Солнце ледяной пустоши

      Столовая встречает их тихими разговорами и упоительным запахом горячей пищи. В центре длинного стола, в ажурном серебряном блюде, покоилась печёная морская рыба, с белым мясом и чёрной кожей. По бокам располагались блюда поменьше: одно наполненное доверху мелким румяным картофелем, другое — ароматной бурой гречкой. Чуть дальше стояли две корзины чёрного хлеба, соления: маринованные грибы, огурцы и помидоры, и четыре хрустальных графина: вода, морс и вино — поистине щедрое застолье в суровых условиях пустоши.              Кажется, весь голод, гонимый болезнью и гордостью, возвращается, мстительно скручивая живот. Заинтересованные взгляды шарят по лицу, осматривают всего, будто диковинку. Кто-то — мельком, другие — с оттяжкой, есть и те, кто не смотрят вовсе, опасаясь ненароком встретиться с пронзительным взглядом золотых глаз. Винсент замирает у порога, не уверенный, как поступить. Перед ним пустуют три места: одно во главе стола, другое по правую руку, рядом с любопытными близнецами, и ещё одно с левого края, подле девчушки с вызывающим взглядом. Винсент оглядывает присутствующих — люди, не слуги. Слишком разные, будто оторванные друг от друга, чужие. Их объединяют только мраморные стены поместья и бессмертный, сидящий во главе, по другую сторону стола. Винсент встречается взглядом с Гельяром, ловит чужую улыбку. Неприемлемо, дети и взрослые, мужчины и женщины за одним большим столом. Непривычно. Таллия проскальзывает лёгким ветерком за спиной, присаживается к девочкам, мягко улыбается, что-то им нашёптывая.              — Не смущайте хозяйку, Винсент. — Гельяр указывает на пустующее место напротив. — Присаживайтесь.              Он не успевает и шага ступить, как из кухни выходит Марфа, румяная и радостная, она просит:              — О, дорогой господин, садитесь, что же вы стоите? Стол накрыт, ждали только вас.              — Только после вас, — заявляет Винсент, галантно придерживая стул, помогая даме сесть.              Марфа лишь смущённо улыбается в ответ, хочет отказать, но не находит в себе силы. Она неловко усаживается, благодарит. Наконец Винсент занимает предложенное место.              — Что же, раз все собрались, думаю, стоит наконец познакомиться. — Винсент хочет усмехнуться. Юный бессмертный возомнил себя хозяином поместья? Самоуверенно. — Моё имя — Гельяр. — Больше, чем кивок, но меньше, чем поклон. Винсент усмехается, вопрошает:              — И кто вы, Гельяр?              — Заблудший странник. — Бездна встречается с золотом, и на дне её искры полуденного солнца, что льётся из створчатых окон, освещает тьму.              — Странник? — Винсент выхватывает багряный рубин, сверкающий на безымянном пальце, гладковыбритое лицо, хитрую улыбку на широких губах.              — Мы все здесь странники, кто вынуждено, кто добровольно. — Винсент молчит, и Гельяр продолжает: — Но мы отвлеклись. Справа от меня Даниэль.              Представленный мужчина почтительно склоняет голову. Время не прошло для него бесследно, наложило отпечаток седины на стриженые волосы, заострило черты. Его лицо можно было бы назвать заурядным, если бы не острые тёмные глаза. Из него вышел бы неплохой лазутчик или слуга, из тех, кто улавливают всё, но не запоминаются никому.              — Мой помощник, — добавляет Гельяр. Винсент и не сомневался. — После — Яр.              Юноша, будто птенец, выпавший из гнезда: взлохмаченные русые кудри, жаркий румянец на щеках. Медлит, но всё же поднимает глаза, прозрачные, доверчивые. Совсем неискушённый, наивный ребёнок — небывалая редкость среди закостенелых столичных бессмертных, что уже с малых лет постигают сложную науку высокопарных речей и двусмысленных улыбок. Такое чудо только в провинции искать или в пустоши. Винсент переводит взгляд дальше и слышит ладный голос Гельяра:              — За ним Розетта.              