Роль обстоятельств

Проснулся Озай от ощущения чего-то холодного, тонкого и движущегося на руке. Разлепил глаза. Змея! Он рефлекторно дернул рукой, отбрасывая существо подальше, но успел разглядеть жёлтый ободок у его головы. Обычный уж. Озай взглянул на Фелли. Спящей, со спутанными волосами и разинутым ртом она больше походила на себя. Озай усмехнулся. Взглянув на небо, он быстро нашёл солнце, пускающее ленты лучей сковозь стволы деревьев. Вытянул руку, приставив ладонь поперёк между светилом и горизонтом. Вместилось как раз четыре пальца. Прошёл час от рассвета. Озай не совсем понимал, зачем ему это знание, ведь теперь нет часов. Есть только рассвет и закат, между которыми они должны пройти отрезок пути. Как странно это было. Ведь он всю жизнь провёл по распорядку. Он сходил к ручью промыть зияющую рану и повязку, утолить жажду (сквозь мучения сомнений). Он достал карту. Идти, даже ехать на страусином коне было ещё долго. Когда Озай услышал скрип её сонного потягивания, он уже сидел у вновь разожённого костра. На тонких палках в его руках неумело коптилось мясо. — Кох!! — взвизгнула она почти тут же. — Меня кто-то покусал! — Может клопы или муравьи. Что? Дома лучше было? Его задымлённую усмешку встретила хмурость. — Нет. Девушка поднялась, осматривая себя на предмет насекомых. Подошла, села рядом. — Чем ты там дымишь? Озай протянул ей одну из двух шпажек. Зайце-белка. — Игуану не дам. Я её полчаса ловил. Дейю молча сняла тонкий слой обуглившейся шкурки. Взгляд её был задумчив. — Всё никак не могу выкинуть из головы вчерашних мужчин. Знаю, у нас не было выбо... — Не смей их жалеть, — перебил Озай, почти рявкнув. Сжал зубы до скрежета. — Ты хоть представляешь, что бы они с тобой сделали, если бы убили меня? Тяжёлое молчание. Он никогда не любил сентиментальность даже к родственникам, что уж говорить о врагах. Кончив трапезу, они затушили костёр. По ярко-голубому небу плыли облака, будто комки ваты в растворе медного купороса. Озай оседлал страусиную лошадь, Фелли устроилась сзади. Зверь заржал, недовольный двумя пассажирами на спине, даже попытался скинуть. Фелли погладила его по пёрышкам, Озай ткнул стременем в бока. Видать, пришлось смириться. Вскоре они выехали из леса и продолжили путь по пыльной дороге. — Это вообще девочка или мальчик? — Фелли продолжала ощупываить чёрно-белые перья. Затем толкнула мужчину в плечо. — Двинься! У меня тут вообще места нет, хочешь, чтобы я упала? Ещё! — Падай, мне всё равно. Седло не рассчитано на двоих, потеснишься! Держись крепче за плечи... нет, не за рану! И не командуй. Агни, что за поколение? — Мне всё же кажется, что девочка. Ты знаешь, как определить? — Не знаю, я не фермер. — Надо её назвать. Ох... Перед ними разкрылся простор поля, с жёсткой зелёной травой, с кронами деревьев далеко-далеко, на крае между ним, полем, и бесконечностью небесного купола. Их головы приятно подогревало солнце. — Красотень! В детстве, помню, ни разу не упускала возможности побегать по полю. Кстати, насчёт имени. Полли? — Так чего сидишь? Побегай. Только не... — Озай запнулся. Фраза замялась вместе с мыслью о том, что ей не побегать. На лице проявилось нечто, похожее на оттенок смущения, а в голове застыл диссонанс. "Насколько же слаба и характерна одновременно эта девочка." — Имя не пойдёт. С твоим схоже, путать буду. — А-ха-ха! Никогда бы он не подумал, что будет придумывать имя для страусиной лошади. *** К полудню они миновали поле и реденькую рощицу, которую норами изрыли лосе-барсуки. Голод одолевал путников всё сильнее. Они вышли к приятному на вид озеру, лёгкий ветер создавал на нём поблёскивавшую рябь. У пригорка стояла пара телег с навесами из палок и тряпья. Рядом сидели люди, кто ребенка кормил, кто под солнцем грелся, кто в озере купался. Человек шесть. Семья. Все смуглые, черноволосые, женщины в пёрстрых, ярких нарядах. Мужчины в широких рубахах. — Выбора нет, спросим еду у них. Держи нож на готове, — пробормотал Озай, дёргая за поводья. — Ладно, — не спорила Дейю.

