Сад заблудших душ

6

Чудесный предвечерний час, комары надоедливо жужжат над ухом, мешая глазам сосредоточиться на тексте маленькой песенки «По-по». Джисон сладко растянулся на кровати, подрыгал затекшими ногами и посмотрел в окно.   Омытая недавним дождем листва разлетелась по крыше, упала на подоконник и зашуршала, передвигаясь, будто крохотные лесные человечки. Здесь, в этой зелёной округе, Джисон слышит всё больше сов, со временем учась вслушиваться в их длительные диалоги, совсем уже не отделяя их от других птиц, что поют по утрам. Для него, совы – утренние петухи, оповещающие о восхождении звёзд в небо.   Уханье превращается в шарканье подошвы по брусчатой тропинке, затем весь сад умолкает, и Джисон в любопытстве выглядывает, смотря вниз. Он щурит глаза, понимая, что без очков все равно ничего не увидит и решает тихо спуститься, скрепя старыми половицами, а затем и плотно закрытой дверью.   Лицо обдает живостью летней ночи. И только сейчас он заметил, как красив их сад. Он начал задумываться, смотря на закрытые бутоны и ровные клумбы: А не обделены ли его родители зрением и слухом?   Он вдохнул свежий воздух полной грудью. «И нюхом...?»   Джисон вдруг понял, что чувствует себя неизменно счастливым, выпрыгивая на зелёную траву и топча её босыми пятками, пока никто не видит. Ему нравится ходить по ещё не остывшему после жаркого дня песку и слышать шум реки. Внимать запаху черемухи, которую он раньше видел лишь в пирожках, несвежую, только что размороженную и запеченную; сейчас же она цветет белыми фантомными кистями и тягостно валится к земле.   Шарканье повторилось, но уже где-то у калитки. Джисон заглянул в беседку, заметил прибитую к столу тяжелым камнем записку с корзинкой и порядком удивился. Может кто из подружек Тётки пришел её проведать, но, не найдя хозяйку, ушел восвояси?   Вскоре все утихло. Джисон стоял, читая коряво нацарапанный текст, который, несомненно, был предназначен ему, потирал грязную ступню ноги о лодыжку второй, размазывая ил по коже. Он всё щурился и совал руку под марлю корзинки, выуживая ещё совсем тёплые пирожки, пахнущие печеной вишней. Записка тоже ею пахла, видимо лежала внутри, пока её несли сюда.    «За ручьём, который огибает сад с восточного края», – Джисон мысленно рисовал карту в своем воображении. – «Прямо посреди поля стоит огромная ива. Не доходя до неё, заверни налево, там будут слышны звуки музыки. Мы будем примерно в два. Спасибо за Дуни. Ангелу»   Он задумался, усаживаясь на пыльный диванчик и опираясь локтем о оранжевый стол. Кривая буковка «И» его позабавила, и он хохотнул, засовывая записку в карман. Тесто оказалось мягким и тонким, начинка вылилась на край шорт и стекла по ноге прямо на пол. Захотелось чаю.   Черный с лимоном растворил весь сахарный кусочек за секунду. Джисон облизнулся и опасливо взглянул на закрытую дверь Тётки. Он вдруг понял, что ещё слишком рано. Холодок страха пробежал по спине, заглянул в лицо и улыбнулся, оставляя на языке неприятный горький привкус.         – Чаёвничаешь? – услышал он из другой комнаты и дёрнулся на стуле, торопливо собирая все пожитки в корзинку. Тётка вышла вразвалочку, так же скрепя половицей и нависая над сжавшимся Джисоном.          – Да, – пролепетал он.   Женщина покачала головой и, к счастью, ушедшей в пятки души, вышла на улицу, держась за поясницу. Она вернулась ровно через минуту, указала в сторону бани и сказала:       – Не забудь сходить как закончишь, я сейчас затоплю.         – Вам помочь? – зачем-то спросил Джисон, немея языком. Паутинки страха плелись тонкими паучьими лапками. Вслед за Тёткой из комнаты вышел белый комок злости, выныривая на крыльцо.         – Ой, принеси пожалуйста дровишки из подвала, – прохрипела она своей сипотцой, пугая всех кузнечиков в округе.   