О, Винсент узнаёт этот тлеющий огонь в глубине девичьих глаз. Астория так же смотрела, когда он шёл наперекор её желаниям, с горючей смесью злости, уязвлённой чести и обиды. Взглядом, предвещающим скорую месть. В этот раз взгляда был удостоен Гельяр, но тот будто не замечает угрозы, одаривает девицу снисходительной улыбкой, почти не глядя. Розетта оборачивается, и на лице её приторное радушие, она прикладывает ладони к груди, бесстрашно смотрит Винсенту в глаза. Безвкусно.              — Можете звать меня Роза, достопочтенный господин, — мурлычет она, оголяя шею из-под стриженых рыжих волос.              Марфа кидает на нахалку ярый взгляд, не сдержав возмущённого вздоха, чуть не вскакивает с места, но сдерживается, не смея позорить господина. Таллия заостряет взгляд, ведёт головой в сторону, смотрит на Винсента, холодно поднявшего бровь, потом на Гельяра вальяжно облокотившегося о подлокотник. В чёрных глазах искриться смех. Даниэль всё так же невозмутим. Все замерли в ожидании, только Роза не чурается откровенности, продолжает смотреть и не краснеть. В высшем обществе, её бы осмеяли, с позором выгнав вон. Не ведать ей после милых юношей, и праздных танцев, как и достойного кавалера в мужья. Впрочем, здесь не высшее общество, думает Винсент, а она не знатная дева. Воистину, невероятное везение.              — Учту, — сухо бросает Винсент, руша тщательно заготовленное представление.              Роза раздражённо хмыкает и гордо отворачивается, скрещивая руки. Шея её покрывается неровными красными пятнами, костяшки пальцев белеют от того, как сильно она их сжимает. Господь знает, как трудно ей сдержаться, и не выбежать из-за стола, знает и Гельяр, а потому не торопиться, тянет чуть дольше необходимого.              — С Марфой я думаю все знакомы — она временная хозяйка этих стен.              Женщина добродушно улыбается, слегка склоняя голову, ловит ото всех благодарные улыбки, от девочек лёгкие хлопки, от Винсента учтивый кивок. Он ещё не притронулся к еде, но отчего-то не сомневается в её вкусе. Учитывая вечную мерзлоту, он может представить какова эта нелёгкая задача готовить в подобных условиях, добывать продукты. Ловить здесь нечего, выращивать — тем более.              — Напротив меня — Винсент. — Гельяр ловит золотой взгляд. — Мой гость.              Винсент улыбается, но молчит, как и остальные за этим столом, оглядывают его в тишине, с позволения его самого. Пусть смотрят, Винсент устал скрываться, прятаться за глухими слоями одежд, оправдываться за следы, оставленные чужой рукой. Наверное, так выглядит смирение, о котором твердил мастер, безразличие к чужим мыслям и мнениям, отсутствие страха перед чужим суждением. С чего ему бояться людей? Скорее всего, это первый и последний раз, когда им посчастливиться встретить Первородного, или наоборот — не посчастливиться. Винсент не уверен.              В чём он точно не питает сомнений, так это в действии крови. Гельяр выглядит слишком сытым и довольным для того, кто почти лишился жизни этой ночью. Будто волк на вершине горы, восседает он во главе стола, сверкая горящими глазами, в которых не разглядеть жадного, липкого вожделения, с каким часто глядели бессмертные господа, мастера, Астория. Только азарт и затаённое восхищение, где-то на глубине, и как бы Винсент не противился, он не мог отрицать — это льстило, утешало вину, утяжеляло грех. Винсенту стоило бы вырвать себе клыки, вытравить зверя, отрезать волосы, и уйти, отдав себя в руки честного суда. Поступить так, как надлежит благородному бессмертному, покаяться перед ликами древних в стенах храма, просить снисхождения от предков в рощах. Только вот он не помнит, где искать, не знает, кто его породил.              