Запрещенное желание

ОДРИ

Когда мы переступили порог, я вдруг потеряла способность нормально дышать. Не от запаха еды — хотя дом и правда пах чем-то тёплым, домашним: корицей, свежеиспечённым хлебом — и не от усталости. Просто… это было слишком непривычно. Слишком уютно. Слишком по-настоящему. Так, как я не умела. Флавио тут же исчез в коридоре, буркнув что-то про то, что выглядит «как обезьяна после ливня» и ему надо переодеться. Алеа побежала за ним, вопя, что она «совсем не змеюка», а «принцесса в носках». Валерио же остался рядом со мной, и мы застыли в прихожей. Он посмотрел на меня, будто хотел что-то сказать, но только вздохнул и положил ладонь мне на спину. — У нас в семье всегда немного… шумно, — сказал он с такой нежностью, какой я ещё никогда не слышала. — Я заметила, — ответила я, и мы наконец пошли дальше. В гостиной стоял диван, на нём был плед с мишками, разбросанные детские игрушки, книга с закладкой — похоже, Флавио всё же пытался читать, пока на него снова не напала «принцесса в носках». Всё здесь дышало жизнью — такой, какой у меня никогда не было. И я ощущала это почти физически: каждая уютная деталь будто колола меня в рёбра. — Всё в порядке? — тихо спросил Валерио. Я молча кивнула, а потом соврала: — Да. Он улыбнулся. Он знал. Видел. Мы сели на диван. Алеа уже вернулась — с плюшевым драконом, который, судя по всему, должен был напасть на Валерио. Они начали возиться, смеяться, а я… смотрела. Его смех был живой, безудержный, он совсем не думал о том, как выглядит. Упал навзничь, когда она толкнула его в грудь, позволил ей взобраться на себя, даже икнул от хохота. И снова что-то защемило в груди. Не из-за него. Не из-за неё. Из-за себя. Из-за девушки, которая никогда не знала, как это — когда тебя обнимают. Когда ты — часть чего-то. Пусть хаотичного, утомительного, но настоящего. Я даже не знала, умею ли к такому принадлежать. Пока Валерио и Алеа играли, я сидела, держа в руках чашку с чаем, которую мне только что протянул Флавио. Она была чуть слишком горячей, и пальцы дрожали — не только от температуры. Просто всё здесь… странное. Непривычное. Уютное до испуга. — Она тебя ещё не укусила? — спросил Флавио, усаживаясь напротив с видом человека, по которому только что устроили марафон с прыжками. — Пока нет. Но я наготове, — осторожно ответила я. Алеа тем временем уже тянула Валерио за штанину, требуя, чтобы он превратился в лошадку, и он, скрипя спиной и достоинством, встал на четвереньки. Я не сдержала смеха. — Ты хорошо с ней ладишь, — сказала я. — Она — мой босс, — буркнул Валерио, ползая вперёд. — Ей всё можно. — Это… — я хотела сказать «милo», но слово застряло в горле, слишком личное. — Непривычно. Он бросил на меня быстрый взгляд из-под чёлки. — Непривычно? Я лишь пожала плечами. И именно в этот момент Алеа решительно залезла ко мне на колени. — Ты будешь феей, — заявила она. — Прости, кем? — Феей. Потому что у тебя волосы, как у феи. И глаза. Такие… — она прищурилась, подбирая слово, — как конфетки. Голубые. Я растерялась. Меня ещё никто не называл феей. Особенно — всерьёз. Кроме Валерио и его «нимфы». У них это что, на генетическом уровне? — Ладно. Что делают феи? — Машут руками и кричат «бу!» и щекочут! — с восторгом объяснила Алеа и тут же рассмеялась. — Я покажу! — Только не сломай её, — полусерьёзно сказал Флавио. — Одри она ещё нужна Валерио. — Я… ничего, — ответила я. И неожиданно для себя чуть засмеялась. Это был короткий звук. Немного нервный, но настоящий. Валерио посмотрел на меня, заметив. И снова ничего не сказал. Мы просто сидели вот так — все вместе. Плюшевый дракон летал над нашими головами. Флавио, смирившись, пил чай, а Валерио лениво вытянулся рядом, придерживая подушку, которой Алеа пыталась в него зашвырнуть. И где-то внутри меня эта сцена начала прорастать — как косточка в земле. Я не знала, что из неё вырастет. Но больше не делала вид, будто ничего не чувствую. — Слушай, у тебя вообще бывают моменты, когда ты не играешь по сценарию маленьких девочек? — Флавио бросил взгляд на Валерио, который уже сдался и сидел на полу с короной из фольги и плюшевым единорогом в руке. — Я руководитель, а не игрок, — парировал Валерио, с гордым видом показывая единорогу, как тот должен атаковать дракона. — Да нет, — вмешалась я, пряча улыбку. — Он просто боится, что его выгонят из королевства, если будет непослушным. Флавио усмехнулся, благодарно кивнув мне: — Теперь мы с Одри — команда. Следующий этап — переворот в кукольном парламенте. — Вы мне не нравитесь, — вздохнул Валерио. — Никогда не знаешь, с какого фланга прилетит удар. — Мы атакуем вместе, — подмигнула я. — Сарказм и детские песенки — твои слабые места, брат, — добавил Флавио и поднялся. — Алеа, я заберу Валерио на минутку, хорошо? — Но мы ещё не убили дракона! — возмутилась она. — Он вернётся, пока ты готовишь волшебное зелье, — уверил её Флавио, и Валерио, изображая обречённость, поплёлся следом. — Вернусь, как только отдам последние указания своим солдатам, — бросил мне Валерио с улыбкой, и за ним закрылась дверь. Я осталась с Алеей, которая уже доставала новую коллекцию плюшевых жителей. — Ты красивая, — вдруг сказала она. — Как мама. У тебя глаза такие же. Я не успела ничего сказать — она уже сосредоточенно вытаскивала из-под дивана какую- то коробку. И оттуда — совершенно серьёзно — достала маленькую чёрную кобуру из детского рюкзачка. Только вот вещь была настоящая. — Это мой пояс храбрости! — объявила она. — Я охранник. Бах! Бах! — и прицелилась в воздух. Я вздрогнула. В груди что-то сжалось. — Алеа… Это не игрушка. — А я и не играю, — гордо ответила она. В этот момент в дверях появился Флавио — один. — Она нашла… — начала я, но он уже уверенно подошёл и забрал у неё кобуру, стараясь сохранять спокойствие. — Это из нашего старого тайника, — пояснил он. — Отец… коллекционирует. Любит охотничьи штуки, трофеи, знаешь. Я забыл, что она знает, где это искать. Глупость. Он спрятал вещь в верхний ящик. — Её нужно отвлечь, — добавил он и позвал Алею играть в новую игру. Я осталась на месте. Внутри что-то качнулось — лёгкое беспокойство. Сцена была слишком обычной, чтобы казаться невинной. Но взгляд Алеи — весёлый, беззаботный — вытеснил всё. Это же просто… ребёнок. Просто… семья. Просто Валерио, который только что вернулся и сел рядом, посмотрев мне в глаза. — Всё хорошо? Я поцеловала его. Но сердце стучало о рёбра не совсем от спокойствия.

