимание. Таллия. — Я сопровожу гостя. Если ты, конечно, не возражаешь.              Гельяр раздумывает немного, и наконец отпускает девочку. С неё хватит, пока. Стоит надеяться, что глупая влюблённость на этом закончится, как и пустые обиды, и восхищённые взгляды, и неуместные ночные визиты. Если же нет… Гельяр не успевает ответить, как перед глазами пролетает рыжая макушка и скрывается за поворотом. Скорый бег эхом отскакивает от высоких сводов, теряется в отдалении.              — Я схожу за ней.              Гельяр почтительно кивает, глянув на часы, проходит к выходу. Даниэль уже заждался, да и он, если честно тоже.              Столовая вновь оживает с появлением Марфы, она по обычаю заполняет пространство чёткими указаниями, и тёплым радушием. Несмотря на строгий голос, все знают, что на истинный гнев она не способна. Напряжение рассеивается, и разговоры вновь наполняют зал. Широкая улыбка наливает круглые щёки, когда она замечает Гельяра.              — Неужели сам достопочтенный господин пожаловал на завтрак?              Гельяр не в силах сдержать ответной улыбки. Он не господин, и она не слуга ему, но всё равно настаивает звать его именно так: с уважением и благодарностью. Монеты от него она тоже отказалась принимать, даже когда они появились. Сказала, что возможность заниматься хозяйством и крыша над головой — всё, что ей требуется. Гельяр не стал настаивать, как и задавать лишние вопросы. Он не изверг лезть к несчастной женщине в душу.              — Прошу прощения, но планы не позволяют.              — Как пожелаете. Если проголодаетесь до обеда, смело заходите на кухню, найдёте чем поживиться. — Улыбка на миг ломается, Марфа замолкает, в неуверенности комкает в пальцах полотенце. Всегда белоснежное. Гельяр удивляется, как ей это удаётся — содержать в чистоте то, что должно быть грязным по определению. Вновь тяжёлое молчание, Гельяр вздыхает. Видимо, Винсент привёл в замешательство не только Розу, надо будет представить его, как следует. Кажется, это будет увлекательное представление, предвкушает он, и заверяет:              — Марфа, не переживайте. Винсент не спуститься на завтрак. — Она облегчённо выдыхает, слегка качает головой.              — Вы неверно поняли, господин. Я не переживаю за его присутствие, я волнуюсь за его довольство. — Смущённая улыбка.              Гельяр с удивлением смотрит в яркие голубые глаза, ищет подвоха, но быстро приходит в себя, когда понимает, что Марфа не врёт. Вот от кого он не ожидал подобного мужества. Неужели действительно не боится? Роза ей, наверное, все уши прожужжала за эти три дня. С кем ей ещё говорить, как не с великодушной Марфой? Другие яснее выражают своё недовольство. Чем ещё удивит сегодняшний день? Может солнце наконец появится?              — Не волнуйтесь. Ваша готовка великолепна, — бросает Гельяр и выходит наконец в свежую прохладу парадной. Еле слышные шаги, Таллия равняется с ним, Гельяр в свою очередь замедляет шаг, ловит её лукавый взгляд, нехотя останавливается.              — Гость желает развлечений? — Она шепчет, и глаза её блестят нескрываемым интересом в отсвете огней.              — Скорее тишины. — На миг задумывается и добавляет: — И покоя. — Таллия кивает, уходит, оставляя его в ритме собственных шагов и предвкушении предстоящего боя.       