Великие рода бессмертных издревле содержали на своих землях личные рощи, в которых хоронили почивших родичей. Роща — сердце и реликвия дома, место, где смерть порождает жизнь. Каждое дерево — проросшее ядро бессмертного, истинное наследие, доступ к которому был только у членов рода, в то время, как простые бессмертные хоронили погибших у своих домов. Все они верили в чудо, в то, что союз двух бессмертных душ в посмертии может породить Первородного — истинное дитя мироздания, способного нести в себе утраченное величие солнца, вернуть миру истинный свет.              Но Винсент не был частью известного рода, не был частью семьи, не видел прекрасных бессмертных рощ и садов, не слышал благословений и молитв, не познал той святости, которую должен был, о которой писали в заветах, и восхваляла Астория. Винсент родился в глухом лесу, посреди грязи и тьмы, с трудом вылез из наглухо закрытого бутона, измазанный в смердящей слизи, дрожащий от пронзительного холода, от страха и неизвестности. Абсолютно свободный в своей первозданной дикости. С ним тогда был только зверь в глубине ядра и сила, греющая тело. А потом пришли бессмертные, Астория, боль и взрыв.              Стоит ли травить зверя, выжигать самого себя изнутри? Винсент пробовал, разрезал грудь острым кинжалом, хотел вытащить пылающее ядро, и бросить его к ногам Астории. Откупиться наконец от её жадности, от её безумия. Не вышло.              Воспоминания посещают Винсента, когда горячая вода омывает тело, и тонкие пальцы перебирают слипшиеся от крови и грязи волосы, распределяют терпко-пряное масло, аккуратно проходятся гребнем. Он не просил об этом, но не препятствовал, когда Таллия безмолвно потянула за край покрывала, готовила его. За этим Гельяр послал её? Прислуживать? Как иронично — она променяла одного хозяина на другого, а Винсент — один грех на другой. Что хуже: убийство человека или распитие бессмертной крови? А равны ли они: Первородный, бессмертный и человек? Астория говорила, что нет, утверждала, что сила Первородного способна подчинить разобщённых бессмертных, способна изменить мир, вернуть то великое прошлое, что имели святые земли до войны, погубившей север, до Раскола.              И Винсент верил ей, несмотря на безрезультатные попытки овладеть тем, что, как утверждали мастера, дано ему природой, тем, что не нуждалось в пояснении, и соответственно должно было быть понятно и усвоено самостоятельно. Несмотря на беспочвенные наказания, на унижения, на обман. Несмотря на здравый смысл, Винсент верил ей. А когда он усомнился, Астория вспомнила про закопанных детей в лесу у храма. Позже и вовсе нашла ему жену, и Винсент окончательно прозрел, но было уже поздно.              — Слева от Винсента, прекрасная Таллия, — представляет Гельяр. — После близнецы: старшая и младшая.              Винсент вопросительно смотрит на осторожные улыбки девочек, обращённые к нему, мягко отвечает тем же, переводит взгляд на Таллию, затем на Гельяра, тот подносит палец к губам, перечёркивая. Девочки немы. Винсент возвращается к кукольным лицам, к прозрачным зелёным глазам. Печально лицезреть чужое увечье, особенно, в таком юном возрасте. Девочки даже имени своего сказать не могут — жестокая шутка судьбы. Винсент слышал про занимательную практику среди работорговцев — отрезать языки самым неуёмным и строптивым, дабы не разбалтывали секреты хозяев. Дикость, не иначе. Руки девочек свободны от чёрных колец — вселяет некоторую надежду, в первую очередь для них самих.              — И наконец, мой дорогой друг Алан — лекарь и учёный, человек с большой буквы, в отличие от меня. — Тихий смех проходит вдоль стола, Алан смущённо кашляет.              — Что ты, друг мой. Я здесь только благодаря тебе.              Вот как, Винсент усмехается, он оказался прав. Впрочем, догадаться было несложно: восхищённый огонь в голубых глазах, пятна от чернил на левой манжете, и выцветший аметист на указательном пальце — неотъемлемый аксессуар церковников, и всех тех глупцов, верящих в его защиту. Будто маленький камень в состоянии выдержать силу, способную выжечь дотла. Не хватает только кинжала из освящённого серебра для полноты картины. Какие глупости. Люди ничему не учатся.              Алан находит Винсента, мужественно смотрит в глаза, улавливает колебание света в золотой радужке, кивает.              — С позволения хозяйки, думаю можем начинать. Приятного аппетита! — провозглашает Гельяр, и тихий звон посуды ознаменует начало трапезы.              Чернёное серебро блёкло оттеняет солнце, мягкий фарфор привлекает взгляд пущенной по краю золотой нитью, тонкой росписью орнамента, посреди которого солнце. Всегда солнце, как главный символ веры, источник жизни, без которого мир ждёт холод и тьма. Винсент запрокидывает голову, смотрит, как свет темнеет в глухих проёмах, задумывается о том, что вопреки всему скучает: по обветшалому родовому имению Да-Лар на отшибе столицы, по дикому лесу за кованными воротами, по тёплым весенним вечерам и сладкому малиновому варенью, заботливо приготовленному сестрой. Горло перехватывает, Винсент сглатывает горечь, отстранённо глядит, как ветер поднимает снежную пыль за окном, неожиданно улыбается.              Интересно, малышка уже научалась вышивать снежинки? Азалия заявляла, что Дана способная ученица, у Винсента нет причин сомневаться в её словах. На последнем их свидании Дана заверяла:              — В нашу следующую встречу я подарю вам вышитый платок, и он будет настолько красив, что все будут завидовать вам. — Она ведёт головой, наслаждается звоном танцующих в ушах колокольчиков, улыбается, и Винсент рад, что смог угодить с подарком. Действительно.              — Сегодня твой день, негоже мне принимать столь щедрые предложения от именинницы. — Она хмурится. Винсент примирительно улыбается. Азалия так же надувала губы в детстве, сгибала брови. Казалось это было только вчера, когда они спорили о кошках, о стихах. Судьба махнула крылом, и стеклянный замок рассыпался в пыль.              — Думаете о семье? — Винсент оборачивается, сталкивается с Марфой.              — С чего вы так решили? — Женщина улыбается, накладывая к сочной рыбе порцию риса, добавляет каплю соуса на левый край.              — Ваши глаза печальны, но на лице улыбка. — Наполненная тарелка опускается перед Винсентом. — Когда я вспоминаю сыновей, тоже не знаю, выть или смеяться. — Горячая ладонь заботливо касается плеча. — Но силы нужны и в горе и в радости, чтобы продолжать жить. Моя стряпня не сравнится с изысками бессмертных дворцов, тем не менее, надеюсь, дорогой гость изволит попробовать.              Винсент не знает, что ответить, и решает не отвечать. Вилка холодит пальцы, без сопротивления входит в белое мясо, захватывает рис, смазывает соус. На короткое мгновение Винсент думает, что смерть от отравления не худший исход. Грязно, некрасиво. Идеально. Забавно, мысли о смерти больше не вызывают страха, только мрачное веселье. Это возраст или цинизм? Всё сразу? Зря Марфа сетовала на свою готовку: рыба вышла отменной. Настолько, что Винсенту пришлось сдерживать настойчивое желание попросить добавки — тарелка пуста.              