***

Машина мягко скользит по трассе. Темнота за окнами такая густая, будто поглощает всё вокруг, кроме узкой полосы асфальта, которую режет свет фар. В салоне тихо. Валерио молчит, но его рука лежит на коробке передач — и касается моей. Я не убираю руку. Просто оставляю рядом. Просто — позволяю себе не дёргаться, не вздрагивать в защите. Просто сижу. И чувствую его тепло. — Ты молчишь, — наконец произнёс он спокойно, без упрёка. Просто констатация. — А ты привык, что с тобой развлекаются? — Да. Но с тобой — интереснее, чем с кем-либо, даже когда ты просто смотришь в окно. Я краем глаза заметила, как он улыбнулся, хоть и смотрел на дорогу. Улыбка не самоуверенная — а настоящая. — Не привыкай, — бросила я, сама не зная, почему не хочу быть слишком ласковой. — А если уже привык? Я не ответила. В груди сжалось. Потому что как-то — без предупреждения — моё сердце уже верило, что он не играет. Что он — не один из тех, кто говорит красивое, чтобы добраться до тела. Что он — тот, кто увидел большее. Мы молчали ещё немного. Потом Валерио свернул на узкую, немного разбитую дорогу, и я поняла — мы едем не домой. — Куда? — Увидишь. Если хочешь — могу остановиться. — Если бы не хотела — уже вышла бы, — буркнула я, и он засмеялся. — Твоя привычная манера говорить “да”. Обожаю. Молчание. Дорога пошла вниз, к воде. Озеро. Чёрное, блестящее в лунном свете. Машина остановилась на краю. Никого. Тишина. Он заглушил двигатель. Музыку не включал. Только тишина и моё дыхание. — Хочешь немного посидеть здесь? Я кивнула. Потом вспомнила про блокнот. — У меня есть кое-что. Порывшись в сумке, я достала блокнот и раскрыла ту самую страницу. Его татуировка — точнее, то, что я из неё сделала. Сердце — как у него на груди. Но вместо разрыва — нить. Связывает края. Держит. Не даёт развалиться. Я молча протянула ему блокнот. Валерио взял, посмотрел. Долго молчал. Я уже пожалела — не стоило показывать. Слишком личное. — Это… — начал он, но замолчал. — Это красиво. И страшно. — Почему страшно? — Потому что кажется, ты видишь во мне больше, чем я сам. Я не знала, что ответить. Просто отвернулась к окну. — Я не хотела… — начала было я, но он коснулся моего подбородка и повернул лицо к себе. — Не защищайся. Ты и так уже вся во мне, Одри. Я вздрогнула. Не от слов — от того, насколько точно он угадал. Я не произнесла этого вслух. Но он — почувствовал. — Не думай, что мне не страшно, — прошептала я. — Мне страшно. Что всё это исчезнет. Что ты… исчезнешь. Как все. — А я не исчезну, Нимфа, — просто сказал он. — Я не из тех, кто исчезает. Я из тех, кто остаётся. Он наклонился ко мне. Его дыхание скользнуло по моей коже, а потом губы коснулись моей шеи. Не с напором — с осторожностью. Словно спрашивали разрешения. Я не оттолкнула его. Только закрыла глаза. — Не зови меня больше нимфой, — прошептала я. — Почему? Мне нравится. Тебе очень подходит — ты выглядишь так, будто сошла с чьей-то выдуманной легенды. Но дело не только в этом чертовски красивом цвете волос или в том, как твоя кожа ловит свет. Это в том, как ты молчишь, когда хочется кричать, как смотришь на мир — будто он тебе не подходит. Ты вся как вода: можешь обволакивать, можешь топить. И я уже не знаю, хочу ли плыть — или утонуть. Ты — моя нимфа, Одри. Неземная, опасная, и единственная, кто умеет держать меня силой — даже не прикасаясь. Я едва заметно втянула воздух. В груди защемило. Не от прикосновений — от его слов. Они звучали, как грех. Как признание, которое я боялась принять. Я хотела ответить. Сказать что-то — колкое, резкое, как всегда. Но язык застыл. Остались только глаза — влажные, блестящие. — Я не держу тебя. — Вот видишь. Даже не пытаешься — а я уже не могу оторваться. Он скользнул губами к моему плечу, потом к ключице. Рукой коснулся моей щеки. Его пальцы были тёплые. Мне показалось, что я таю, рассыпаюсь, растворяюсь в нём. Я, Одри — девочка, которая никому не доверяет. Сейчас открываю своё сердце. Его рука мягко легла на моё бедро. Не с жадностью — с желанием быть ближе. — Если скажешь «нет» — я остановлюсь, — прошептал он. Я посмотрела ему в глаза. Глубокие, полные той же тревоги, что горела во мне. Но и желания — настоящего, не только физического. — Мы оба знаем, что я не скажу, — ответила я. Я уже была с ним. Уже вся — до кончиков пальцев. Не телом. Доверием. Он поцеловал меня — медленно, с глубоким вдохом, будто впервые. И это был уже не просто поцелуй губами. Его руки обвили меня, и я забыла обо всём на свете. Его пальцы осторожно скользнули под край моей длинной юбки. Не торопились — изучали, как и всё, что он делал со мной. Бёдра среагировали быстрее разума — сначала чуть сжались, как автоматическая защита, потом расслабились. Будто тело всегда знало, чего хочет, просто молчало, пока я не позволю. Я задержала дыхание, когда он коснулся меня через нижнее бельё. Это было не просто прикосновение — это было что-то такое, от чего всё внутри меня вздрогнуло так сильно, что я подумала: ещё чуть-чуть — и я сломаюсь. Дрожь прошлась по позвоночнику и остановилась где-то там, где я становилась мягкой, горячей, жаждущей. Он провёл кончиком пальца по мне — медленно, методично, вверх и вниз, и всё, что мне оставалось — это вцепиться в сиденье, чтобы не рассыпаться. Я глухо выдохнула, откинулась затылком на подголовник. Его палец вошёл в меня осторожно, с той уверенностью, которая лишь казалась нежной. Я вздрогнула. Это было не в первый раз — но, чёрт, да, именно так — впервые. Какое-то безумное чувство потери контроля сорвалось из меня коротким стоном. Я пыталась сдержаться. Бесполезно. Он добавил ещё один палец — и всё во мне потянулось, раскрылось, распахнулось. Я захлёбывалась собственным дыханием — обжигающим, рваным. Сердце вырывалось из груди, не спрашивая разрешения. Он заполнял меня — не только движением, но и всем, чем был. Этим взглядом. Этой чёртовой обольстительной улыбкой, в которой я всегда тонула. Я снова сжала бёдра, но теперь — чтобы прижаться к нему ближе. Моё тело жило своей жизнью. Его имя висело на моих губах, полустон, полумольба. — Валерио… Мои пальцы вцепились ему в плечо, когда он начал двигаться глубже, сильнее. Я слышала себя — каждый звук, который издавало моё тело. Слышала его — низкое, хриплое дыхание, слова, которые едва различала. Я лишь кивала, не в силах что-то ответить, глотая воздух, который больше не насыщал. Всё было. Жарким. Вязким. Бесконечным. А потом — крик, где-то внутри меня, не сорвавшийся наружу, но разорвавший всё. Моё тело вздрогнуло, выгнулось, и я рухнула на него — вся из стонов, влажной кожи и чего-то ещё, чему не могла дать имени. Он утопил мой крик в поцелуе — глубоком, как ночь, и голодном, как тот, кто ждал слишком долго. Его губы ловили мои. Укус. Ещё один. И я раскрылась. Я ещё не до конца вернулась к себе. Всё во мне пульсировало, будто сердце перебралось куда-то глубже, вниз. Но пока я тяжело дышу, а его пальцы всё ещё тепло сжимают моё бедро — меня уже догоняет другое. То, что всегда догоняет. Обида на себя. За то, что позволила. За то, как сильно это понравилось. И стыд — ядовитая привычка с детства. Я тянусь к нему. Молча. Мои пальцы уже расстёгивают пуговицу на его штанах. Будто всё логично. Он дал — я тоже должна. А как иначе? — Одри, — его голос звучит иначе. Нежно, но твёрдо. Я не смотрю на него. Просто продолжаю. Сжатые губы — будто это просто техника. — Эй, — он берёт мои руки, осторожно, будто я из стекла. — Посмотри на меня. Я не хочу. Но смотрю. Его взгляд совсем не такой, какого я ожидала. Там нет голода. Там — забота. — Если ты делаешь это потому, что думаешь, что должна… — он делает паузу. — Тогда остановись. — Я просто… — мой голос треснул. — Ты сделал это для меня, а я… — Ты мне ничего не должна, — говорит Валерио. — Ни сейчас, ни