***

             Холодный воздух колет шею, кусает оголённые стопы, Винсент недовольно хмурит брови, сжимается в клубок, кутается чуть ли не с головой — хочет задержать неизбежное пробуждение. Тело ломит от твёрдости камня, от неудобной позы, и он переворачивается на другую сторону, но легче не становиться. Винсент упорно пытается поймать за хвост эфемерное ощущение покоя. Напрасно, яркое солнце бьёт в глаза, виднеется ярким красным под веками, разрывает сонную дымку в клочья. Винсент прячет лицо в сгибе локтя, трётся лбом о кожу, и открывает глаза, растеряно глядя на ярко-голубое небо за стеклом распашных дверей. Перед ним яркое, почти васильковое северное небо. Неясное желание толкает его вперёд, на морозный, чистый воздух, к палящему солнцу. И Винсент не противится, кутается в шерсть, распахивает ажурные двери, и ступает босыми ногами на ледяной мрамор, дрожит, но идёт вперёд, пока не касается пальцами изящной балюстрады.              Колючий ветер треплет волосы, обжигает подставленное лицо, шею, ладони, а огненное солнце светит яркой звездой в безоблачной голубизне, залечивает ледяные укусы, ложится жаром поверх. Невероятное сочетание. Винсент глубоко вдыхает морозный, терпкий воздух, чувствует, как холод проникает в тело. Становится легко, настолько, что непрошеная улыбка озаряет осунувшееся лицо, и пальцы разжимаются. Шерсть опадает за спиной, будто мёртвая оболочка, являя белому солнцу измученное тело, а оно великодушное и щедрое, ласкает бледную кожу, исцеляет душу. Снег блестит алмазной пылью на останках величественных башен, крыш, и стен, слепит глаза, и Винсент прикрывает веки, раскидывает руки, и радуется будто ребёнок. Кровь мерно течёт по венам, сплетается с силой живого ядра, гудящего в груди — сытого, ясного. Винсенту сейчас хорошо, так хорошо, как не было давно, с отъезда сестры, пожалуй — никогда.              Шорох шагов рушит очарование момента, первый импульс: высвободить силу, атаковать первым. Но Винсент лишь удивляется собственному смятению, не позволяет себе потерять контроль: медленно опускает руки, выравнивает дыхание, оборачивается. Женщина перед ним, не теряется, смотрит в ответ с прохладным интересом. Винсент запоздало вспоминает про собственную наготу, когда чужой взгляд ненавязчиво гуляет по коже, но не двигается, осматривает женщину в ответ. Чужестранка с подушкой мелких кудрей, уложенных пряным маслом, с орехом глаз и кожей, поцелованной знойным южным солнцем. Рабыня.              — Тебя прислал хозяин?              — Меня прислал Гельяр. — Растянутые гласные, искажённые окончания, но чёткие слова. Говорит, будто песню напевает, и смотрит прямо в глаза. Почти вызов, но всё же недостаточно остроты, гнева. Будто не к нему обращён цепкий взгляд, не совсем к нему. Движения её плавны, а походка легка, когда она минует беспорядок, поднимает с пола шерсть, и оставив между ними шаг, накидывает на напряжённые плечи, будто плащом укрывает.              — Моё имя Таллия.              — Зачем вы здесь? — Ледяной ветер врывается в спальню, и Винсент пропускает его через себя, во взгляд, в голос. Ждёт, пока чужие руки опадут, и широкие рукава платья скроют чёрные браслеты — клеймо хозяина, выбитое на коже.              — Так же, как и вы, я следую за огоньком во тьме. — Винсент усмехается. В последнее время, слишком много посторонних считают, что имеют право высказывать свои нелепые, непрошеные мысли. Это начинает раздражать.              — Что же, тогда вам следует сменить проводника, — замечает Винсент и отходит в сторону, обматывает и драпирует шерсть, так, чтобы скрыть наготу. Чужестранка следит за каждым движением, следует за ним к выходу. — Раз он привёл вас ко мне.              