Сколько он не ел? Неделю? Винсент плохо помнит путь до пустоши, пробуждение и сон попеременно сменяли друг друга, смешивались воедино. Под действием неизвестных трав он терял остроту ощущений, становился вялым и податливым, почти не говорил. Зачем? Ему было безразлично, что на этот раз придумает Астория. Он хотел исчезнуть, быть как можно дальше от опасных интриг и смертей. Совершила она то, что задумала? Отважилась ли идти до конца? Не важно. Винсент злорадствует, он мёртв, и происходящее в столице — не его забота. Возвращаться он не собирается.              — Тост? — Спрашивает Гельяр, в хрустальных бокалах плещется кроваво-красное вино, у девочек ягодный морс.              — Почему бы и нет?              — Выбор за вами.              Винсент взбалтывает вино, смотрит, как оно горит в ладони.              — За судьбу, — задумчиво предлагает.              — За проказницу? — Усмехается Гельяр, и Винсент заражается этим глупым весельем, салютует бокалом. — Слово гостя — закон. Выпьем же тогда за судьбу!       

***

             Роза ускользает из столовой, до того, как её вновь заставят убирать стол и мыть посуду. Девочки справятся и без неё, незачем пачкать единственное платье, и так пришлось застирывать рукава от въевшийся грязи. Перешить пуговицы тоже не помешает, скоро совсем отвалятся, надо будет попросить Марфу. Но всё это подождёт, сейчас главное — не упустить из виду чужую плавную походку, следовать на кончиках пальцев, прятаться за массивными колоннами, за крутыми поворотами, следить и не попасться, ни всеведущей Талии, ни пугающему монстру, идущему впереди. Он кажется немного потерянным: бродит по пустым коридорам, останавливается, заглядывая в закрытые двери, оборачивается в тупиках, заставляя Розу шипеть проклятия сквозь зубы. Он определённо пьян! Так даже лучше, думает она, останавливаясь у очередной резной двери, проще будет уговорить, и сбежать в случае чего, тоже. Пьяные мужчины нерасторопны и медлительны, в одно мгновение из напыщенных балаболов, превращаются в грязных свиней, которым только хлеб подавай, да зрелищ поизощренней. Этот такой же, ничем не отличающийся от остальных, хоть и строит из себя высокопарного дворянина. Роза уверена в этом, она собирается доказать это всем, раскрыть Гельяру двуличие его напыщенного гостя, раз он сам ничего не замечает.              Роза раздражённо сжимает кулаки. Только дура не заметит тёмный взгляд, обращённый к этому нелюдю за столом, бархат голоса, улыбку, предназначенную не ей. Злая усмешка искажает губы, Гельяр сказал, она испорчена. Раз так, то она испортит и его любимца, заразит своей пустотой, и тогда этот тлеющий огонь потухнет, Гельяр отвернётся от него, так же, как и от неё. Останется один, и рано или поздно сам придёт за желанным удовольствием. Мужчины не могут долго воздерживаться, довольствоваться только одной женщиной, они сходят с ума, так говорила ей хозяйка. А хозяйка всегда права. Почти всегда.              Роза смотрит, как монстр проходит вглубь залы, останавливается у неизвестного инструмента, мгновение и мягкий звон сбивает с мысли, кружится под витражным куполом, отдаётся в пальцах — почти осязаемый звук дрожащей струны. Но струн нет, только пальцы на лакированном дереве. Касание порождает новый звон, глубже, плотнее — очередной отклик в девичьем теле. Кажется, будто сердце падает в пропасть, сбивается с ровного ритма. Роза дёргает плечами, терпит мелкую дрожь по позвоночнику, и смотрит, как разноцветные пятна окрашивают белый мрамор, сбивают с толку. Слишком много красок, слишком яркий свет, солнце прямо над куполом горит ярким оранжевым огнём. Роза успела привыкнуть к затяжным сумеркам, к хмурому, тяжёлому небу над головой, к темноте. Что же изменилось сегодня? Роза злится на себя, на Гельяра, на напыщенного, высокомерного индюка, посмевшего заявиться сюда, будто в собственный дом, разрушить все её планы одним взглядом золотых глаз. Да какой из него монстр? Так, жалкое подобие, думает Роза, но отчего-то не решается шагнуть за порог. Неизвестное чувство подсказывает отступить, но она не слушает. К чертям!              