потом, никогда. Я молчу. Мне стыдно, потому что он снова видит всё, что я не умею прятать. — Одри, — продолжает он мягко. — Я не хочу, чтобы ты прикасалась ко мне потому, что чувствуешь себя обязанной. Я хочу, чтобы ты этого хотела. Я отвожу взгляд, сжимаю пальцы. Всё во мне спорит с этим — и одновременно кричит, как сильно я хочу в это поверить. — Я не знаю, как это… — признаюсь тихо. — Просто… чувствовать что-то и не бояться, что должна отдать что-то взамен. Валерио снова берёт мою ладонь, прикладывает к своей груди. Его сердце бьётся ровно. — Ты уже отдаёшь. С каждым взглядом. С каждым прикосновением. С каждым твоим «останься». И я бы променял все твои руки на себе — на одно твоё искреннее желание быть рядом. Я молчу. Долго. В его кабине стало тесно от тишины, но Валерио её не боится. Он сидит спокойно, держит мою руку в своей, будто она для него что-то святое. А внутри меня всё ещё борются два голоса — один старый, знакомый, резкий, шепчет: «Ты обязана», а второй — новый. Его голос. Тёплый. Свободный. И я не знаю, смогу ли довериться ему полностью, но… Я уже сделала шаг. — Ты странный, — наконец говорю я хрипло. — Никто до тебя не стал бы меня останавливать. — Тогда они были бы идиотами, — отвечает он с лёгкой улыбкой, но глаза у него серьёзные. — Потому что не увидели бы главное. — Что именно? Он долго смотрит на меня, словно решает, стоит ли говорить. А потом тихо произносит: — Что твоё «да» должно звучать как свобода. А не как капитуляция. И я не выдерживаю. Хватаю его за футболку, притягиваю к себе и целую в губы. Не сдержанно, не осторожно. С отчаянием и дрожащим вопросом: «Ты выдержишь меня такую?» Он не отвечает словами. Просто принимает этот поцелуй, обнимает меня — как тот, кто уже знает ответ. И это «да». Я чувствую, как во мне что-то ломается — оболочка, привычка убегать, привычка наказывать себя. Я больше не думаю о том, что должна. Я просто хочу. Его. Это не страх, не расплата, не попытка свести счёты. Это — мой выбор. И в этот раз я тянусь к нему не потому, что должна, а потому, что впервые — хочу разрешить себе жить. Я отрываюсь от поцелуя и не сразу поднимаю взгляд. Его дыхание горячее — между нами всего несколько сантиметров, и кажется, ещё мгновение — и я снова растаю в нём. Его рука на моей щеке. Большая, тёплая. Не держит — просто касается. Я ловлю воздух. И делаю то, что для меня страшнее, чем быть обнажённой. Я поднимаю глаза. Смотрю прямо ему в глаза. — Я не хочу этого… — начинаю. Он тут же напрягается, но я сжимаю его ладонь. — …потому что думаю, что должна. Дело не в этом. Просто… Я замираю. Он не перебивает. Ждёт. — Просто я боюсь. Что ты уйдёшь, если я не буду такой, как нужно. И одновременно — боюсь, что останешься. Он улыбается. Медленно. Тепло. Серьёзно. — Я уже остался. Я едва заметно качаю головой, потом кладу ладонь ему на грудь. Чувствую, как бьётся его сердце — так близко, так уверенно. Он живой. Здесь. Для меня. — Тогда позволь мне… быть с тобой, — тихо говорю я. — Потому что я хочу. Его пальцы дрожат, когда он касается моего запястья. Его глаза моргают, будто он не верит, что я это сказала. А я наклоняюсь и целую его снова. Мягче. Спокойнее. С выбором, который делаю сама. Моя рука тянется к его ремню. Он хрипло выдыхает, будто сдерживает самого себя. Но не отстраняет меня. Его лоб касается моего. — Ты уверена? — шепчет. Я киваю. Почти незаметно. Но внутри — каждая клеточка меня уже кричит: да. Его взгляд тяжёлый, но не от сомнений. А от сдержанности. Он не хочет торопить меня, не хочет взять больше, чем я готова дать. Но я уже отдала — себя. В этом решении, в том, как тянусь к нему. Моя ладонь касается его живота — горячего, живого, упругого. Его тело замирает. Я вижу, как напрягаются мышцы, как он невольно слегка приоткрывает рот — беззвучный вдох. И это придаёт мне смелости. Его глаза темнеют, но не от желания доминировать — в них