Echoes of Mairon

***

      Чёрный снег падал в безмолвном трауре. Линдон лежал погребённым под его пепельным грузом, ожидая, затаив дыхание, неизбежной бури, которая так и не пришла. Небо, тяжёлое и в синяках, казалось, складывалось само в себя, но Моргот не нанёс удара. Отсутствие его гнева было более тревожным, чем его присутствие. Совет собрался, хотя это был уже не Белый Совет — больше не маяк чистоты и света. Он стал чем-то другим, чем-то затенённым, чем-то серым. Орки сидели за столом, их тёмные пальцы сжимали его края, их голоса хрипло произносили клятвы верности наследнику Саурона. Они будут называть его Халбрандом, настаивала она. Хотя она не знала, способен ли Халбранд похоронить Моргота в море, в то время как она была уверена, что Саурон хотя бы доведёт его до скал. Галадриэль оплакивала своё королевство. Барад-дур возвышался там, где когда-то стояли её деревья, и её народ бежал, веря, как и все, что это лишь вопрос времени, прежде чем Моргот пошлёт ветер, чтобы смести их с лица земли. И всё же, ничего не приходило. Ни огня, ни потопа, ни великой всепоглощающей тьмы — только тишина, натянутая как тетива лука. Она потянулась к Эонвэ, но ответа не было. Тишина из Валинора была своим собственным видом сообщения, которое она не хотела слишком внимательно читать. Её шурин, несомненно, трудился, чтобы спасти то, что осталось от достоинства Манвэ, после того как безрассудство милосердия обрушило разрушение на мир. Она уже сражалась с Морготом раньше. Это ничего не даст. Он был силой, которую нельзя было победить, только сдерживать. Тюрьма — сильнее камня, глубже костей земли — должна быть построена, чтобы удерживать его. Леголас вновь попросил королеву повторить слова Манвэ. Действительно ли он сам придёт в Средиземье, чтобы заковать «этого ублюдка»? Ответ Галадриэль не был настоящим ответом. Тщательно подобранные слова, как фигуры на доске, давали форму обещания, но не его суть. Затем, как всегда, орки озвучили то, что все боялись сказать. — Где лорд Саурон? Галадриэль выдохнула, звук выскользнул из её губ, как лист, сорванный с умирающего дерева. Она повернулась к Исильмэ, которая назвала его Халбрандом, которая каким-то образом не возражала против того, чтобы называть его и Отцом. Да. Где же именно лорд Саурон? Исильмэ стояла на краю обрыва, ветер кусал её кожу, налетая с далёкого моря — дикий, бурный, он разбивался о скалы внизу, каждая волна была тяжёлым вздохом самой земли. Здесь, в Линдоне, море не было спокойным зеркалом, а яростным, полным гнева, словно и оно ждало чего-то, кого-то, кто дал бы ему цель. Это было единственное, что в этом месте казалось таким же беспокойным, какой чувствовала себя она. Её взгляд переместился на отца. Он стоял, его силуэт был увенчан темнеющим небом, его фигура в мехах. Он выглядел как король — более похожим на короля, чем Исильмэ когда-либо могла себе представить. Его глаза были холодными и непреклонными, отражением моря внизу, и всё же там было что-то ещё — едва уловимое мерцание, как блеск стали под бархатом. Он был здесь уже две недели, стоял рядом с ней, бросая камни в глубину, словно пытаясь нарушить беспокойное молчание моря, но разговор всегда был один и тот же. Снова и снова они обходили его стороной. Отец не говорил правду, не о Морготе, ни о чём другом. Он никогда не рассказывал ей настоящую причину, почему он отказывался противостоять тому, кто так сильно исказил мир. Регнор лежал у ног и тихо гудел, вибрация, казалось, обвивала её сердце, утешая так, как никогда не моглих холодные слова отца. Она посмотрела на Халбранда, но в его взгляде не было ответа, только далёкое, непроницаемое море. Она не могла остановиться. — Моргот явился мне, — сказала она. Она уже говорила это однажды, и не получила никакой реакции от отца. Лишь только о том, чтобы быть «маленьким лунным светом». — Перед тем как он вырвался из Пустоты, он пришёл ко мне. Его присутствие… было таким, словно на него легла тяжесть всего мира, и он знал… он знал, что возвращается. Глаза Халбранда мельком блеснули, но он не заговорил. Камни в его руках выпали один за другим, исчезая в бездне внизу. Он долго молчал. — Возможно ли, — продолжила она, — что задержка Моргота, его отказ действовать, как-то связаны со мной? С