Запрещенное желание

ВАЛЕРО

Дом пахнет кофе, теплом и покоем. Но всё это — как в стеклянном шаре. Красиво. И хрупко. Особенно после ночи, что до сих пор пульсирует во мне её дыханием. Я спускаюсь на кухню как раз вовремя, чтобы увидеть, как мама накладывает кашу в тарелку Николо, а Марселла поправляет прядь с его лба. Малыш хнычет — не хочет завтракать, хочет играть. А мама спокойно уговаривает — мягко, но так, что спорить не осмелишься. — О, наш сонный волк, — улыбается Марселла, заметив меня. — Привет, Вал. — Привет. — Я наклоняюсь и взъерошиваю Николо волосы, он бурчит что-то вроде: «Не трогай, я ем», но украдкой улыбается. — Садись, — говорит мама. — Я сделала тебе кофе, как ты любишь. Я сажусь. Беру чашку. Не пью — просто вдыхаю аромат. Они говорят о чём-то повседневном — о новой частной школе, в которую Марселла собирается отдать малыша, о Мэддоксе, который увяз в делах. Но я слышу это словно сквозь вату. Потому что мой разум — не здесь. Он всё ещё с Одри, там, где она держала меня за руку так, будто я — не угроза, а что-то своё. Я почти не замечаю, как заходит отец. Тихо. Его присутствие не требует звука. Просто воздух меняется. — Доброе утро, — говорит он, кивая. Взгляд на мгновение задерживается на мне. — Привет, пап, — отвечаю. Он садится рядом с мамой. Берёт из её рук свою чашку — без лишних слов. Кажется, они всегда понимают друг друга без слов. — Как прошла ночь? — спрашивает он. Просто, буднично. Я делаю глоток кофе. Не отвечаю сразу. — Спокойно. — Хорошо. Ты много работаешь. Но не забывай — отдых тоже важен. — Я помню. Е го глаза задерживаются на моём лице чуть дольше. Будто он что-то читает во мне. Но не спрашивает. Он никогда не спрашивает раньше времени. Мама кладёт руку ему на запястье — лёгкое касание. Но я замечаю. Это всегда знак. Она чувствует напряжение. Во мне. В нём. В воздухе. Я отвожу взгляд. Потому что знаю: если бы они узнали… мама, возможно, искала бы во мне человеческое. И понимание. А отец? Нет. Он аналитик. Капо. Он не повысит голос. Не скажет ничего резкого. Просто… сделает то, что нужно. Возможно, не со мной. Я не боюсь за себя. Я боюсь за неё. Ей некуда бежать, если мой мир решит, что она — угроза. Я ставлю чашку. Мама задерживает меня ещё на минуту, протягивая тарелку с фруктами. — Возьми. Всё равно ничего не ешь, хочется хоть что-то в тебя вложить, — улыбается. — Хорошо, — беру, потому что знаю — отказ её обидит. Марселла уносит малыша во двор — там его ждёт надувной бассейн, мама уже налила воды, и он успел надеть маску для дайвинга, хотя ему ещё нет и четырёх. Я стою у двери, наблюдаю. Мама выходит рядом, со стаканом лимонада, лёгкая, спокойная. — Ты сегодня с нами? — спрашивает. — Угу. Планов нет. — Редкость. И приятная. Я улыбаюсь. Мама кладёт мне ладонь на плечо, сжимает еле заметно. — Ты какой-то молчаливый. Что-то не так? — Нет, — сразу. — Всё в порядке. Она не настаивает. Просто смотрит. Тем особенным взглядом, который видит сквозь броню. Я отворачиваюсь первым. Мама качает головой. Улыбается. — Поедешь с Марселлой и со мной в город? Хотим показать Николо новые книжки про динозавров. Он от них без ума. — Конечно. Я с вами. Мама довольная уходит обратно в дом. А я ещё немного стою на пороге, глядя, как малыш плюхается в лужу воды, плещется во все стороны и кричит: «Я акула! Я съем деда!» Я улыбаюсь. Тепло. По-настоящему. Потому что вот она — жизнь. Простые моменты. То, ради чего хочется сохранить всё как есть. То, чего у неё нет. И я думаю о её квартире. Тесной, пустой. О том, как она смотрит ночью в потолок, вцепившись в одеяло так, будто это всё, что у неё есть. И я думаю, как мой мир может разрушить её. Даже если никто из моих не хочет этого. Даже если мой отец, узнав, просто молча посмотрит мне в глаза и скажет: «Ты должен был знать, чем всё закончится».

