Роль обстоятельств

Протекали месяцы, за которые спёртый воздух камеры будто стал для него более чистым. Фелли всегда говорила, когда придёт снова. Это придавало Озаю чувства стабильности в его жалком положении. Конечно, тьма вокруг и в голове имела над ним огромную власть, но дни по ощущениям стали быстры и менее мучительны. Больше времени уходило на анализ их партий в пай-шо и сянци, чем на всепоглощающий гнев и ненависть, на думы о том, "могло ли всё сложиться иначе, если бы..." Девчушка болтала без умолку, но бывали дни, когда могла разговорить и его. — Пха-ха-ха! И что потом? — Да ничего. Азула засунула эту стрекозу ему за шиворот, наделив боязнью насекомых. — Теперь понятно, почему Зуко чурается всякую крылатую мелочь. Бедняга... — Фелли прислонилась спиной к стене, запрокинув голову. — Знаешь, мы беседуем так уже год... и за это время не припомню, чтобы ты спросил про своих детей. Знаю, может, не в твоём характере, но всё-таки, неужели неинтересно? Озай потёр подбородок. И вправду... Неужели с той поры, как девчонка впервые зашла сюда, минул год? Он попытался понять, изменилось ли что-то в ней, но в тусклом свете сумел подметить лишь то, как лицо её стало менее округлым, как отросли волосы на пару дюймов. Вопрос требовал думать о другом. — Не успевал спросить, сама на десять лет всё вперёд выдавала, — губы издали смешок. — А в действительности... обычно детьми не интересуются, о них беспокоятся. А мне беспокоиться незачем, в том смысле, что знаю: они достаточно сильны, чтобы выжить, править... Так уж растил. — И всё же с таким "взращиванием"... — пробурчала она. — Ты ещё дитя мозгами. Слишком юна, чтобы понять. Забавно было слышать от неё подобное, при том что сама часто соскакивала на вопросах о родителях. Озай лишь понял, что они к ней безразличны или же чрезмерно холодны. Ситуация нередкая. В высших слоях общества отцы и матери буквально ставят на своих детей. Амбициозные до жути, пытаются продвинуть каждого отпрыска повыше. А с отсутствием приятелей... "Впрочем, безразлично", — думал заключённый. Она хлопнула ресницами, елозя глазами по потолку. — Скоро мой день рождения. — Неужели? — Да. Уже придумал, что подаришь? Чуть не подавившись чаем, Озай посмеялся девушке в такт. — Могу подарить дохлую муху или твой же гребень. Хотя нет, его не отдам. На подстилку тоже не рассчитывай, слишком дорога сердцу. Фелли цокнула языком и постучала друг о друга красными туфлями без каблука. — Ну, подарок может быть не только материальным... О! Может, у тебя есть для меня совет какой-нибудь. Или можешь просто спеть. Озай хмуро фыркнул. — А чего сразу не сплясать? Неси дудку. — Ой-ой. Мужчина вздохнул. Он вдруг задумался, когда пел в последний раз? Да никогда. Незачем, не располагало настроение, время, статус. А ведь люди поют... о чём? Для чего? А нет, вспомнил. В академии на первом курсе был предмет с размытым названием. Что-то вроде "военный и художественный хор". В любом случае ему он не нравился, да и длился в итоге всего полгода. Однако Озай помнил текст песни, насилу выученный в десять лет через злость и проклятия в адрес учителя. Он сухо прокашлялся, затем провертел в голове строки. Какая тривиальность на самом деле. Глаза Фелли всё так же были уставлены в игральную доску, но взлетели к его лицу на первых словах.

Молнии в небе трещат.

Дети в кроватях не спят.

Сидят малыши у окна.

Скоро начнется война.

Война за победу, за цель,

За тёплый, счастливый апрель.

Поделимся с миром мы счастьем.

Исчезнет вдруг горе, ненастье...