Роза гордо вскидывает голову, проходит через порог. Разноцветные солнечные зайчики мигом окрашивают руки, пятнают платье. Раздражают невыносимо, хочется вскинуть руки, смахнуть назойливые краски, но Роза стоит, застывшая в нервном ожидании, вытянутая, собранная. Звон не стихает, сплетается в мелодию, обрастает силой. Бессмертный не оборачивается, будто и вправду не замечает. Да как он смеет! Возмущение вскипает в груди, поглощает голос разума. Она не позволит так с собой обращаться! Ни один мужчина не посмеет игнорировать её, помыкать ею.              Роза размыкает плотно стиснутые губы, не успевает и слова вымолвить, как маленькие ладошки цепко хватаются за неё, замыкаются в стремительном хороводе. Чертовки! Они это намеренно! Смотрят своими прозрачными глазками, притворяются несчастными и немощными. Одурачили Гельяра, старика Даниэля, даже Таллия, и то поддалась их очарованию. Но Роза не верит им, гневно шипит, пытаясь разомкнуть ладони, но маленькие ноготки цепляются за кожу, и странный танец продолжается: кружится под неизвестную, чуждую слуху музыку. Всё будто неправильный, порочный обряд. Голова кружится, сердце стучит в ушах, Роза пытается отпихнуть от себя близнецов, но ноги путаются и крик застывает в горле, когда девочки внезапно размыкают ладони. Роза падает.              Винсент останавливается с девичьим всхлипом, оборачивается, удивлённо оглядывая развернувшуюся сцену: испуганных девочек, замерших у соларии, отчаянную Розетту, сгорбившуюся на полу. Оставив инструмент, он подходит ближе, опускается у чужих ног. Девичья ладонь дрожит, инстинктивно сжимает ушибленную стопу. Винсент не видит лица, но слышит сдавленный плач, замечает мокрые пятна на тёмной ткани, вздыхает.              — Не смейте касаться меня! — Роза со всей силы бьёт по протянутой ладони, хватается за порванную ткань в попытке скрыть нижние юбки, пытается отползти, оказаться, как можно дальше от этого кошмара. Скопившееся за последние дни обиды сдавливают грудь, выплескиваются ядовитой горечью.              — Это вы во всём виноваты! Вы и ваша гнилая душа. Вы чужой здесь! — выкрикивает она, светя перед ним серебряной звездой. Та ловит отблески витража, вспыхивает алым. — Убирайтесь и горите в священном огне!              Винсент тихо смеётся, длинные кудри застилают лицо. Роза беспомощно замирает перед нелюдем, ранит скользкие пальцы об острые углы восьмиконечной звезды.              — Я уже горю, — говорит он, и голос холоднее металла, пробирает до костей. — Горю давно, с рождения, как видите, ваш бог не властен надо мной. — Винсент поднимает голову, и глаза его горят закатным огнём, на лице отсвет святой звезды. — Я всё ещё жив.              Девочки за спиной испуганно убегают, оставляя их одних, и Роза бледнеет, понимает, что спасения ждать ей не от кого. Винсент выпрямляется, смеряет напоследок нечитаемым взглядом и отходит. Люди удивительны в собственном невежестве, жадности, эгоцентричности. Решили будто север принадлежит им? Смешно. Самая могущественная провинция Триединства, военная опора королевства, которую заложил Белый Змей, не могла быть захвачена, ни бессмертными, ни людьми. Она держалась три года и пала от бессмертной руки Силара Безумного, не оставив и следа от некогда великого севера. Всё смешалось под белым снегом: звери, люди и бессмертные, короли и воины, золото, сталь и серебро. Винсент поднимает глаза, смотрит на тлеющее солнце в витраже над головой, задаётся вопросом: кто победитель, а кто проигравший? Вопрос, на который нет однозначного ответа даже сейчас, два столетия спустя. Свет вспыхивает на кончике пальца, и тут же гаснет. Знакомая сила предвещает появление Гельяра у порога. Винсент не оборачивается.              — Роза, вы в порядке? — спрашивает Алан, стремительным шагом, выходя из-за спины друга. Роза не двигается, только смотрит перед собой распахнутыми глазами и молчит. — Что случилось? — Вопрос остаётся без ответа.              Гельяр цепляется за порванное платье, переводит взгляд на Винсента, потом на девочек за правым плечом. Те переглядываются, прячут глаза за склонёнными головами.              — Убери, пожалуйста, руку, мне нужно посмотреть, — просит Алан, легонько коснувшись горячей лодыжки, и Роза вскидывается, испуганно глядит по сторонам. — Всё хорошо. — Алан успокаивающе улыбается, ощупывая стопу, наскоро вынутую из мягкой домашней обуви. Роза дёргается, когда сухие пальцы умело надавливают на выемку за косточкой. — Повреждение голеностопного сустава — ничего страшного, — заключает Алан, аккуратно надевая башмачок. — Тугая повязка, ночь с холодным компрессом, и всё пройдёт. — Поворачивается к выходу. — Девочки, найдите Яра, пусть принесёт таз холодной воды на второй этаж. — Близняшки послушно убегают, Алан протягивает руки. — Держись, я доведу тебя до спальни.              Роза поднимает голову, с надеждой смотрит на Гельяра, но тот молчит, подпирает дверной косяк и спокойно глядит в ответ. Без насмешки, без искры, без гнева, только пустота бездны на дне чёрной радужки. Становится холодно, по-настоящему так, как не бывало раньше: пронзительно, и Роза чувствует, как что-то внутри разбивается. Может — это её сердце? Может она сама? Но больно невыносимо. И вдруг краски тускнеют, Роза наконец понимает: Гельяр никогда не интересовался ею. Несмотря на все попытки завоевать его расположение, он никогда не смотрел на неё, как ей хотелось, не говорил тёплых слов, не ловил скорого взгляда, не защищал. Сердце сжимается. Гельяр даже никогда не касался её, только отталкивал острой ухмылкой, стылым презрением.              Роза надеялась, со временем он оттает, примет её. Таллию он ведь принял, да так хорошо, что оставлял в своих комнатах до самого утра, пока Роза сгорала от одиночества тёмных ночей, сгрызая ногти от злости. Разве старая рабыня приглядней молодой куртизанки? Прошёл целый месяц, но ничего не изменилось, стало только хуже: безразличие сменилось острым ехидством и стылым холодом. А потом появился этот златоглазый иноземец: весь в крови, изуродованный шрамами, обмотанный в лохмотья, будто с небес свалился. Роза видела, как Гельяр выносил его из библиотеки на руках, и как горели чёрные глаза из-под белых ресниц. В тот день она поняла, что не справится, но упрямо не желала уступать. Знала себе цену, и хотела доказать её всем. Розу выбирали чаще остальных, за неё платили больше других. Глупая! Она цепляется за платье, кусает губы до крови. Гельяр был прав, она правда глупая, глупая девочка, влюбившаяся в своего спасителя.              — Милая, — зовут нежно, совсем рядом. Роза не сопротивляется тёплым рукам на плечах, послушно льнёт. — Пойдём.              Она рассеяно кивает, отталкивается здоровой ногой, держится за чужие ладони и наконец встаёт. Мир слегка покачивается, когда Роза делает шаг, чувствует, как её подхватывают, несут к выходу, на руках, как она и хотела. Только вот руки чужие, совсем не те. На глазах наворачиваются слёзы, и Роза отворачивается, прячет лицо в рубашке, пропахшей терпкими травами. Она не хочет смотреть на Гельяра — впервые с того мгновения, как ухватилась за плащ, подбитый чёрным мехом, как попросила о помощи. Таллия идёт следом.              