Спрячь за забором ты вольную волю — выкраду вместе с забора-а-ам!

Пел черноглазый парень, перебирая струны разваливавшейся гитары и глядя в небо. — Здрасьте! — крикнула Фелли из-за Озая. — Откуда едете? — От Гаолинь, — проскрипела старуха, что мочила ноги в воде. — Далеко, — ответил Озай, слазя с лошади. Окинув недоверчивым взглядом семейство, он передал Фелли взглядом приказ держать сумку ближе.  Затем остановил зрачки на усатом низкорослом полноватом мужчине средних лет, что щелкал семечки рядом с сыном-гитаристом. — Долго едете? — Седьмой день, дарагой. Иные говорят, что долго, а ты попробуй проберись с такими колымагами через горы! — Если до Гаолинь семь, то до Омашу и трех хватит, — хмыкнула Фелли Озаю. — Нам бы... поесть и передохнуть. Найдётся? — А то как-ж! Э-эй, Мирьем! Ту совеш? — Со ту камэс? — сонно донеслось из обоза. — Гости! Дадо пэ чай. Найди им что-нибудь поесть! Бывший диктатор подошёл к телегам и почувствовал, как кто-то похлопал его по ноге. Девочка, лет пяти. Маленькая, босоногая, и такая же черноглазая. Он вскинул бровь. — Дядька, дядька! Ручку позолоти! — А ну кыш, негодница! — тут же показалась жена и, шлёпнув дочери подзатыльник, отправила к брату. Озай усмехнулся сцене. Сами ведь учат такому, и за свое же учение удары раздают. Монетку он девочке все же дал, только чтобы та не стащила у них что-нибудь. Печёная картошка, даже с сушеным бычьим мясом. Его немало удивляло то, как Фелли была готова есть из любых рук, только осмотрев и понюхав на пригодность, в то время как он каждый раз пересиливал себя чтобы сделать первый укус. Та ещё дворянка. — И всю жизнь вы так... кочуете? — спросил Озай у главы семьи за едой. — Всю! Отец мой так жил, дед... Не знаю уж, есть ли место в Царстве Земли, где мой род не побывал. — И чем зарабатываете? — бросил он неудобный вопрос, краем глаза глянув на Фелли, ожидая от мужчины неловкой паузы или отговорок. Чем ещё, как не воровством? Озаю захотелось ткнуть попутнице в то, к чему приводит бродяжничество. — С музыкой выступаем, танцами. — Танцами?.. — А чего, не веришь? Сын вот у меня гитаре обучен, жинка поет как соловушка, ох, а как пляшет, сердце дивуется! У меня аккордеон отцов в обозе, доча вот вырастет — бабка скрипке научит. Озай хмыкнул слегка недоверчиво, глядя, как ветерок колышит камыш, обросший периметр озера. — И много выходит? — Уж на семью хватает. А ты сам-то за что хлеб получаешь? — Мы фока бежрабошные! — кинула Фелли, жуя картошку, чуть подгарелый запах которой заполнял пространство. — Ох, матушки! Да как же вы тогда доберётесь? Не дело... Мирьем!! Собери им в катомку ещё... — Не надо нам. Зубы Озая сводило от раздражения. Чтобы он, ОН принимал ПОМОЩЬ от какого-то... бродячего... Кочевник вскоре сунул Фелли свёрток с хлебом, вареными яйцами и тем же бычьим мясом. — Должно хватить до мельницы. А Омашу в нескольких Ли от неё. — Спасибо!! — Фелли еле остановила за руку уходящего Озая и пробурчала ему. — Тоже поблагодари. — За что? Делать мне нечего. — За то, что голодать теперь не  будем. Благодари! Быстро! — Будешь указывать — в реку с обрыва брошу, глазом не моргну. — Он повысил голос, не оборачиваясь. — Спасибо. Прощайте.