Фелли не отводила взгляда. Тихо слушала хрипловатый бас, положив руки на согнутые колени. В отсвете факела Озай заметил, как блестят её глаза. — Ты плачешь? "Ещё этого не хватало..." Девушка поспешно вытерла глаза, посмеиваясь, будто рефлекторно. — Нет-нет! С чего бы мне? — швыркнула носом, глубоко вдохнула. — Просто... Ха-ха... Наверное, это был самый ценный подарок, который я получала. Такие моменты, знаешь, дорогого стоят, что ни говори. Вот скажи, зачем мне золотые украшения, подвески, браслеты? Ненужные цацки. Мне их дарят с трёх лет, а я всё не могу найти в них пользы. Поэтому каждый раз отдаю их первому попавшемуся. Реакция бедняка на такой подарок больше радости приносит. Подарили однажды кролика. Умер спустя несколько месяцев от болезни. Рядом со мной даже животные болеют. Лучше бы в этот день мы всей семьёй сходили в цирк, как когда-то очень, очень давно... Впрочем, разговорилась я опять. — Когда ты придёшь в следующий раз? — Озай и не понял, зачем спросил. Так было нужно. Лишь из интереса, он не ждал вовсе. — Через неделю с половинкой.

***

Кажется, это был самый большой срок такого промежутка. Четыре дня прошли как обычно. Ему было над чем подумать, что выкопать из подкорки сознания. На пятый бывший правитель ощутил нарушение какого-то ритма жизни, ставшего привычным за год. "Всего лишь нехватка человеческого слова. Ломка для мозга, привычное чувство", — заключил он, однако заметил едва осязаемую перемену. Она вернулась без факела, оставив для света открытой дверь. Движения её были заметно вялыми. "Наверное, не выспалась". — Сейчас вечер? — он привстал. — Нет, утро. — Как прошёл праздник? Фелли ответила "хорошо", но как-то невнятно. Её игривый нрав ненадолго уснул. — А ещё... в честь недавних событий я выпросила у матери прогулку для всех заключённых. По одиночке, конечно. — Узнику послышался приближающийся топот из коридора. — Я выбрала правильный момент для просьбы, но всё же удивилась её согласию. Озай возвёл глаза к её лицу. Может, он неправильно понял? Может, показалось? — Как?.. — Обычно. Сегодня твоя очередь. Не успел он втянуть воздух в осознании, в проходе показались двое стражников. Озай узнал одного, хоть для него он был безлик. В хорошей физической форме, смуглый, выше своего сероглазого узколобого собрата. Носил ему еду, раз в месяц выводил помыться... Как же сильно Озай ждал этих "банных дней". Второй прошёл вперёд и с двумя щелчками открыл тёмно-металлическим ключом решётку. Озай впился ногтями в ладони, убедиться, что не спит. Мозг завис. Заключённый смотрел в пол, чувствуя, как холодное железо ложится на закрученные назад запястья. Было что-то аномальное в пересечении линии решётки, а тем более в проходе коридора. Свет... Озай зажмурился на пару секунд, чуть не споткнулся. Один охранник спереди — рядом с ним Фелли, — другой сзади. Если свет проходов темницы показался ему непривычно ярким, то свет улицы ослепил. На мгновение узник действительно подумал, выдержит ли его роговица такой всплеск? Обилие чувств. Его будто окатили ледяной водой. Второе, что сбивало с толку — прохладный ветерок. Свежий воздух... Ноги ощутили под собой изменение текстуры. Камень более гладкий. Глаза насилу открылись. Внешний двор тюрьмы (внутреннего нет, да и негде). Небо... Сколько же Озай не видел его? Нет, нет, больше, чем срок заключения. Мелькнула