***

Шум мотора, проносящегося мимо, ударяет по телу, как волна. Асфальт блестит под солнцем, и я вдыхаю полной грудью — запах металла, пыли и масла. Жизнь. Такая, как я люблю. Флавио, вбежав в комбинезоне, хлопает меня по плечу: — Наконец-то ты здесь. А то уже подумал, ты завис в романтической коме. Я лишь фыркаю. — Где Иза? — В машине. Пока что. Уговариваю её, что она не умрет от жары, если выйдет. Я подхожу к машине. Дверь приоткрыта, Изабелла сидит на пассажирском сиденье, телефон на коленях, палец бесшумно скользит по экрану. Солнце рисует на её щеках тёплые пятна, а тень длинных ресниц ложится на лицо, как вуаль. — Иза, — мягко говорю я. — Пойдём. Тут немного шумно, немного дурацко, немного красиво. Тебе ведь раньше нравилось. Она медленно поднимает взгляд, будто только что вынырнула из-под воды. — Вы же знаете, я больше не фанатка мототреков. — Мы тоже. Мы фанаты тебя. Хотим видеть тебя. А не тень. Она колеблется ещё мгновение. Потом убирает телефон в карман и выходит. Движения медленные, сдержанные, но всё же — она идёт за мной. На трибуне Флавио уже сидит с бутылкой колы в зубах, повернувшись к трассе, но краем глаза хитро следит за нами. Мы садимся. Я бросаю короткий взгляд на Изабеллу. Она вглядывается в трассу, но не видит её. Её пальцы снова тянутся к карману. Телефон. Я не вмешиваюсь. Но когда экран загорается, я невольно вижу имя. Ale.Falc Я замираю на полсекунды. Ale — Алессио. Falc — Фальконе. Сердце меняет ритм. Только не он. Только не эта игра. Я откидываюсь назад. Молча. Не выдавая ничего. — Ты всё ещё думаешь о Фальконе? — тихо спрашиваю. — Я думаю о многом, — отвечает она сухо, но спокойно. — И не всё из этого касается тебя, Валерио. Это сказано не обидно, а как факт. Холодно, но не жестоко. Я киваю. — Я не лезу, Иза. Она поднимает на меня глаза. На мгновение. — И не лезь, — говорит тихо. Я улыбаюсь, но в этой улыбке — спрятанная забота. И я не полезу. Потому что знаю, каково это — жить с тайной, которой нельзя довериться. Никому. Даже своим. Но где-то глубоко в груди что-то шевелится. Неприятное. Потому что я знаю, на что способны Фальконе. Я видел их дела. И если Иза играет с Алессио — это не просто «переписка с парнем». Это — игра с огнём. И хоть я молчу — я уже на её стороне. Если что-то случится — я вытащу её. Потому что мы — Витьелло. А своих мы не сдаём. Флавио что-то комментирует о повороте, о том, как один из гонщиков «срезает угол, как мой папа — тосты», но я слышу только собственное дыхание.