***

Зуко отказался от помощи слуг. Когда к нему, склонившись, обращались с помощью в одевании или мытье он вспоминал сестру. Азула... как она там? После её маскарада в Камурикаге она вновь исчезла. Ему регулярно приходят сообщения, говорят, где её видели, в какой точке страны. Но она вновь испаряется.  Оседает пеплом. Светило предвечернее солнце, сегодня новобранцы давали присягу перед ним. Какое же счастье, что их не отправят в бойню. Они отслужат два года и вернутся в семью, некоторые получат звания. Юноша стоял в своих покоях и смотрел на город. Он думал о том, что скоро вернутся Катара и Сокка с Южного Полюса. Они навещали отца. Зуко думал, где искать своего. Он думал, что сказать, если они спросят его о Фелли. Болеет? Уехала? Кох... Охранники у двери (он все ещё опасался покушений) предупредили, зашел Шиво. Ему он мог доверять. — Да? — спросил Зуко доклад, слегка обернувшись. — Украденный корабль принцессы Азулы был найден на западном побережье около деревни Сенлин. Оттуда след теряется, предположительно, по направлению в сторону большого водораздела... — Что мне ваши предположения... — вздохнул Зуко устало. — Вы направили солдат в центральные точки? — В торговый порт, Ба Синг Се, Омашу, Заофу, Гаолинь. Поступают справедливые вопросы от управляющих городов, на каком основании, что разыскиваем и   прочее, в конце концов, земли не наши. — Придумайте. Скажите, что ищем особо опасного преступника, что бежал в Царство Земли. Возьмите кого-нибудь из Кипящей Скалы. — Может, внедрить солдат тихо, пусть работают "под прикрытием"? Зуко провел рукой по лицу. — Нет. Солдатам должна быть в любой момент доступна связь с их представителями правопорядка. Информация, ключи... В дверь постучались. Открылась, даже разрешать не пришлось. — Мама? — глаза Зуко округлились как у щенка, взглядом он дал Шиво знак уйти, тот повиновался. — Проходи, садись. — Лорд Огня улыбнулся. Летний ветерок пробирался сквозь окно. Будто все хорошо, будто все всегда было и будет хорошо. — Хочешь чаю? Съездили с Икемом на выставку? Как там Кии? Кажется ты больше нее волнуешься о скором поступлении в академию. — Ты прав, — Урса подошла к сыну. — Она совсем привыкла к моему... новому для неё лицу. Чаю? Не надо. Азулу не нашли? — Ищем, мам. Скоро она будет здесь. Все будет как прежде, только... намного лучше. Лицо Урсы, по приезду задумчивое и отягощенное открывшимися ей воспоминаниями, теперь будто разгладилось, приобрело пару лучиков умиротворения, которым светился Айро. — Я хочу так много сказать моей девочке. Так... много. — Она отвернулась к окну. Немного помолчав, Урса горько усмехнулась. — Ты знаешь... это было почти что после моего возвращения. Я навестила в камере твоего отца. Улыбка Зуко сошла, а брови медленно сдвинулись. — Я не знал. Так... и? — Ничего. Айро мне помог, без него было бы тяжелее. Не беспокойся. Я просто убедилась, что Озай опустился на самое дно. Закономерно и предсказуемо. Мать подняла взгляд на юношу, её глаза блестели, то ли от слёз, то ли от счастья. Зуко не понимал. Она тихо обняла его. — Я рада, сыночек, — прошептала Урса. — Рада, что этот человек больше никогда не причинит боль нашей семье, тебе, Азуле... Зуко положил руки ей на спину в объятиях. Его глаза горели. Он сжал зубы. — Да, мама.