мысль, что в какой-то момент он будто перестал смотреть вверх, на это полотно, меняющее оттенки от чернильного до белого, от алого до бирюзового. Когда это произошло? Он не знал. Юность, наверное. Каменная стена перекрывает горизонт, под ногами прямая кладка к закрытым воротам. Фелли безмолвно стояла рядом, одетая теплее обычного. Их обвевало скользкое студёное дуновение, которое частенько бывает в начале весны. Озай услышал в нём райский шелест. Солнце заслоняли облака. — Ты ведь говорила, что сейчас начало лета... — он первым нарушил тишину. — Последняя отдышка перед зноем. Они забыли об охране позади. Бывший правитель сошёл с дорожки на траву и впервые в жизни поблагодарил духов, что бос. Если бы только он мог зарыться пальцами в землю... Словно изумруд под ногами. Жёлтые крылышки пролетевшей мимо бабочки. Кровь, бегущая по телу после вечности, которую провела в жилах неподвижно, лишь закипая яростью время от времени. Озай обернулся к Фелли. Её волосы волной желали убежать вслед за ветром. Он думал, что сказать, как сказать... но губы сами произнесли: — Зачем ты это делаешь? Он снова встретил эти карие глаза. — Не зазнавайся, — и тот же ответ с усмешкой. — Просто от скуки. Он улыбнулся, но опомнился через миг. Усмешка её была не такой уж саркастичной. "Да и в целом, неужто меланхолию на неё навеяло?" — думал Озай, вглядываясь в юное лицо. — Вчера Зуко сделал мне предложение. Его зрачки застыли на россыпи желтковых одуванчиков. Фелли держала себя за локти. — Совершеннолетие. Слишком серьёзный термин для меня. Уже давно день рождения — бесполезный праздник. Дом наполняется людьми, зачастую знакомыми только родителям или сёстрам. Я была рада, что Зуко приехал. Хоть кто-то... близкий, — она потёрла висок кончиками пальцев с сожалеющим вздохом и понизила голос, чтоб не услышали охранники. — Если бы знала... В общем, когда прошла основная часть торжества, он на глазах у всех преподнёс мне корону Леди Огня. Он выглядел таким спокойным, даже уверенным на фоне шокированных гостей, особенно родителей. Хах. Будто бы не они придумали этот план. — Можешь не продолжать, — наручники заключенного резко обрели вес. Одуванчики так и застыли в его золотых глазах. Странное чувство движило грудь. Тихое, спокойное и незнакомое. — Совет да любовь. Надеюсь, ты рада. — Разве чувства для тебя что-то значат? — Нет. Дежурная фраза, — пальцы сжались. — Получается, это конец? Она молчала. "Не отвечай. И так всё понятно". — Я обеспечила себе идеальное будущее, гордость родителей и уважение общества, — твёрдый тон выбил у Озая улыбку и тут же развеялся в дождевую пыль. — Зуко переночует у нас, а наутро мы отъедем во дворец. Я хотела... отблагодарить тебя. Озай резко обернулся, взглянув на Фелли так, будто она произнесла нечто дикое, абсурдное, колющее глаз и стреляющее в ухо. — Ты в своём уме? За что? — За то, что слушал мою болтовню всё это время. Слушал... и слышал, — странно, как напряжение и лёгкость слились в одном их молчании. — У тебя есть ещё полчаса. Ну... — она обернулась, очи долу. — До свидания. И Фелли скрылась, оставив его наслаждаться последними мгновениями мнимой свободы. Мнимой, но такой желанной. Почему она благодарила его, если с точки зрения презираемой им морали всё должно быть наоборот? Глядя вверх, он слышал шум ветров в небесных слоях. — Прощай...