чем-то, чего мы не понимаем? Губы Халбранда изогнулись в тени улыбки, словно он предвидел этот вопрос. — Моргот глубоко сентиментален, — сказал он мягко, его голос был как шепот забытыз веков. — Хотя он и пытается это скрыть. Это возможно. Возможно, даже вероятно. Но не обманывай себя, думая, что ты поймёшь сердце этого существа, не за тысячу жизней. У неё, конечно, были свои теории. Были куски — фрагменты воспоминаний, как осколки стекла, которые никогда не складывались вместе. Она могла видеть узоры, слабые очертания чего-то ужасного и прекрасного. Но ничего из этого не имело смысла. Не по-настоящему. Её пальцы легко коснулись кольца на её руке — Единого Кольца, мягко светящегося внутренним светом, который казался одновременно утешительным и опасным. Она знала, что оно предназначено для неё, но она никогда по-настоящему не понимала, что это значит. Лучшие ипостаси её отца, Майрона Великолепного, и кузнеца, который выковал её судьбу, Халбранда. Это была вещь силы, света, обещание, обёрнутое в золото Валинора и лаву Мордора. — Что, если я навещу его? — И что ты предложишь? — голос Халбранда был резким, прерывая её размышления. Он смотрел на неё с непроницаемым выражением. — Сильмариллы утеряны. Взгляд Исильмэ упал на её палец, на Кольцо. Как свет танцевал в его глубине, создавая узоры, которые она ещё не полностью понимала. - Что, если я предложу то, чего никто не предлагал раньше? — сказала она, её голос был низким и твёрдым. — Манвэ уже пытался предлагать, — сказал он, — Это никогда не работало. — Тогда позволь мне предложить что-то другое, — сказала она, слова были как пламя, ярко горящее против холодной ночи. — Позволь мне предложить любовь. Ветер завывал вокруг них, резкий, скорбный крик, который, казалось, насмехался над ней. Но она стояла там, неподвижно, словно её самое присутствие могло заставить его замолчать. — Любовь, — повторил он. Сердце Исильмэ тоже затаило дыхание. Море внизу, казалось, на мгновение замерло в своём беспокойном буйстве волн.

      Глаза Галадриэль горели. Она дрожала от чистой, горячей, невероятной ярости. Её меч устремился вперёд, быстро и неистово, но Халбранд снова увернулся, молча, безоружный. Он не наносил ответных ударов. Он даже не пытался. Он просто двигался, всегда на шаг вне досягаемости, всегда слишком спокойно. За деревом Регнор скулил. Великий волк, который прорывался сквозь армии, свернулся в комок, как испуганный щенок. — Ты сошёл с ума? — закричала Галадриэль. Её голос дрогнул. — Ты сошёл с ума? Отдаёшь мою дочь этому чудовищу? — Она и моя дочь! — крикнул в ответ Халбранд, его голос наконец прорвался сквозь бурю её голоса. — Только через мой труп, — выплюнула она. Её клинок дрожал в её руке. — Только когда этот мир будет поглощён мраком — только когда погаснет последняя звезда — я позволю тебе отдать её ему. Лицо Халбранда было бледным, челюсть сжата. — Если ты хочешь увидеть ещё тысячу трупов, как раньше, тогда хорошо — держи её подальше. Собирай армию. Веди их. Смотри, как они умирают. Снова. — Ты подонок, — прошипела она. — Ты думаешь, это благородно? Ты думаешь, ты спасаешь её? — Я думаю, это единственный способ. Галадриэль издала звук, который не был словом. Это была скорбь, ярость, недоверие — всё вместе. — Она ребёнок, — сказала она, едва громче шёпота. — Она всё ещё верит, что люди добры. Что любовь может исправить многое. — Может, — сказал Халбранд. — Уже исправила. Галадриэль уронила меч. Он ударился о камень с глухим стуком. Она смотрела на него, грудь вздымалась, глаза широко раскрыты и блестели. Хруст снега нарушил тишину. Исильмэ стояла на краю поляны. Бледный плащ, покрытый чёрным снегом. Без оружия. Без доспехов. Только она — спокойная, слишком спокойная. Её взгляд метнулся от матери к отцу, затем на меч на земле. — Я всё слышала, — сказала она тихо. — Нет, — резко сказала Галадриэль, прежде чем она успела сказать что-то ещё. — Нет. Ты этого не сделаешь. Ты не понимаешь… — Я понимаю, — сказала Исильмэ, её голос был твёрдым. — Я понимаю больше, чем ты думаешь. Галадриэль сделала шаг вперёд, протянув руку, словно могла физически остановить слова, выходящие из уст её дочери. — Ты не понимаешь. С ним нельзя договориться. Он не бог, которого можно умилостивить. Он сила, которая