***

С течением времени палящее солнце затянуло облаками. Потом вовсе спустился туман. За холмами они сошли в низину, дорога пропала, земля становилась мягче, рыхлее. В воздухе пахло консервированным торфом, мхом. Все чаще их стали заедать мошки, мухи начали жужжать страусиной лошади в уши. Озай проверил карту, отмахиваясь. Чертово болото впереди, а ведь уже вечереет. — Разворачиваем? — спросила Фелли, высматривая карту из-за его плеча. — Минуту... Дёрнул вожжи, зверь неохотно поддался. Беглый узник никогда не доверял интуиции, но как там... "раз в век и снег полыхает"? Перед ними раскинулись болотные воды длиной в два пшеничных поля. О протяженности говорила карта. Туман не давал обзора дальше восьми шагов. Мутные, тлеющие, затягивающие. На кустовой ветке чивикал кулик, будто возвещая о наличии здесь жизни (кроме насекомых). Лодка. Брошенная? Нет, выглядит очень даже крепкой. В ней дремал... мальчик лет десяти, который,  почувствовав приближение, распахнул серые глаза. На фоне тумана они выглядели зловеще. Он молчал. Медленно приподнялся. — Мир путникам. — Ээ... здравствуй, — вздёрнула бровь Фелли. — Переправляешь на другую сторону? — На той стороне вас никто не ждёт, — вымолвил он безэмоционально и так же отчеканил. — Ах. Вы о береге. Да. Где-то рядом, в трясине, завопила жаба. Фелли смущенно усмехнулась. — Только вот, что с лошадью делать... — Озай потрепал животному гриву. — Его тоже могу. — Это девочка, — встряла Фелли. Мальчик посмотрел на неё. Глаза засасывали, будто само болото. Секунда, две. — Она у вас всё равно не больше центнера. Духи проведут, лодка выдержит. Оставив лошадь привязанной на берегу, путешественники сели в лодку. Она качнулась на стоячей воде. Озай хотел было сказать парню отдать вёсла, а то ж неужели он будет сидеть сложа рученьки, пока крестьянский ребёнок надсаживается? Но спустя мгновение мальчик двинул гребками с такой силой, что Озая отдёрнуло. Вёсла проходили под водой, выныривали, таща за собой бледно-зеленую ряску. — А что, парень, не страшно тебе здесь работать? Одному? Мальчик поднял взгляд, не сбавляя темпа. — В моей деревне другой работы нет. — Где твоя деревня? — Тише. Эти места не любят лишних вопросов. Он уставился в пустоту. Озай сдвинул брови, сжал узловатые руки в замок. Фелли, развернув карту, похлопала мужчину по плечу. — Да вот она, — сказала почему-то шёпотом. — Деревня Кон Шу. Переплывём болото, а там рядом. — Будет где переночевать, — кивнул Озай. — Кон Шу... что-то знакомое. Пахнет тиной. Болото дышит, болото живёт. Наконец, из тумана появился нестабильный, мягкий берег. Из под воды выглядывали коряги, будто тянулись своими острыми деревянными пальцами к воздуху. Фелли вышла, утвердилась в ногах. — Тут уж точно каппы живут. Видимо-невидимо. — Не бойся, тебя не утащат, — ответил Озай, вылезая следом и поправил нож за поясом. Мальчик, сгорбившись, сложил на минуту вёсла. Он не отводил взгляда. Он не переводил дух, не было вообще видно что он хоть как-то устал, проплыв приличное расстояние. — Сейчас привезу вам вашу лошадку. — Хэй, постой. Как нам знать, что ты не своруешь её? Тот пожал плечами. — Никак. Как и я не знаю, уйдёте вы без оплаты или нет. Беру я дорого. Так — ещё дороже выйдет. Лошадь он перевёз, вопреки подозрениям Озая. — Три серебрянных. Не соврал. Действительно дорого, это была шестая часть их бюджета. Но торга не было, то ли от усталости и нежелания, то ли от оглушающе