Бессмертные вновь остаются наедине, и тьма стремительно заменяет солнце, окутывает тенями застывшую фигуру. Гельяр не отказывает себе в удовольствии пройтись взглядом по гордому профилю, статной фигуре, скрытой за тканью, завиткам тёмных кудрей на спине. Улыбается: Винсент похорошел, кровь возродила былую красоту, истинную стать, надломленную болезнью. Гельяру интересно, каким Винсент был в юношестве? Каким может быть?              — Вишня вскружила вам голову? — Золото ловит луч заходящего солнца, предостерегающе мерцает в полутьме.              — Вы недооцениваете меня, Винсент. — Гельяр отлипает от стены, уверенно проходит под купол. — Пара бокалов не делают погоды. Я наслаждаюсь вами. Так же, как и вчера.              Смятение мерещится в острых тенях. Миг и маска возвращается.              — Я не понимаю, о чём вы говорите. — Гельяр улыбается. Другого он и не ожидал.              — Что скажете о поединке?              — Вам показалось недостаточно? Хотите лишиться жизни? — Ехидная улыбка красит губы. — Или же вы из тех молодых людей, что бегут с палкой на тигра ради звонких лавр и женских сердец? — Винсент ведёт плечом, отбрасывает непослушные кудри за спину, величаво проходит мимо. — Тогда я переоценил вас. Мне не нужна ваша жизнь, можете оставить себе.              Гельяр смеётся, Винсент останавливается.              — За женские сердца платить я не привык, а тигра я уже покормил.              Винсент замирает, чувствует колебание воздуха. Вишня смазывает движения, на мгновение тормозит время. Руки обхватывают со спины, крепко припечатывают к твёрдому телу. Горло холодит острая сталь, и жаркий шёпот щекочет ухо:              — Я предлагаю вам поединок. От жизни моей вы отказались ещё в библиотеке. — Богатый аромат терпкого масла и цветочной сладости — необычно, густо. Таллия постаралась. — Не упрямьтесь. Окажите мне честь. — Гельяр слегка меняет угол кинжала, когда убеждается, что Первородный не сбежит. — Я буду ждать вас в шесть вечера в бальной зале. Приходите, как будете готовы. И не будьте слишком строги к себе, Винсент. Вы пьяны.              — Ваша наглость не знает границ, — цедит он.              — Как и ваша щедрость. — Винсент вопросительно поворачивает голову. — Расскажите, что произошло вчера? — Молчит.              Гельяр не глуп, по крайней мере никогда не считал себя таковым, сразу заметил любопытные изменения в самом себе, а тренировка с Даниэлем только подтвердила утренние догадки. Гельяр стал ловче, сильнее, быстрее, казалось, тело послушно каждому приказу, кожа чувствует каждое движение воздуха, глаза видят дальше прежнего, даже сейчас, в густых сумерках. С каждым часом чудное действие слабеет, неуловимо растворяется, будто снежинки в воздухе. Гельяр слышал про заморские травы, способные придать силы телу и ясность уму, но здесь, ничего подобного не встречал, к тому же, насколько он помнил, пил он вчера только вино. А значит, остаётся только Винсент, который стал слишком осторожным, терпеливым, отстранённым. Тогда в библиотеке, он недолго сдерживался, сразу высвободил силу, как только Гельяр посмел переступить черту. Даже смирённый отварами, полулежащий в кровати, Винсент умудрялся смелее высказываться. А сейчас терпит и молчит, даже вырваться не пытается. Что-то изменилось. Неужели Первородный испугался самого себя? Возможно ли это? Божество страшащееся своей силы?              — Гельяр? — Алан неловко стоит с подсвечником у порога. — Отвлекись, пожалуйста. Это важно.              — Прошу прощения, дела зовут. — Винсент вдруг понимает, что его не держат, оказывается, уже давно. — Приходите. — Последнее, что он слышит от бессмертного, перед тем, как тот исчезает за поворотом.