пожирает. Ты не выживешь. Ты будешь думать, что побеждаешь, а потом он сломает тебя изнутри. — Я не иду к нему, чтобы победить, — сказала Исильмэ. Её голос слегка дрогнул. — Я иду, потому что, если я не пойду, никто другой не сможет. — Ты ребёнок… — Я не ребёнок, — отрезала она. — Больше нет. Я видела карты. Движения эльфийских войск. Тихие исчезновения. Как что-то собирается на границах, словно ждёт чего-то. У нас нет времени. И ни одна армия, которую мы пошлём, не пройдёт первую волну. Ты знаешь это. Исильмэ медленно подошла ближе к матери. Её тон смягчился. — Ты была так долго печальна, — она взяла её руки в свои, — и я думала, что это потому, что ты была разочарована во мне. Вместо этого ты приняла решение за нас обеих, чтобы держать его в клетке. Позволь мне принять решение сейчас. Я буду его клеткой. — Это не то, — прошептала Галадриэль. Её голос ломался. — Это не та история. — Мама. Один неверный шаг, и всё развалится. — Я не собираюсь предлагать себя, — сказала Исильмэ. — Я собираюсь вести переговоры. У меня есть сила — настоящая сила. Я не какая-то дрожащая девочка, которую он может контролировать. Я выгляжу как воспоминание о том, что он потерял, да. Но я не его призрак. Я твоя дочь. Глаза Галадриэль наполнились слезами. Её пальцы сжались в кулаки. Её губы раскрылись, но ничего не вышло. — Пожалуйста, — сказала Исильмэ. Её голос дрогнул. — Позволь мне поговорить с ним до начала войны. Позволь мне попробовать. Если он откажется… тогда мы будем сражаться. Но если есть шанс — любой шанс — что мы можем остановить это до того, как снова начнутся пожары, я должна его использовать. Галадриэль отступила. Только один шаг. Её меч лежал забытый. Её грудь поднималась и опускалась в тесных, дрожащих вздохах. Всё в её лице кричало «нет» — но она не сказала этого. Пока. Регнор снова заскулил, тихо и тревожно. Галадриэль слегка покачала головой. Она смотрела на Исильмэ, словно уже оплакивала её. И, возможно, так и было. — Тогда я пойду с тобой, — сказала наконец Галадриэль, голос её был хриплым. Дыхание Исильмэ прервалось. — Нет. Он не будет говорить со мной, если ты будешь там. Ты знаешь это. И она была права. Галадриэль знала это. Это было самое худшее. Она отвернулась, глаза горели яростью, которую она больше не могла направить ни на кого, кроме неба. Галадриэль стояла на краю небольшой поляны, её плащ тянулся за ней, словно пролитый звёздный свет. Она не обернулась, когда за её спиной раздался мягкий хруст сапог. Она думала уже несколько часов, размышляя, пока её совет строил планы и строил и… — Я думала, ты придешь, — сказала она. Митрандир остановился рядом с ней, сложив руки на верхушке своего посоха. — Она спит? — спросил он. — Беспокойно, — ответила Галадриэль. — Кольцо всё ещё отзывается в её венах. Я чувствую это. Они стояли в тишине ещё мгновение. Затем она сказала: — Есть что-то, что он мне не говорит. Митрандир не нуждался в уточнении, о ком идёт речь. Его годы, проведённые вдали от шума их семьи, ничуть не ослабили его проницательность. — Я знаю его, — продолжила она, её голос был мягким, но с ноткой остроты. — Я знаю его. Его молчание никогда не бывает пустым. — Он исправился, — мягко сказал Митрандир. — Но он всё ещё бессмертен. Как бы ни текла теперь его кровь, она никогда не смоет его природу. Галадриэль отвернулась, её горло сжалось. — Я не могу позволить моей дочери быть поглощённой Морготом. Не ей. Я вела войны и за меньшее. Я топила королевства в огне и пепле и за меньшее. Глаза Митрандира скользнули по её лицу, одновременно добрые и острые. — Ты королева, Галадриэль. Со своей собственной властью. Но ты не правишь своей дочерью. Его взгляд поднялся к небу. — Не больше, чем ты можешь править солнцем. Она едва заметно вздрогнула. — Она яркая, — сказал он. — Ярче вас обоих, возможно. Ты научила её гореть. Теперь ты должна позволить ей сиять. Голос Галадриэль дрогнул, когда она прошептала: — Что мне делать? Митрандир наклонил голову к ней. — Делай, как подсказывает тебе сердце. Она повернулась к нему, глаза её были влажными, яростными и древними. — Моё сердце — это Халбранд. Митрандир слегка улыбнулся. — Тогда ты уже знаешь, что делать. И Галадриэль, Владычица Света, склонила голову, когда ветер зашевелил деревья.