Она мягко смеётся, проскальзывает к двери, плавная, как вода, вынуждая отступить.              — Я не страшусь вас, Винсент. — Снисходительный взгляд, твёрдый голос. — Больше никого не страшусь.              — Напрасно.              Они молчат и смотрят, смотрят и молчат, пока не щёлкает язычок двери, не выпускает их в яркий свет коридора. Чужестранка идёт впереди, шуршит длинными юбками, Винсент следует за ней, идёт по выстеленному ковру, наслаждаясь запахом чистого белья и жаром солнца, щедро слепящего из высоких окон. Приятно иногда не думать, просто отпустить разум, позволить мыслям мелькать и исчезать на периферии, не удостаивать каждую из них анализом. Просто наблюдать со стороны, просто жить. Звучит заманчиво, но, увы, изменить привычку уже не выйдет. Особенно, когда она взращивалась с детства. Винсент предпочитал всё же думать, в отличие от большинства его сверстников: так и наказывали меньше и добивался он больше. Хотя возможно, насчёт наказаний, он слукавил. А когда хотелось отвлечься, Винсент уходил в лес. Среди глухих деревьев и бурных рек он терялся для остальных, находя себя самого — проводил строго отведённое время так, как того желал. Правда, кончалось оно чересчур быстро.              Лязг стали привлекает внимание, Винсент замедляет шаг, останавливается. Через приоткрытые тяжёлые двери виднеется полуразрушенный бальный зал и две фигуры, сражающиеся на фоне зияющей бездны. Белое солнце преломляется в прозрачном хрустале старинной люстры, рассыпается радужными отблесками на узорчатой плитке, ярко блестит на полированном острие клинка. Удар, и вновь звенит сталь, ещё один, и ещё, пока звон не превращается в мелодию — набор нестройных звуков и сломанный ритм, который не сбивается ни на миг, подпитывается мастерством обоих мечников. Не яростная, не кровожадная — славная и яркая.              Бессмертный, владеющий человеческим оружием, неслыханная дерзость, виданная только на задворках Святых Земель, там, где проще взять в руки камень, чем овладеть дарованной силой, или здесь, на диких землях севера, среди суровых снегов и великих воинов, приручивших сталь, пустив в неё свет. Винсент моргает, смотрит на потрескавшиеся зеркала, на провалившийся пол в глубине зала, на одиноко выступающее крепление люстры, и непрошеная тоска поселяется в сердце. Это не его дом, не его земля, даже время не его, но почему-то тяжесть не проходит. Севера больше нет, а особняк Елея Молчаливого всё ещё стоит, сокрытый в застывшем вулкане, почти у самой границы. Как же выглядит дворец? Уцелело ли хоть что-то с той войны? Никто не знает, никто не добрался живым, чтобы поведать. По крайней мере, так писалось в книгах с тех времён. Люди тоже не смели нарушать мертвенный покой пустоши, и обсуждения затихли окончательно. Бессмертные оставили эти земли, люди не захотели брать, и так и стоят они второй век — отчуждённые и запретные.              Винсент стоит здесь, будто в утерянном прошлом, среди незнакомых людей, вековых сокровищ, и ничего не понимает. Вдруг становиться холодно, время сужается, смыкается в осознание:              «Они ведь тоже думали, что будут жить вечно. И Белый Змей, и Молчаливый принц».              Их нет, а особняк стоит единственным памятником, о котором не знает никто, кроме тех, кто в нём поселился, нагло заняв чужой дом. Какое невежество. Осознают ли люди свою ничтожность? Вряд ли. Осознаёт ли Винсент? Не до конца. Лёгкое касание разбивает оцепенение. Сталь затихла, бой окончен, перед глазами искристая бездна чужих глаз и шальная улыбка. Винсент отводит взгляд, безмолвно следует за чужестранкой в дебри старинного особняка.       

