Сад заблудших душ

8

 

Ночь тихая и безликая, этим она и особенна в самом светлом своём проявлении. Людям, проводящим её на свежем душистом воздухе, несомненно, повезло многим больше, чем спящим в своих халупах пузам. Глупо гулять днем или утром, когда яркий круг выжигает глаза и кожу, оставляет ожоги, которые потом приходится выводить сметаной. А как можно переводить продукты, тем более, купленные бабушкой, тем более, на её маленькую пенсию.   Чонин любил буйные ветра, дождь и мокрую землю. Любил лазить по деревьям и срывать сочные красные яблоки с макушек, спрыгивать вниз и убегать от местного стража. Он «Любит мгновения. Любит ночь больше утра, луну больше солнца, а здесь и сейчас – больше любого где-то потом». Любит запечатлеть истории в словах на длинном языке, путать ими Джисона и, пожалуй, любит самого Джисона тоже. Любит знать всё про всех и каждого. Поднимать большие камни и давить убегающих из-под него насекомых, любит книги про путешествия из библиотеки бабушки и рыбачить.      Он давно не проводил лета на душных и пыльных улицах мегаполиса. Его сознание каким-то чудесным образом отпечатывало в памяти лишь то чудесное, свежее время года со светлячками и комарами, с рыбными угодьями и шумным, но таким родным базаром с тучными, грозными бабками за стендами, что расплывались в нежной улыбке при виде бегающих меж рядами подростков.   Он сидел на крыше сарая, внимал волчьему вою вдали, вел носом вдоль южного ветерка и махал ногами туда-сюда, тревожа сон спящих внутри животных. Небо манило.   Созвездие большой Медведицы плотно засело у него в голове, являясь то во снах, то в кошмарах. Кошмары – частое явление его жизни, пусть и слишком размытое: брызги, стук дерева о воду и тихое обречённое бульканье вкупе с полной темнотой и чьими-то холодными руками, что царапали не хуже дворового кота. Заканчивалось это все одинаково – он видел яркий ковш и просыпался, подскакивал на месте и хватался за сердце, ничего не чувствуя и успокаиваясь от привычных ощущений. Он никогда не чувствовал страха, когда бодрствовал, все это было отведено лишь отравленному временем сну.   Он ждал Джисона, сидя на самой высокой и доступной ему точке двора, временами поглядывал в пустующее незнакомое окно и чувствовал пробирающую изнутри дрожь. Море теплиц простирались вдоль длинной тропинки, уходя вниз за горизонт. Это место отталкивало его, гнало далеко, ссылало через дворы вниз по склонам, через поляну и вниз по песчаной лестнице. Он любил шнырять по чужим дворам –это была его стезя, его особенность, его Римская Империя, пусть и жил в доме этого огорода его враг номер один.   Один чёрт знает почему Чонин так взъелся на Ли Минхо, и уж пара чёртиков да имела понятие, почему Хан Джисон так внезапно с ним снюхался. Негодование и рассеянное смятение сеяли хаос в мыслях, заметая осколки понимания куда-то в расщелины меж гаражей, где он обычно прятался от диких собак.    Когда это произошло, и знает ли сам Хан о тяжести своего проступка?   Чонин вытянул перед собой руки, сжал их до побеления и снова разжал, наблюдая льющуюся синеву. Его беспокоило только две вещи – этот Чёрт, и смущающий цвет его, Чонина, кожи. Как давно он видел свои конечности розоватыми от жары, покрасневшими от драки или хотя бы в самом обычном цвете? Что если он ударит Ли Минхо? Станут ли их руки горячими от прилитой в них крови или будут течь морским бризом, охлаждая бойкий пыл? Пожалуй, ночь слишком сильно переменила его облик, делая его кем-то вроде эльфа или кентавра, а может и кем посказочнее.   Он вновь осмотрелся. Размашистая луна, куча ярких в тёмном своде звезд, пьянящий летний ветерок. Высокая где бы то ни было трава, что простиралась буйным табуном по каждому участку и без остановки росла быстро-быстро – за это её сильно не любили простые жители, но уважали владельцы коров и куриц за обилие еды для их скотины. Чонин любил это место. Оно казалось необычайно старым и привередливым, не пускающим за грань, но любящим и греющим даже в самые холодные ночи.    Пыл стыл вместе с кожей. Чонин почти покрылся паром, когда вдруг услышал тихий шорох шустрых ног позади. Он соскочил с крыши и потянулся вперед, перелезая через забор одним широким прыжком.          – Джи, – он внезапно спрыгнул на бегущее по тропинке тело, сметая его с ног.   Глухой стук рассек тишину, и Чонин удивленно уставился на землю. Там, ушибленный и примятый к траве лежал сам Ли Минхо, медленно приходящий в себя.         – И почему на меня все падают, – он потер затылок и приподнялся на локтях. – Ты… Ты. Спрыгнул с моего гаража? Мы знакомы? – Минхо шипел от боли и сильно щурил глаза, внимательно всматриваясь в укрытое темнотой полупрозрачное лицо, что так внезапно выпрыгнуло с его, Минхо, участка. «Ну серьезно, этот парень что, воришка?»         – Тц, серьезно, – Чонин отполз и принялся судорожно отряхиваться так, будто налетел на кучу свежего навоза. Как смеет этот парень его не знать? Ведь Чонин знает.   Минхо побледнел. Его лицо, казалось, стало на порядок белее лунного света, и Чонин ощутил на себе дрожащие и жмущие плоть ладони, кои поспешил поскорее скинуть:       – Э-ээ ты че хватаешься, – он подскочил на ноги и отошел на безопасное расстояние, ощущая обжигающие следы от румяных рук.         – Чонин? – Минхо поднялся следом, протирая глаза и вытягивая шею в попытках рассмотреть всё детальнее. Он не дышал, это было слышно даже самому далекому от планеты человеку.          – Иди ты, – плюнул он, разворачиваясь и пускаясь наутёк –не хватало ещё душевно болтать с этим «душевно больным». Чонин похвалил себя за шутку и нырнул в приоткрытую калитку чьего-то участка, скрываясь от зовущего его голоса.   Этот Ли Минхо и в самом деле чокнутый. Откуда ему вообще знать имя Чонина и с чего так пугаться? Небось Джисон уже чего наболтал. Чонин еще разберется с этими двумя, а пока ему нужно подумать.   Он фыркнул, проходя по незнакомой тропинке, устланной большими белыми камешками и искусственным газоном. Совсем тихо доносилась музыка из привычной каждому двору беседки. Она была небольшой, местами мраморной, что выглядело весьма забавно со старой деревянной скамейкой внутри.    Чонин почти хихикнул, но услышал радостный смех и шутливые переговоры, уловил аромат сочного шашлычка на мангале: возможно куриные ножки на гриле, возможно маринованная свинина. Он затаился у пышного вазона, выстриженного под полукруг, и вдохнул запах полной грудью, вспоминая, как давно он ел что-то подобное.   Сердце налилось тоской, но тут же успокоилось с ударом собственного кулака о грудь. Всегда, когда его душу так щемит приходится возвращать её в строй. Чонин в последний раз взглянул на счастливые лица незнакомцев, скривил лицо и нырнул в дырку в заборе, совсем неширокую, но годящуюся для тощего тела.   Каждая такая чужая, совсем новая в его глазах семья делалась донельзя противной, стоило услышать их дружелюбные беседы. Но он все равно искал такие семьи, блуждал в забвении, моля о встрече. Мерзкий отросток в груди метался по всему организму и плакал, и приходилось колотить его что есть мочи, вскоре получая нагоняй от Чанбина за новые синяки.   Чанбин и сам этим болел. Его тыльная сторона ладони полосилась ударами линейки или тоненькой палочки – всего тоненького и упругого, что окажется под рукой в нужный момент. Они все боялись этих чувств – скорпионы, вот как их звали в узких кругах посвященных. Плюющие ядом тени, что ранили больше обычных проявлений человечности, они впивались неожиданно, исподтишка, оставляли отравленную рану и сбегали в густые пески засушливой пустыни. Эти чувства презренны, их нельзя щадить, но и истреблять запрещено: круговорот природы будет нарушен, а тонкая грань рассудка, без сомнений, помутнится. Об этом знали все.   Он миновал пару тихих, темных улиц, свернул на свою родную, что мелькала перед его глазами, по ощущениям, лет двадцать, хотя ему и было меньше. И раскрыл скрипучую калитку небольшого дворика, тёмного и поросшего травой. Ничего необычного, просто его бабуля стара, а эта глупая трава растет уж слишком быстро.   Чонин распахнул тяжелую дверь и затаил дыхание, вслушиваясь в несуществующие шорохи. Столешницы застелились пылью, столовые приборы давно стояли нетронутыми, а ковер порос чёрной плесенью от частых осенних потопов.    Он скрипнул дверью в бабушкину комнату, ступил на холодные половицы тонкими носочками с парой мелких дырок, проетых молью, и уставился на кровать, вздымающуюся от мерного спящего дыхания.   Он не сказал Джисону, что решил отменить встречу – пусть гуляет со своим Ли Минхо. Наверняка они встретились там на улице «Дружной», будучи самыми дружными соседями на свете. К черту Ли Минхо, и к ч… Хан Джисона. Пока не понятно куда именно Хан Джисона, но это зависит от его поведения.   Чонин фыркнул и прошел вглубь комнаты, ёжась от сквозняка. Скоро должно было светать и он улегся у бабушки под боком, поджимая ноги и не смея воровать и без того маленькое одеяло.   