Джисон кивнул, подскочил с места и слетел по лесенке, сметая с лап кота, заворачивая за угол и впиваясь руками в ржавую ручку. Ему хотелось побыстрее залезть на чердак и больше никогда не спускаться так рано. К чёрту эти риски.   Дрова не слишком тяжелые, если перетаскивать их по две штуки. Занозы норовили прорезаться сквозь огородные перчатки. Они приводили горящие щёки в чувства. Это было своего рода медитацией по обдумыванию сегодняшних сомнений и предположений.   Джисон то и дело проходил через клумбы с розами Мари Ван-Гутт, Адама и судя по красным оттенкам - Лимбургских. Он цеплялся взглядом так беспомощно, хоть за что-то, что могло бы его отвлечь. Засмотрелся на маленький кустик анютиных глазок, посаженных на отшибе длиной овальной клумбы, и застыл на знакомом высоком силуэте у двери бани.         – Куст Мадам Бернс, – пробормотал он невнятно для самого себя, глядя на распустившийся розовый куст. Самая настоящая неопалимая купина в его глазах - единственная розочка прилегала к горячей временами стене парилки. И чёртовы скорлупки, напугавшие его до мурашек на загривке, тоже там.   Розы, кажется, сводят его с ума. Натурально.   Перетаскав оставшиеся нужные дрова, он решил донести ещё парочку на завтрашний день и уставший, плюхнулся на скамью у двери. До встречи оставалось около трёх часов, так что можно было со спокойной душой доесть подношения, подраться с котом и сходить в баню, затем ожидая, когда Тётка наконец уснёт.   Вышел он под звенящий будильник из уличного петуха-совы. Идя по улочкам, он думал о своей будущей жизни: возможно, он займется фермерством где-то в глуши. Жизнь, полная полезного труда не оставит ему и шанса на мысли о том, чем же ему заняться днём или ночью. Не позволит грустить, выбивая все скорбные нотки с тяжестями по типу тех дров, что он сегодня перетащил.   Ноты помогали ему, успокаивали душу на крохотный миг и позволяли ощущать себя кем-то важным, кем-то, у кого, несомненно, есть будущее. Но есть ли прок от этих символов, когда практического опыта игры на инструменте у Джисона почти что нет (Почти что – это, когда он пол урока прятался в раздевалке, где зависали гитаристы, а потом отхватил от завуча. Он и от гитаристов потом отхватил – гитары не каждый день на полгода отбирают. Неприятно).   Честно говоря, он так и не понял откуда эти книги. Их там около пяти. Джисон пока что только на второй, но уже заучил песенку, барабаня пальцами по всем звенящим поверхностям. Ему случалось когда-то смотреть видеоуроки втихаря, так и познал искусство чтения дурацких, как говорила его мать, закорючек.   Родители хотели другого. Они хотели приемника, наследника, гордо несущего фамилию Хан. Но получили сплошное разочарование. Джисон не был особо талантливым. Он не мог решать сложные химические задачки и уравнения. Подобные знания никак не могли уместиться в его голове, являясь в облике слона или бегемота, слишком большие, слишком неподъемные. А если уж речь заходила о том, чтобы кого-то препарировать, тут можно сразу смело набирать номер скорой, они как раз успеют подъехать к моменту очередного обморока.   Он остановился у мостика и вытащил записку из кармана, вдохнул вишневый запах, потёр подушечкой пальца жирное пятно от пирожка, и на секунду облокотился о деревянные перила. Джисон нервничал. Ива раскинулась чуть дальше, а «заворот налево» наталкивал на странные мысли.          – Пригорок… – сойдя с моста, он вытащил из кармана телефон и включил фонарь. Дальше на уличное освещение ему надеяться не придется. – Холм… – он раскидывал кроссовками рассыпчатый песок и смотрел под ноги. – Звучит одинаково… – Джисон схватился рукой за рот, когда до него дошло. Было слишком поздно, чтобы что-либо предпринимать.   