***

Долгое время никто не говорил. Затем Халбранд выдохнул через нос, успокаиваясь. Он повернулся к своей жене. — Мы возвращаемся домой, — сказал он просто. Эонвэ нахмурился. — Домой? — повторил он. — И где именно этот дом? Галадриэль встретилась взглядом с Халбрандом. — Лихолесье, — сказала она. И Халбранд кивнул. — Лихолесье. Возможно, если бы Манвэ возразил, остальные последовали бы его примеру. Возможно, если бы он спорил, они бы поставили преграды на пути Халбранда, вернули бы его в удушающие руки судьбы. Но Манвэ ничего не сказал. Потому что он знал правду — единственную правду, о которой никто из них не хотел говорить вслух. Единственная причина, по которой Моргот не сбежал раньше, единственная причина, по которой мир не распался давным-давно, заключалась в Майроне Прекрасном и его жене, Галадриэль из Нолдор. Пальцы Галадриэль дрогнули. — Мы не уйдём без тебя. — Уйдёте, — сказал Халбранд, мягко, но твёрдо. — Должны. — Нет. — Галадриэль, — сказал он, и его голос был низким, огрубевшим от времени, горя и знаний, которые он не мог забыть. — Чем дольше Кольцо остаётся с её телом, пока её душа всё ещё пленена в этом месте, тем больше Кольцо её поглощает. Халбранд повернулся к их дочери. — Келебриан… ты должна вернуться. Сейчас. В своё тело. Прежде чем Кольцо слишком хорошо узнает твою суть и никогда не отпустит. — Я могу помочь, — сказала она мягко. — Знаю, — ответил он. — Ты уже помогла. Но это место — он жестом обвёл вокруг них, пепельное пространство, неподвижный воздух, наполненный тяжестью суждения и памяти — это место не для живых. Не для эльфов. Не для тебя. — Я не боюсь. — Я боюсь, — сказал он. — За тебя. Эонвэ шагнул вперёд, чтобы направить их, и Халбранд кивнул один раз. Рука Галадриэль задержалась в его руке. Она не сказала «прощай». Не вслух. Но она держала его взгляд дольше, чем когда-либо осмеливалась раньше, и этого было достаточно. Затем они исчезли. Ему показалось, что прошла вечность, прежде чем кто-либо из Валар заговорил с ним. И когда они наконец это сделали, они говорили, отвернувшись от него. — Ты — тьма, — прошептал Ауле. — Ты и Мелькор. Пока вы существуете, будет существовать и зло. Халбранд рассмеялся. Это не было жестоко, не было горько. Это было странно мягко. Почти добро. — Вы всё ещё думаете, что зло — это вещь. Место. Форма, которую можно убить или заковать или сжечь. Он посмотрел на них — на свою семью, свои неудачи, на тех, кто проклинал его, и на тех, кто плакал о нём. — Зло не носит лица. Это решение. Момент. Слабость, превращённая в оружие. Я знаю это, потому что я был им. Я знаю это, потому что я сражался с ним. И вы не избавите мир от него, не навсегда. Вы просто… продолжаете выбирать не быть им. Он шагнул вперёд. — А добро? Добро — это рука, которая тянется назад, когда мир отвернулся. Добро — это мать, которая следует за своей дочерью в ад. Это мальчик, который спрашивает, что можно построить из руин. Это тот, кто говорит «нет». Даже когда это стоит всего. Туман зашевелился за его спиной. Появилась высокая фигура — плащ серый, глаза в тени, в руке посох. Митрандир. Гандальф посмотрел на Халбранда, долго молчал. Затем он шагнул рядом с ним и просто сказал: — Я ручаюсь за него. — Тело моего брата не может быть побеждено, — сказал Манвэ, голос его был холоден, как звёзды. — Даже в цепях, он вырвется. Снова. И снова. — Тогда мы не будем заковывать его тело, — сказал Халбранд. Он стоял теперь прямо, больше не скрываясь за именами или мифами. — Мы закуём его душу.