***

Дверь магазина звенит, когда мы входим. Т ихий звук, будто не наше настоящее, с кровью под костяшками, а маленький европейский городок, где люди пьют чёрный кофе и читают стихи, пока за окном дождь. Изабелла сразу идёт в левый угол — туда, где прячутся её любимые разделы: всё, где кто-то страдает, молчит или ведёт внутренний монолог на сто страниц. Её походка медленная, но уверенная. Руки в карманах, плечи опущены. Мир вокруг — лишний. — Сколько даёшь ей времени, прежде чем она забудет, что мы существуем? — спрашивает Флавио, склонившись ко мне и скользя взглядом по детским книжкам. Он, конечно, делает вид, что равнодушен, но я знаю — он тоже за неё переживает. Просто по-своему. — Если считать, что мы уже не существуем в её мире с того момента, как она переступила порог, — я делаю паузу, — думаю, ещё минут двадцать она будет держать фасад. Флавио смеётся. Такой смех — с уголком боли внутри. Я отхожу немного назад, прижимаюсь к полке с историческими мемуарами и достаю телефон. Руки сами. Одри. Я: «Забрать тебя после работы?» Одри: «Не надо. Я останусь дома. Всё в порядке.» Читаю её сообщение дважды. Медленно. Если бы не знал её — подумал бы: обычный ответ. Но я знаю. «Всё в порядке» от неё — как «у нас всё хорошо» перед разрывом. «Останусь дома» — значит, хочет побыть одна. Без меня. Я не давлю. Я не из тех, кто требует объяснений. Не лезу в её пространство. Но пальцы почему-то замирают на экране. Хочется написать ещё одно слово. Хоть какое-нибудь. Но я гашу телефон и засовываю в карман. Пусть будет так. — Вал, — слышу голос Изабеллы. Она стоит с книжкой в руках. — Если ты с нами, хотя бы имитируй присутствие. Иначе я куплю тебе «Дневник тревожного подростка». С раскрасками. — Если там есть раздел «Как говорить о чувствах и не сломаться», то бери два, — отвечаю. Она бросает в меня книжку. Попадает в грудь. Флавио аплодирует. — А теперь у нас шоу. Иза бьёт Валерио книгами. Кто следующий? — Ты. Если ты не перестанешь думать вслух… — отвечает Иза, но уголки её губ чуть дёргаются. Это не совсем улыбка. Но в ней есть тепло. Я подхожу ближе. — Что взяла? — Пьесу. Английскую. Девятнадцатый век. — То есть все будут умирать от холеры, врать о наследстве и красть друг у друга возлюбленных? — Именно. — Романтично, — киваю я. — Идеальный вечер для нашей семьи. Флавио берёт себе графический роман. — А я выберу что-то с драконами и любовью. Баланс должен быть. Изабелла идёт к кассе, а мы с Флавио ещё задерживаемся. На секунду я снова достаю телефон — просто проверить, не ответила ли она ещё. Нет. Пусто. Я не привык чувствовать себя… лишним. И не люблю, когда кто-то закрывается от меня. Кто-то… как Одри. — Вал, — снова Иза. На этот раз тихо. — Ты какой-то задумчивый. — Просто думаю, кому ты так активно пишешь в последнее время, — говорю, не глядя. — Ты стала ещё молчаливее, чем обычно. Даже для тебя. — Я молчаливая по умолчанию, — отвечает она с той же бесстрастной прямотой, которая всегда была её бронёй. — Знаю. Но ты ещё и слишком увлечена телефоном. Она молчит. И это молчание уже не спокойное. Оно — плотное, напряжённое. Я мог бы сказать больше. Но я сам не хотел бы, чтобы кто-то копался в моих тайнах. В моих… в Одри. Мы снова смеёмся, даже шутим. И мне уже кажется, что вечер закончится так. Спокойно. Но тогда телефон вибрирует. Одри: «Можем увидеться сегодня? Мне нужно.» Я читаю это трижды. Будто от этого смысл станет яснее, легче, менее тревожным. Но не становится. Это не то же самое “давай встретимся”, которое она говорила раньше — с осторожной улыбкой, с тенью сомнения. Это — коротко. Сухо. Без завуалирований. “Мне нужно.” Не хочу. Не могу. Но нужно. Что-то внутри меня будто рвётся. Я выхожу из магазина, не попрощавшись. Флавио что-то кричит мне вслед, но я даже не слышу слов — только голос. На улице пахнет пылью, вечерним теплом и бензином. Мотор заводится с первого раза — будто и он понимает, что медлить нельзя. Улицы мелькают мимо, фонари проносятся, в глазах — только дорога. Я не знаю, что увижу, когда приеду. Не знаю, что она скажет. Но точно знаю: что-то случилось. И ей плохо. А значит — я должен быть рядом. Даже если она не впустит. Даже если скажет молча: уходи. Я не уйду. Я — мчусь. И чем ближе, тем сильнее сжимает грудь. Сердце грохочет глухо, тяжело. Сильнее, чем я себе позволяю. Быстрее, чем обычно.