На границе тропинки, у высокой травы, скрюченная фигура выпрямилась и уставилась. Джисон поправил очки, надетые на всякий случай. Если его тут поколотят, фамильным оправам не жить. Он попытался ступить назад, но споткнулся о камень и рухнул на землю. Фигура подбежала и заговорила знакомым голосом:       – Ты в порядке? – в свете луны резкие черты лица казались божьим благословением. Заспанные глаза сощурились от света, которым Джисон внезапно их осветил, а ласковый голос превратился в сдавленное шипение. – Боже, только не на лицо.   Джисон спешно заслонил фонарик рукой и поджал губы,виновато улыбаясь. За время небольшой вспышки он сумел разглядеть клетчатую зелено-коричневую рубашку, надетую на футболку с каким-то рокерским рисунком, кепку набекрень (ночью?) и шорты с ободранными концами.         – Прости.         – Ничего. Я тебя заждался! Уже почти два часа.         – Меня? – удивился Джисон.         – Тебя. Тут можно потеряться в траве. Пойдем.   Джисон вдруг вспомнил, что не спросил его имени. Пришлось собрать все свои силы. Ветерок нежно обдувал лицо, веял свободой и решимостью, придавал уверенности словам и сияющим в темноте глазам. Джисон сегодня сказочно смел:       – Я забыл спросить тогда… – начал он, понимая, что его совсем не расслышали. – Я хотел спросить, – в надежде повторил он, касаясь плеча впередиидущего. – Как тебя зовут?         – М? – парень повернулся на касание и забегал глазами по лицу напротив.          – Как. Тебя. Зовут… – застеснялся Джисон, отходя на два шага назад.         – Минхо, – улыбнулся он и застыл на месте смотря прямо в джисоновы глаза.    Откуда-то издалека усталыми всплесками долетала музыка; гитара, пианино ли, нельзя было разобрать. Джисон улыбнулся неловко и даже немного глупо. Свет звезд тек по лесной долине, вдалеке, высоко и одиноко белела над бескрайним полем луна, зачарованная и древняя. Слишком тихо, слишком лично.   Минхо смотрел так, будто читал письмена звёзд в глазах Джисона – внимательно рассматривал каждую ресничку, спускался к родинке чуть ниже глаза и снова припадал к зрачкам. Он больше не улыбался. Все его эмоции, казалось, запечатались в серьезном выражении. Он на мгновение опустил глаза к губам, всмотрелся, поджал свои и резко отвернулся, возобновляя ход. Сердце пропустило удар, медленно ускоряя биение.   Будто стиснутый лимонным соком язык дернулся и потёрся о зубы, жадно пытаясь найти покой. Джисон не любил, когда его рассматривали – в этом было что-то личное, что-то чувственное, чего он не смог бы позволить даже себе, вечно разбивая речную гладь круговыми узорами всякий раз, когда она имела наглость уняться природным зеркалом и показать четкие отражения.   Уши заалели, когда он вспомнил крепкие руки, сжимающие его талию. И все-таки это какой-то беспредел. Они шли. Один – шаркая о дорогу из гравия, другой – гордо вздымая ноги над землей. Миновали раскидистую иву на перепутье и свернули к узкой тропинке с высокой травой. Минхо сорвал ромашку со слишком длинного куста и засунул её в карман, затем срезал ногтями пару травинок и колосок, жуя и смакуя свежесть.   Сквозь разорванные луной, играющие тени травы они взбирались по узкой горной дороге. Когда Джисон поднимал глаза, он видел перед собой крепкие икры, мелькающие через шорты и неподвластные простому зрению.   Они выбрались из густой протоптанной детьми тропы на лысый холмик; музыка давно умолкла, на импровизированной скамейке из половинки дуба сидел парень, явно превышающий габариты Минхо, явно более опасный, он хмурил брови и чиркал ручкой в блокноте. Совсем рядом, на сухой холодной земле, подогнув под себя ноги, сидел тощий блондинчик в огромной, пышной кофте рыжего цвета: он ковырялся палкой в заброшенном муравейнике и что-то разочарованно бубнил.         – Как и обещал, ровно в два ночи, – Минхо торжественно посмотрел на несуществующие часы на запястье, привлекая к себе всеобщее внимание.         – Вообще-то, – блондинчик посмотрел на свое запястье, но уже с нарисованными на нем корявыми часами и обиженно поднял взгляд. Его веснушки сияли в свете огня, переливаясь россыпью хлебных крошек. – Уже два ноль од… – он замер, рассматривая Джисона.   Парень с блокнотом едва заметно улыбнулся и снова уткнулся в текст, а вот блондинчика разнесло на месте – он расплылся в такой физиономии, что даже Джисону – почти терпеливому человеку, стало не по себе.   Он раскрыл рот, но смог выдавить только одну гласную прежде, чем был обеззвучен:       – Заткни свой рот, – Минхо кинул в него рубашкой, замечая, как тот радостно ею оборачивается и бежит к небольшому костру, вздымая руки к небу. – Только попробуй, – прошипел он и сорвался с места, кое-как успевая подхватить вещь над языками пламени.   Джисон, наблюдая за этой почти комичной картиной, неловко потёр локти, скрещивая руки у живота и затоптался на месте, не зная, куда себя деть. Его подозвали к скамье поближе к костру, чтобы комары не лезли. Все здесь казалось таким нереалистичным – кузов фургончика был окрашен в яркие кляксы с фразами, рассмотреть которые не так-то просто в тусклом свечении. Он заметил лишь «Promise!» с замазанной буквой «е». Его взгляд жадно блуждал по аппаратуре в виде колонок и проводов, уходящих к заведенной машине и софитам, что мощным лазером разрезали небо.          – Ты же за песнями? – слегка кудрявый, одетый в черную футболку и очки парень протянул ему свой телефон с горящим экраном. – Подключи провод, я перекину.         – Спасибо.   Джисон достал свой телефон и набрал первые два символа пароля, как услышал самый великолепный в мире звук: он переливался словно журчащий ручеек, немного странно, но завораживающе. Следом прозвучала ругань, и, наспех введя оставшиеся три цифры, Джисон подскочил с места.         – Ты слишком сильно зажимаешь струну, – ворчал Минхо, прописывая светлой макушке подзатыльник.         – Ай, задрал! – он спихнул исписанную акварелью гитару Минхо на колени. – Как вообще можно играть на таком старье?         – Как-то да играем, – буркнул Минхо в ответ, замечая подошедшего Джисона и махая рукой на себя. – Забыл вас познакомить, – он указал в сторону уходящего парня с растрёпанной шевелюрой. – Это – Феликс. А там сидит… – не успел он договорить, как получил звучный щелбан по оголенной кепкой части лба.         – Там сидит Динозавр, – Феликс высунул язык и спешно ретировался, увиливая от мстительных цепких рук.         – Чан его зовут, – договорил Минхо, потирая ушибленное место.   Зажатая меж кистями рук бас гитара привлекала внимание. Джисон не счел важным задумываться о том, почему же Чонин так ненавидит кого-то из здесь присутствующих. Он, по правде говоря, даже мыслей своих услышать не мог, пока инструмент с шестью струнами маячил перед его глазами.         – Тебя интересует бас? – Минхо загадочно улыбнулся.         – Нет, – честно ответил Джисон. – Не бас, если точнее.         – Понятно, – он освободил колени от тяжести и пригласил Джисона сесть рядом, похлопав рукой по импровизированной скамье. – А обычная, классическая или электро? – он наклонился ближе, заглядывая в самые глаза, будто бы боясь упустить что-то важное.   Джисон кивнул утвердительно, и сердце на секунду замерло, разгоняясь затем до бешенных скоростей. Он предлагает играть?          – Так и думал, – он задумался, поворачиваясь лицом к фургону и указывая туда пальцем. – Видишь её?   Где-то вдали зовёт своего мужа совушка, нашедшая особо жирную полёвку. Джисон прикован взглядом к шикарной электрогитаре в форме четырёхконечной звезды. Она висит, закрепленная за небольшой стенд инструментария. И нарастающее в груди чувство преждевременного облегчения заполняет собой всё пространство вплоть до обрыва холма.  