Не верьте всему плохому, что написано или сказано, верьте эмоциям на его лице, верьте действиям и всему-всему, чем он гордо делится с младшими и старшими – он будет счастлив знать, что приносит улыбки. В его душе нет места плохому –оно случилось с ним когда-то, и уже не в силах случиться снова.

 

˗ˏˋ ★ ˎˊ˗

Джисон шел вдоль тихой безликой улицы и таращился на небо. Звезды горели крошечными лампочками, они почти слепили, так что приходилось делать перерывы, чтобы размять шею и успокоить глаза. Гитара болталась на спине и немного мешалась, потому что ремешок рваный и цепляется за замок кофты.    Он ещё не делился тем, что получил такую заветную вещь, но ведь это именно Чонин оставил те книги, значит право знать у него, определенно, есть. Чонин позвонил ему сегодня, когда в голове вертелась очередная мелодия, услышанная Джисоном из уст Минхо – он тогда не знал, что его подслушивают, потому и напевал, хотя без микрофона зачастую никаких мелодичных звуков не издавал (за исключением смеха, он у Минхо сказочно певчий и забавный).    Безусловно, Джисон ещё вчера заметил подрагивающую на руках Чонина кожу, будто и не кожу вовсе, а лист бумаги. У Джисона с недавних пор появилась хорошая электрическая лампочка в комнате – еще в тот день, когда он забрёл в подвал за дровами и наткнулся на торчащую белую ножку – так что разглядеть всю необычность удалось почти сразу, хотя по-настоящему это стало заметно, когда первый луч солнца прорезался через окно. Золото всегда тщательно освещает любые недостатки.   Они должны были встретиться у дома с флюгером в виде бронзового петушка – дом стоял неподалеку от участка Минхо, почти что соседний, но напротив и чуть левее к возвышению улицы, так что идти было недалеко.   В лёгком, напоенном ночью воздухе короткими порывами играл прихотливый ветерок, с запоздалых домов лился сизый дымок летних костров и топлёных бань, наполняя сквозистый ландшафт пряно-сладким запахом истлевшей древесины. Из забора по левой стороне выглядывали из опущенной, темной травы кусты ромашек и розового люпина. Джисон остановился у всё той же фигуры, что он увидел вначале лета в поле и присел на корточки, пристально вглядываясь в спрятанное в локтях лицо.   Фигура дёргалась и выглядела, в общем, неприметно – сливалась с высокой травой, да и тёмных оттенков футболка ничем толком её не выделяла. Повеял особо сильный порыв, и с орехового цвета волос свалилась кепка. Минхо поднял покрасневшие глаза, заметил Джисона и быстро схватил кепку, чтобы шустро натянуть её на всё лицо козырьком в пол.   Будь то обычный день Джисон бы посмеялся, или хотя бы хихикнул, дружески похлопывая Минхо по спине, но руки превратились в мешки с песком и отказались подниматься. Он сел рядом, чувствуя поясницей коварные ветви крапивы, сжал ужаленные ладошки и спрятал их в карманы кофты. Прошёл час, но к дому с флюгером никто так и не пришел. Возможно, Чонина сегодня не отпустила бабушка.         – Может сходим за яблоками?         – Пошли.   Повезло зацепиться рукой за руку Минхо. Джисону казалось, что это единственный знакомый ему способ поддержки, хотя и яблоки тоже неплохи – он собирался напихать их в свободный карман чехла от гитары и немного в капюшон. Минхо, кажется, любит яблоки, хотя вишню немного больше – он обычно ею пахнет. А иногда, когда Джисон заставал его случайно на улице, в уголках довольных собою губ яркими линиями рябила кислая красность. Интересно, а какого это, попробовать её в таком виде?   Освещенная фонарями улица осталась позади, и они вышли на окраину сада, чтобы незаметно пройти по заброшенному участку и проникнуть в особо охраняемый обитель сочных плодов. Помимо яблок там было полно наливных ягод по типу крупной, с попрыгунчик, смородиной, или сладкой и пряной малины, которую Джисон боялся пихать куда-либо, потому что однажды этот урок уже усвоил. Об этом месте знали все, и все одинаково его побаивались, но во времена, когда гнетущие чувства пожирали душу, Джисон предпочитал ходить сюда. Не поесть, так отхватить.   Минхо уже не шмыгал, глаза его едва оттеняли краснотой. Он приподнял сетку-забор, помогая Джисону пролезть и прошмыгнул следом. На губах его проступила азартная ухмылка и он указал пальцем в сторону крупной будки посреди огорода.         – Иди по левой части, я зайду через главную дорожку и встану за входом в конуру этой бешеной, – Минхо подтолкнул Джисона в сторону кустов, а сам присел на корточки, чтобы не привлекать слишком много внимания.   Джисон кивнул и сдержанно выпустил столп напряжения, ныряя в колючие ветки. Он вылез в самом конце тернистой тропинки, именно тропинки, потому что многие здесь лазающие её буквально выбурили через многочисленные поросли ярких ягод. Он едва сдерживался от того, чтобы просто не остановиться за поеданием жимолости, потому что именно она то и была редким гостем в джисоновой жизни. Но гвоздем программы сегодня должны были стать они – мраморные, идеальной расцветки, сладости и плотности яблоки. Хрустели они так, что всякий смотрящий на это со стороны захлебывался слюнями и просил поделиться. Но каждый знал – эти сокровища с запретной территории были бесценны.   Плотное шершавое дерево раскинулось перед глазами пышными ветвями. Внизу уже всё ободрали, поэтому Джисон перетащил гитару со спины на живот, в последний раз огляделся, убеждаясь, что Минхо исправно стоит на своей позиции и сделал первый шажок вверх на пробу. Нога соскользнула и громко топнула по опавшим листьям, но ничего не произошло. Осмелев, Джисон ухватился рукой за ветку покрепче и подтянул себя вверх, словно обезьяна,цепляясь за ещё более высокую ветку. Нога влезла в узкое дупло, и он попытался словить равновесие, ставя носок кроссовка на соседнюю ветку.   В сумку полетели самые красивые на вид плоды. Джисон складывал ароматные желто-красные яблоки в широкий карман и уже начинал примеряться, как бы поудобнее слезть. Он не сразу уловил звук топчущих траву ног, и когда опустил взгляд, порядком напугался, чуть ли не срываясь с ветки. На него направили дуло длинного двухствольного ружья и выжидающе уставились.   Собака в будке громко залаяла, раздался пронзительный скулёж, и старикашка, на секунду отвернувшись в сторону звуков, стал довольно неожиданной подушкой для приземления. Если вы когда-нибудь спросите у Джисона, что ему важнее – его жизнь, или чей-то дряхлый агрессивный позвоночник? Он без сомнений ответит, что первое.   Минхо держал напрыгнувшую на него собаку за шкирку, но, увидев Джисона, откинул её от себя и дал дёру в сторону забора. Он истерично расхохотался, когда увидел висящую на пузе раздутую яблоками сумку и не смог нормально поднять заборную сетку, из-за чего Джисон застрял между ней и землей. Минхо валялся на земле от хохота, заставляя Джисона барахтаться в разные стороны. Секунду спустя он визжал от напавшей на его плечо собаки, и чудом вырвавшись из её зубов, смог наконец помочь Джисону протолкнуться дальше. Сам он совершенно нечеловечески быстро взобрался вверх по забору, кое-как отбиваясь от острющих зубов. Когда он спрыгнул на землю, раздался выстрел в небо, и подбитые адреналином ноги замельтешили по высокой траве обратно в сад.         – ТЫ, – запищал Джисон из последних сил, когда они забежали достаточно далеко. – Ты совсем с ума сошел?   Минхо виновато опустил глаза в пол и попытался сдержать улыбку. Джисон, пожалуй, когда-нибудь пристрелит самого себя, потому что не повестись на это просто невозможно. Чисто теоретически, он этого и добивался, и один чёрт знает, почему Минхо уже во второй раз, заходя на этот участок, удыхается смешительным газом. Но разве это важно, если он больше не грустит? Джисон не знал причины, но предпочитал не сыпать соль на рану.         – Держи, – он вытащил самое красивое найденное яблоко, которое специально убрал в карман кофты, и протянул его Минхо.         – Спасибо, – кивнул он, впиваясь в долгожданную сладость с таким упоением, что Джисон чуть не отобрал яблоко обратно. Благо он вспомнил, что у него их много. – Слушай, Джи, – начал вдруг Минхо. – Я знаю, что они достались нам трудно, но не хочешь немного подзаработать?         – Предлагаешь продать?   Минхо кивнул:       – На базаре, он часа через три откроется, – он зацепил взглядом гитару и затейливо ухмыльнулся, подзывая Джисонак себе поближе. – Можем сыграть сейчас первую из ручного сборника. Я спою.         – Да подожди ты, дай отдышаться.