***

            — Вижу, тебя настигло вдохновение. — Алан отрывается от бумаги, собирается подняться, но Гельяр ведёт ладонью, располагается напротив. То же кресло, тот же портрет неизвестного бессмертного над камином. Шальная мысль щекочет воображение: а что, если спросить Винсента? Может, он знает больше? Что-то подсказывает — даже если знает, не расскажет. Он, наверное, ещё от вчерашней ночи не оправился. Хотя Гельяр улыбается. Судя по горящему взгляду — Первородному понравилось то, что он увидел в тронном зале. Было бы интересно сразиться с ним на мечах — в этот раз на равных.              — Гельяр!              — Прости, задумался.              — Что-то я не вижу сожаления на твоём лице. — замечает Алан, деловито макает перо в чернила, возвращается к записям. — Если тебя не интересуют мои слова, не отвлекай меня от работы.              Говорят художника легко обидеть, Гельяру есть, что добавить к данному изречению. Они сидят в тишине, пока Алан не дописывает начатое.              — Зачем пришёл?              — Решил поделиться наблюдениями, заодно оплатить твои услуги. — Алан выныривает из своей тетради, говорит сухо, но интерес в глазах скрыть не в силах:              — Если твои наблюдения касаются ночных удовольствий, можешь оставить при себе.              — Я думал, учёных мужей интересуют физиологические особенности разных видов. — Гельяр громко смеётся под тяжёлым взглядом. — Не переживай, не буду.              — Славно. — Алан откладывает перо, усаживается поудобнее. — Говори, друг мой. Я весь во внимании.              — Что произошло сегодня ночью?              — Что произошло после того, как я ушёл? — Алан хитрит, не хочет говорить первым. Гельяр не уступает.              — Ты сам всё слышал.              Алан неожиданно тушуется, опускает глаза. Он… чувствует себя виноватым. Тихий разговор в закрытой спальне был предназначен не ему. Алану следовало уйти с девочками, но он не смог обуздать рвущееся наружу любопытство. Одного взгляда было недостаточно. Алан хотел рассмотреть всё, и запечатлеть в мельчайших подробностях, даже зарисовать готов, лишь бы не забыть, не упустить редкий образ. Вот и прилип к двери, дыша через раз. И всё же совесть колола грудь. Одно дело договариваться с Гельяром, перед невеликим выбором, у кровати неизведанного существа, совсем другое — слышать снисходительный, блёклый голос, отдающий самого себя, своё тело на растерзание чужим амбициям. Алан лекарь, спасающий людей, учёный, постигающий мир, он ни убийца, ни изверг, ни еретик.              Он помнит, как вбежал в библиотеку, кинулся собрать исписанные листки, схватил и личную тетрадь, намеревался покончить со всем, бросить в огонь. Пусть горит! Горит дотла! — так он думал тогда, желал стереть вину — это гадкое чувство несправедливости, отвратительной, гадкой горечи, сжимающее грудь. Алан долго стоял у камина, держал в дрожащих пальцах тонкую бумагу, и не мог отпустить, не мог сжечь, то над чем работал последние несколько дней, то, чем жил годами ранее. Учёный рациональный ум победил, заставил вцепиться покрепче, отойти, и бережно положить на стол смятые записи, на самый край, подальше от горячего огня. Предусмотрительно припасённые бутылки вишни, помогли загнать совесть поглубже, уборка — избавить от терзающих мыслей, а потом пожаловал Гельяр и стало совсем не до этого.              Совесть вновь просыпается, когда Алан видит золотые глаза в полутьме, и слышит скрежет острия по колонне, к которой он прижимается, в необъяснимом желании слиться воедино, исчезнуть до того, как его разорвут. Тело трясёт от ужаса, а монстр уже стоит за спиной, дышит горячим дыханием, душит невидимой силой. Это расплата за жадность, за святотатство, которое он задумал. Алан не был праведником. Несмотря на свою монастырскую службу, всегда считал, что церковь слишком сильно искажает истину, препятствует естественному развитию науки и медицины, упивается властью и политикой вместо того, чтобы заниматься верой и просвещением. Но в эту ночь Алан молился. Молился так, как никогда раньше, а потом всю ночь не мог заснуть — ворочался с одного бока на другой, боялся закрыть глаза, и увидеть жёлтый огонь в темноте собственного разума. Пришлось вновь сесть за тетрадь, решив, что, если не напишет сейчас, то сойдёт с ума до восхода солнца.              — Прости, друг, я… — Гельяр тянется за вином, но Алан качает головой. — Воды, пожалуйста.              