˗ˏˋ ★ ˎˊ˗

      – Номер 1, мино-ор, – тянул Минхо, невесомо перебирая пальцами по струнам.   Иногда он забирал гитару в руки в порыве увлеченного рассказа. «Если ты будешь искренен с гитарой», – и играл цепляющую за душу коротенькую мелодию, – «Она ответит тебе тем же». «Будешь любить её, и она ответит тебе взаимностью, будешь счастлив, и она будет счастлива тоже», – каждое сравнение он сопровождал подходящими под настроение мелодиями.   Всё это так восхищало душу, склеивало по осколкам в одну единую хрупкую вазочку из стекла или мрамора, что руки невольно тряслись. Джисон слушал, внимая каждому слову, попутно вспоминая уроки из книги. Ему страшно хотелось наиграть заевшую в голове мелодию, но пальцы не слушались и цеплялись за ненужные струны. Медленно нараставшее отчаяние спадало каждый раз, стоило Минхо взять его за руку и сказать что-то ободряющее.   Надежда на светлое будущее чётко отражалась во взгляде, и Минхо, видя блеск, продолжал:       – У тебя есть минорные и мажорные аккорды. Правильно, – он провел пальцем по сжимающем струны пальцам Джисона, – теперь перейди ко второму.         – Второй, – утвердил Джисон, радуясь, что хоть немного, но понимает.   Минхо кивнул:       – Если мажор звучит ярко, то минор немного грустный и меланхоличный… Молодец! – он сдержанно похлопал чисто сыгранной ноте, ставшей началом первой наигранной наспех мелодии.       – Боже, ты играл раньше? – он смотрел на Джисона с восхищением, вызывая толпы лестных мурашек. Приятно.         – Нет, – он отложил инструмент, ощущая приятную пульсацию на кончиках пальцев. Это чувство удовлетворения не приходило с дошкольной поры, и Джисон совсем забыл какого это – чувствовать себя в своей тарелке.         – Тогда, ты просто удивительный, – Минхо похлопал его по спине, и Джисон смущенно рассмеялся. – Если хочешь, можешь зависать на выходных с нами. Всё равно я плохо чувствую гитару, записи из рук вон плохо выходят.         – Записи?          – Да. Видишь фургон? Чан живёт там будто бы черепаха в своём переносном домике. У нас там, и студия звукозаписи, и хранилище записанных песен, и, конечно же, обитель идей и планов.   Минхо звучал до того круто, что Джисон почти упал в обморок от восхищения. Своя, мать вашу, студия звукозаписи! В своих мечтах он не мог и представить, что когда-нибудь беспрепятственно сможет находиться в подобном месте, не говоря уже о приглашении. Он прочистил горло и сдержанно согласился, стараясь выглядеть непринужденно. И только сейчас до него дошло.         – Стоп, ты Меня приглашаешь? Меня, типа меня-меня?    Минхо забавно прыснул смехом и отвернулся. Он кивнул, запрокидывая лицо к звёздам:       – Я хочу, чтобы это был ты.