***

Неужели снова это... снова вечная тьма. Фелли не вернётся. Её ждёт иная, слишком знакомая ему жизнь. Жизнь, которую хотел бы вернуть. Увы. Озай и до этого думал убить себя, но чем? Потом в голову приходили странные надежды, что вот-вот послышится гром, за ним придут сторонники: Янгок, Укано с армией... Затем мысль эта крепла и оставалась до следующего потемнения в разуме. Но сейчас он отодвигал её в дальний угол. Больше стоял вопрос о следующей вечности, проведённой здесь без доступа к свету и разговору. Впрочем, какая уж тут вечность? Ещё пара лет, и все эти призраки заберут его к себе. Озай прикусил щёку в кровь. Он понял, что жалеет себя, и выругался. ... Смеркалось. Откуда-то слышен отчаянный вопль. Вообще явление редкое, ведь заключённые тут стараются подольше сохранить достоинство. Но в такие моменты Озай уверен: узники, слышащие это, молчаливо понимают кричащего. Того и гляди захочется самим завыть, подобно стае волков. Шаги в сапогах. Голоса за стеной. Скрип двери с последующим светом. Сперва он подумал, что принесли ужин, потом про Фелли. Обе догадки оказались ложны. Это лицо не спутать. Озай про себя усмехнулся. Стража закрыла дверь за Хозяином Огня. "В последнее время это не камера, а проходной двор". Зуко... Последний образ, закреплённый за сыном в памяти: похудевший, растерянный мальчик, ослабленный от недосыпа, сомнений и тревог. Сейчас же он окреп, приобрёл твёрдость не только в походке, но и глазах. "А глаза остались теми же. От Урсы". — Вижу, сынок, мой совет пошёл тебе на пользу, — ухмылка сквозила в голосе бывшего правителя. — Тяжесть короны не раздавила тебя? — Я пришёл в последний раз. — Шикарное известие, — перебил его Озай. Зуко медленно сдвинул брови. — И вправду, у меня есть дела поважнее, чем навещать тебя. Но знаешь, жалость к больному старому человеку вдруг взяла верх. "Дела поважнее". Например, ловить сестру в бегах? Эта мысль позабавила узника. Затем, недолго пораздумав, он решил продолжить сарказм. В конце концов, когда ещё выдастся? — Слышал, ты женишься. — Откуда слышал? — Можешь представить, слухи доходят даже досюда. Дай угадаю, пришёл просить родительского благословения? — заключённый сухо хмыкнул. — Надеюсь, ты хорошо к ней относишься. Снова вой. Да что ж такое... Озай заметил огонь ярости в глазах сына. — Не хуже, чем ты относился к матери, ублюдок, — глубоко вдохнув через ноздри, юноша скрестил руки на груди и откинулся на боковую стену. Полусмех-полукашель. — Месяцы Торрем Дейю пытался подложить мне свою дочь, словно жертвенного агнца. Вначале это ужасно раздражало, если учитывать нашу с ней дружбу... но потом я поразмыслил и понял. Почему бы и нет? "Тем более, что с Мэй... всё равно ничего не вернуть. Пусть жжение в груди заглушится хоть чем-то", — думал Зуко, откинув голову и глядя в потолок. Озай фыркнул в осознании, затем рассмеялся. Взгляд сына обратился к нему. — Вот оно что. Неужели ты думаешь, что женитьба превратит тебя из молокососа в более состоятельного правителя? В глазах дворянства, духовенства и народа. Нет, я не берусь утверждать, но куда же запропастилась твоя прежняя нерешительность, деловитая осознанность? — щёлк языком. Озай медленно встал и сжал рукой прут решётки. — Или ты надеешься, что как только у тебя самого появится наследник, все резко забудут про меня? Подпольные организации, заговоры и восстания — всё это рухнет? Умно, сынок, но ложно. Зуко прищурился, подошёл к Озаю почти впритык и заглянул в глаза, будто желая высмотреть что-то. Но, не увидев желаемого, отступил. — Подпольные организации и заговоры. Да, ты напомнил, о чём я говорил. О жалости к тебе. Все твои сообщники схвачены... — Как?! И Укано? — узник сорвался. — И он. — Невозможно! — Говорю как есть. И советую не питать ложных надежд. Прощай... отец. Больше Озай ничего не слышал. Он сел на пол. Гул в голове, сухость во рту. Одной фразой у него будто отобрали последнее, когда, казалось, отбирать уже нечего. Ничего больше нет. Ни веры, ни возможностей, ни его самого. Жизнь будет плыть дальше, оставив его в истории. Разум отключился. Тело провалилось в обессиленный сон.

***

Он пожелал бы более не просыпаться, но открыл глаза глубокой ночью, продираясь через темноту к источнику звука. Свет сгустка пламени ударил в глаза, осветил ненавистное подземелье. А в нём — её. — Фелли? "Сон", — подумал Озай. Девушка выглядела иначе: простецкая льняная рубашка, штаны, сандалии, увесистая на вид сумка на плече... — Что ты здесь делаешь, дитя? — он приподнялся. — Почему не спишь? Вам рано выезжать... С немым недоумением он заметил в руке Фелли знакомый ключ. Открывает замок, проходит внутрь... "Да что за чертовщина?" Вид у неё был твёрдый. Осанка, сжатые кулаки. Она достала из сумки что-то из тёмной ткани и бросила в него. Озай расправил, встряхнул, выглядел капюшон и рукава. Накидка? — Поднимайся. Мы уходим отсюда.