Похмелье только недавно отпустило его несчастную голову, и то только благодаря золотым рукам Марфы, и её горьким отварам. В этот раз Гельяру придётся пить без него. Алан принимает прохладный стакан, заливает воду в пересохшее горло. Гельяр смотрит и молчит, про себя заключает: не только Винсенту нужно время прийти в себя. Уступает.              — Я забрал камень перед тем, как уйти. — Алан вскидывается, мгновенно приходит в себя. — Он остыл.              — Вот и ответ! — Оживает Алан. — Организм был истощён, забрал всю доступную энергию из камня, и пробудился, чтобы найти ещё, и так, как ты единственный бессмертный, то направился он к тебе. Но одни сутки. — Алан поглядывает в тетрадь. — Слишком быстро. Обычно камня хватает на дольше — дня два в среднем.              — Ты видел подобное раньше? — Алан ловит серьёзный взгляд друга, отвечает уверенно и однозначно:              — Я видел, как бессмертные корчатся на полу от предсмертной агонии, видел, как ищут солнце, из последних сил переползая на единственный освещённый уголок, заколоченного храма, видел, как пробиваются побеги сквозь щели каменного фундамента после их смерти. Но я ни разу не видел, чтобы бессмертные меняли облик, отпускали когти и клыки, двигались быстрее ветра. — Алан сглатывает. — И нападали на людей подобным образом. Но стоит отметить: Винсент не обычный бессмертный, он Первородный.              Гельяр кивает, раздумывает:              — Ты прав. Он был голоден, но голод его был иным. Винсент жаждал не силу, а кровь.              — Что? — Алан распахивает глаза, едва ли не вскакивает с кресла. — Гельяр, что ты говоришь? Кровь категорически нельзя смешивать! Сколько попыток было предпринято — все всегда заканчивались смертью реципиента. Ты должен это знать! — Алан сгребает свою тетрадь, чуть не опрокинув чернильницу, спешит к выходу.              — Алан! — Гельяр бросается за ним, настигает только у двери, схватив за плечо. — Алан, постой.              — Нельзя терять времени! — Яро возражает он, пытается выдернуть руку из твёрдой хватки. Хочет оттолкнуть в сторону, но замечает чужое спокойствие, останавливается, холодно спрашивает: — Что происходит?              — Он жив, — Гельяр ослабляет хватку, удостоверявшись, что Алан не побежит сломя голову искать Первородного по всему особняку. — И чувствует себя замечательно, судя по всему.              Алан пристально всматривается в лицо напротив, анализирует услышанное, нехотя отпускает дверную ручку.              — Сколько ты дал ему?              — Не уверен. — Гельяр дерзко усмехается. — Но достаточно для того, чтобы потерять сознание.              — Что? — Алан бегло осматривает друга, но не находит ничего подозрительного: зрачки в норме, координация не нарушена, как и равновесие, речь чёткая, осознанная, судя по хватке, вялость отсутствует. Да, что вообще происходит? Алан будто застрял в глупом, несуразном сне, где все его знания и опыт не имеют смысла. — Я не понимаю. — устало признаёт он, подносит руку к вискам. Головная боль возвращается. — Почему ты не в постели? Ты должен быть слаб, но стоишь передо мной, как ни в чём не бывало. Почему он не лежит с отравлением? Почему ещё не умер? Да, что вообще происходит?              — Это я и пришёл выяснить, друг мой. — Гельяр ободряюще хлопает по чужому плечу. — Как видишь, без твоей помощи не справлюсь.              Слабая улыбка мелькает и тут же гаснет под громкий бой часов. Время обеда, на который придёт и Первородный, если Гельяр не врёт и тот действительно жив и здоров. Алан знает, что друг не стал бы приходить к нему за советом, если бы дела обстояли иначе, но, какая-то далёкая, глупая часть его самого желает неправды, желает Первородному смерти. Тогда можно будет не бояться встретить голодное чудовище в темноте коридоров, не испытывать вину за собственное любопытство, не узнать правды, не поговорить с Первородным, которого и бессмертные-то редко встречают, не то, что люди. Алан берёт себя в руки и гонит неуместные чувства, и страх тоже гонит. Единственный способ перестать бояться — столкнуться с ним лицом к лицу. Найти ответы на вопросы, записать и уехать, куда подальше. Например, в уютную обитель учёной коллегии, с хорошим жалованием и оснащёнными лабораториями. Звучит неплохо.              — Алан, не переживай. Сядешь со мной, он тебя не тронет. — Алан ярко улыбается, раскрывает чужой ворот, красноречиво оголяя следы клыков.              — Ты переоцениваешь себя, друг мой. Он сожрёт тебя и не подавится, а мне потом могилу рыть. Пойдём, представишь нас.              Алан выходит в коридор, не глядя назад: решительный и собранный. А Гельяр рядом стягивает ленту, распуская тонкие косы, улыбается, предвкушая славный обед. Повеселится он сегодня на славу.