тихого пространства, окружавшего их. Озай молча расплатился из своих денег. — Безветренного пути. ••• Идти пришлось недолго, и они дали бы лошади отдохнуть, но с каждой минутой темнело все сильнее. Туман не рассеивался. Не рассеивалась и тревога. Деревня издалека казалась холодной. Когда зашли, стало понятно: брошена. Были дома, что стояли прямо, как воины, большинство покосилось. Погарелые с выбитыми стёклами, с тёмными окнами на фоне чёрной ночи. — До костей пробирает. Что же здесь случилось? — Не важно, — буркнул Озай, сжимая зубы и оглядываясь. — Заночуем в брошенном, разведём костёр. — Стой, гляди! Огонёк? Свет из окон, такой далёкий и невесомый, очень тусклый. Они подошли к дому. Бедненький, маленький, деревянный, немного вросший в землю, но рядом с ним стало как-то спокойнее. — Постучимся ночевать, — проговорил Озай как-то неохотно. Он ненавидел просить у людей своего ранга, но крестьяне? Перебор. — Я тут подумала, а вдруг... тебя узнают? — Ночью? Здесь? В этом? Ребром ладони мужчина хлестнул от макушки вниз, будто говорил не про старую ношеную одежду, а про себя самого в целом. Пораздумав немного, Фелли кивнула и, не предупреждая, постучала в дверь. — Говорить буду я, — успела шикнуть она. — Не смей... Дверь открылась, длинный скрип, будто взвыл кто-то. На пороге была женщина лет тридцати с полусонным ребёнком на руках, приятной внешности, полноватая, это придавало ей красивой мягкости. Тонкие брови домиком, тускло-зелёная одежда, фартук. Она с подозрением оглядела их и будто немного выдохнула. — Если воры, то нет у меня ничего. — Ох, нет!... — Нет, кх... мадам. — Перебил Озай Фелли. — Мы путники. — "Мадам"? Из благородных, что ли? Озай и Фелли переглягулись, первый скривил губу, вторая посмотрела, будто протягивая: "Ну же говорила". Она поправила сумку на плече. — Нет, мой папаша просто хорошо образован, — Озай кашлянул на эту её фразу. — Пустите переночевать, хотите, мы можем что-нибудь для вас сделать? — Нет, — женщина опустила взгляд. — Я бы попросила вас вскопать огород, но к чему... через неделю уеду. Проходите. Озай привязал страусиную лошадь за колышки, похожие на остатки забора. Внутри дом выглядел хуже, чем снаружи. Обшарпанные стены, сыроватый запах, одна небольшая комната. Свет догарающей свечи. Две кровати, двуспальная и односпальная. Люлька. Изжитые пододеяльники, кое-где заштопанные, умывальник. Грязный пол. На двуспаьной дети, мальчик и девочка, уже видят пятый сон. Мать притащила откуда-то матрас, одноместный, пожелтевший и пыльный. — Простите, больше ничего нет, — прошептала она. — Понимаю, большое вам спасибо! — тем же шёпотом ответила Фелли. Озай кивнул, сел на матрас, Фелли рядом. — "Папаша"? — шепнул он ей, притянув за плечо. — Это более правдоподобно, чем "старик похожий на бандита путешествует с незнакомой девушкой". Справедливо. Однако, его слишком давно не называли папой, только "отец" или "Хозяин огня". Того требовал он сам, требовало общество. Под вечер плечо беглого узника болело всё сильнее, ему наконец выдалось время сменить повязку. Он достал из сумки Фелли уже порушенный плащ и оторвал от него длинный кусок. Не хотелось в таком месте доставать нож. Снял старую повязку, она была в засохшей крови, сукровице и чём-то похожем на гной. Женщина положила младшего ребёнка в люльку, и стала с тихим скрипом качать, сидя на своей кровати. Фелли посмотрела в маленькое окно с треснутым подоконником. Луна