тонет восхищение. Словно я делаю нечто большее, чем просто прикасаюсь. Когда мои пальцы скользят ниже, я вижу, как он чуть отклоняется назад, давая мне доступ, но ни на миг не отводя взгляда. Молчит. Позволяет. Дышит прерывисто. Я опускаюсь под пояс — не потому, что должна. А потому, что хочу прикоснуться к нему, почувствовать его так, как он чувствовал меня. Моя ладонь неуверенно обхватывает его — и даже в этой неуверенности есть что-то трогательное. Он стонет — глухо, низко, с приглушённым вздохом. Его рука осторожно ложится на моё бедро, но не тянет, не направляет. Просто касание — как будто он боится потерять этот момент. — Одри… — его голос срывается. — Остановись, если не уверена. Я поднимаю глаза. Наши взгляды встречаются. И я просто качаю головой. — Я не хочу останавливаться, — говорю почти шёпотом. — Позволь мне тоже узнать, что это — прикасаться к тебе. Его зрачки расширяются, челюсть напрягается. Он будто глотает что-то горькое — или, наоборот, слишком сладкое, чтобы выдержать. Я двигаюсь медленно, осторожно, скользя пальцами, прислушиваясь к его дыханию. Оно неровное, прерывистое, временами замирает совсем, а потом срывается тяжёлым выдохом. Я изучаю его тело — не через опыт, а через внимание. Слежу, как он едва вздрагивает, когда я меняю давление. Как его брови сдвигаются, когда ритм становится глубже. Его рука всё ещё на моём бедре — тёплая, раскрытая, спокойная. Он не сжимает. Он просто здесь, позволяет мне быть рядом. И в этом — вся наша близость. Его лоб прижимается к моему, он тяжело дышит. — Я долго не выдержу... — срывается с его губ. Я не отвечаю. Просто продолжаю. Меня ведёт интуиция — не опыт, не умение, а желание коснуться так, чтобы он знал: он для меня важен. Он — желанный. Когда он вздрагивает, я чувствую, как напряжение проходит сквозь всё его тело. Его пальцы сильнее сжимают моё бедро, он срывается в тихий стон и замирает, уткнувшись лбом в моё плечо. Его дыхание горячее, кожа влажная. Он задерживает вдох — на миг, а потом медленно выдыхает, будто освобождается от чего-то очень глубокого. Я просто держу его. Его голос — хриплый, низкий: — Я не знаю, как... пережить тебя. Я ничего не говорю. Просто закрываю глаза. Потому что именно в этом молчании — самое громкое «я тоже». Он долго смотрит на меня. Словно хочет что-то сказать — и в то же время боится разрушить то, что между нами только-только начало дышать. А потом внезапно наклоняется вперёд и откидывается на своё сиденье. Его рука остаётся на мне — пальцы касаются моей обнажённой ноги, рисуя какие-то невидимые круги, не с вожделением, а скорее, чтобы убедиться, что я действительно рядом. — Тебе не холодно? — вдруг спрашивает он. Я вздрагиваю. Будто только сейчас замечаю, как кожу покрыли сиротливые мурашки. Валерио уже снимает куртку и накидывает её мне на плечи. Ткань тёплая, пахнет им — его одеколоном, его сигаретами, его ночью. — Я не из сахара, — тихо говорю я, но пальцами сжимаю край куртки. — Мне всё равно. Я знаю, какая ты, — качает он головой, и голос его становится ещё мягче. — Ты можешь быть хрупкой и сильной одновременно. Это не исключает друг друга. Я молчу. Просто втягиваюсь в себя — будто в одеяло, в пространство между нами, которое сейчас не хочется заполнять словами. Нам хорошо в тишине. Даже молчание с ним не давит — оно греет. За окном — город. В огнях, но приглушённый, как на дне воды. А мы — в машине, будто в ракушке, где весь мир чуть дальше, чем обычно. Его рука на мне больше не двигается. Просто лежит. Словно оберегает. — Ты думала, что я уйду, — говорит он почти беззвучно. — А я уже не представляю, куда мне идти, если не с тобой. Я наклоняюсь и тихо касаюсь его губами. Не ради поцелуя. Ради благодарности. Ради того, чтобы он почувствовал — я всё слышу. Даже то, чего он не сказал. И ещё несколько минут мы просто сидим так. Ночь между нами — не как пропасть. Как укрытие.