посмотрела на неё оттуда. — Скажите, почему здесь всё... такое? Женщина замерла на секунду от вопроса девушки и продолжила качать младенца. — А сама-то как думаешь? Чай, не из Ба Синг Се. Давно это было, пришли люди огня, много кого убили... Я тогда малой была ещё, не помню. Но с тех пор духи в этой деревне бродят, покоя ищут. Страшно на улицу ночью выйти. Тяжко жить... Вот и те, кто выжили, или здесь век свой кое-как дожили, или уехали. Я одна осталась, мужа дожидаюсь с оконченной войны, вот уж третий год пошёл... Не дождусь. Женщина с тяжёлым вздохом прикрыла лицо ладонью. Фелли сидела, опустив голову, уставившись на собственные руки. Будто боялась что её раскусят, распознают. Ткнут пальцем в её предков-разрушителей, отдадут на расправу этим самым духам. Озаю же было все равно. Война есть война, он слишком хорошо знал её реалии. Затем будто очнувшись, спросил: — Как? Значит тот мальчишка с лодки не ваш сын? — Какой мальчишка? Одна я тут, говорю ж, а детки слишком малы чтобы одним уходить далеко. В воздухе повисло что-то плесневое, давящее, вызывающее холодок по спине. — Есть ли у вас спирт? И нитки с иголкой. Очень не помешало бы... — сказал Озай, чувствуя, как зияет раной плечо. — Да были где-то... — Мама? Кто это? — прозвучал тонкий сонный голосок девочки в постели. — Никто, никто. Спи. Завтра уйдут. Жарко всё ещё? — Жарко. И голова болит. И кости ломит... Мать огляделась, будто искала хоть что-то, что может помочь в болезни. Её взгляд разочарованием остановился на путниках. — Сейчас принесу, — мягко сказала она и ушла в кладовку, где, по-видимому, были остальные вещи. Спальня будто не до конца наполнена. Крестьянка принесла саке. ••• Озай лежал на старом матрасе, глядя в деревянный потолок.  Плечо болело сильнее, но уже не так мерзко, не нарывисто. Фелли зашила его и теперь беспокойно спала рядом. Он думал о прошедшем за день, о кочевниках, что болтаются по свету всю жизнь и находят в этом странное счастье, об этой женщине, он думал, останется ли она тут, выживут ли её дети? Он думал о прошлом, будущем, в котором посмеется над сегодняшним днем. Всё вернётся на круги своя. Он замер. Будто шептал кто-то за дверью в темноте. Духи? Озай не боялся их, "Бояться надо людей" говорил когда-то отец. К духам достаточно не соваться, не тревожить, они как рыба фугу или медведь в спячке. Но мужчина напрягся. Конечно, крестьянка сказала, что деревня пуста, но вдруг псих какой-нибудь "вовремя" подобрался? Держа ладонь на рукоятке ножа, Озай тихо вышел за дверь. Никого. Туман ночью казался более густым, удушающим что-ли. Будто молоко. Будто дым от безвкусной трубки. Озай нахмурился, огляделся, прошёл до перекрёстка. Тишина. И все же что то в этих полуразваленных домах не давало ему покоя. — Зачем... — прозвучал мягкий, но мертвенный, пробирающий до костей голос. Озай развернулся, выхватив нож, но никого не увидел. Неужели и правда духи? Он хрипло пробормотал в пустоту: — Что тебе нужно? — Зачем. Ты... Она (Озай был уверен, девушка, голос женский), проговорила что-то справа, но уже отдалённнее. Луну заволокло тучами, стало ещё темнее. Он медленно шагнул в сторону голоса и увидел. Её. Действительно девушка. Белое, прозрачное полотно в разорванном ханьфу. Чёрные, бездонные глаза и такие же чёрные круги под ними. Но не это привлекло внимание Озая, нет. У неё не было пальцев. Маленькие ладошки, будто чашечки, с кровавыми обрубками. — Зачем ты убил меня?