ОДРИ

Когда Валерио затормозил у моего дома, я уже дремала, прислонившись к окну. Мягкое гудение мотора, огни ночи, его дыхание рядом — всё это наводило на такой покой, что мне на миг показалось, будто у меня действительно есть дом. Дом — не как квартира, а как… чувство. — Приехали, — тихо сказал он. Я обернулась. Его глаза — те же, что часто смеются, а ещё чаще — молчат и скрывают. — Спасибо, — прошептала я. Он не ответил сразу. Только наклонился ближе. Его пальцы коснулись моей щеки, а губы — моих. Нежно. Со вкусом разлуки, хоть мы только прощались. Его рука обвила мою шею, но не сильно — просто чтобы я почувствовала, что меня держат. Потом — вдох, ещё один мягкий поцелуй и шаг назад. — Если что — просто напиши, — прошептал он. — В любое время. Я кивнула. Вышла. Дверца захлопнулась за мной, и сразу — пустота. Он ещё стоял несколько секунд, а потом фары исчезли вдали. Я поднялась по лестнице, открыла дверь и вошла в квартиру. Свет на кухне уже горел. Это сразу насторожило: Триша обычно уходила на работу ещё до заката. Ночь — её территория. Днём она спит, вечером — живёт. Когда я прошла дальше, она сидела за столом. В домашней одежде, с небрежно завязанными волосами и чашкой чая в руках. В воздухе витал запах лавандового мыла и табака. — О, привет, — бросила она, не оборачиваясь. — Как день? — Нормально… — я сделала паузу. — А ты почему дома? — Отбой. Один из «любимчиков» снова напился. Никто не захотел танцевать под его блевотину. Она хмыкнула, потянулась за сигаретой и щёлкнула зажигалкой. Я осторожно села напротив. — Тот блондин, что подвозил тебя… — начала она, не глядя. — Валерио. Пауза. Только звук, как она втянула дым. — С ним… будь осторожна, Одри. В её голосе появилось что-то новое. Не ирония, не недоверие — страх. Настоящий, тихий, будто спрятанный под кожей. Я наклонилась ближе. — Что ты имеешь в виду? — Просто… — выдохнула она. — От таких, как он, нужно держаться подальше. — Ты его знаешь? — Я знаю… тип. И знаю, кто бывает в нашем клубе. И кто не платит. У меня что-то перевернулось в животе. — Клуб… — Одри, — резко перебила она. — Я не могу. Правда. Не лезь туда, ладно? Я… я ничего не знаю. И знать не хочу. Просто пообещай мне, что будешь думать головой. Её голос треснул в воздухе. Как что-то, что вот-вот сломается. Я кивнула. Молча встала и ушла в свою комнату. Зашла, закрыла дверь на замок. Сбросила куртку. Потом юбку. Потом топ. Выключила свет. Упала лицом в подушку. Но сон не пришёл. В голове крутился его голос. Его улыбка. Его поцелуй. Его спокойствие.

***

Свет полз через жалюзи тонкими серебристыми полосками.Он касался моих век, молча заставляя проснуться. Я повернулась на бок. Подушка всё ещё пахла мятой и валерианой — успокаивающим чаем, который так и не помог. Всю ночь сны смешивались с реальностью. Лицо Валерио — то нежное, то холодное. Во сне я шла за ним, а он исчезал в тени. А потом — темнота. Всегда темнота. И голос Триши, снова и снова, как мантра: «Будь осторожна. От таких, как он, нужно держаться подальше.» Я потянулась к телефону. Сообщение от Валерио: «Забрать тебя после работы?» Я застыла. Ещё вчера мне просто хотелось обнять его, спрятаться в его мире. А сегодня — будто всё вокруг стало острым, колючим. Я не ответила сразу. Просто лежала, слушая, как Триша снова гремит посудой на кухне — уже третий раз за месяц она просыпается дома. Раньше она всегда возвращалась под утро, с уставшими ногами и горьким запахом алкоголя в волосах. Теперь — что-то изменилось. Во мне. В нём. Я снова посмотрела на сообщение. Потом написала: «Не надо. Я останусь дома. Всё в порядке.» Три точки на экране — он печатает. Я выключила интернет. Не могла читать. Не сейчас. Села на кровать. Спрятала лицо в ладонях. Я не была дурой. Не верила в сказки. Но Валерио был… другим. Он давал ощущение, что всё под контролем. Что я не одна. Но как часто это ощущение — просто красиво упакованная иллюзия? Пропажа Колина.Татуировка с клятвой.Кобура, которую я видела в доме Флавио. Уверенность, с которой Валерио входил в любое пространство, будто оно принадлежит ему. И теперь — взгляд Триши, полный страха. Эти кусочки раньше никогда не складывались вместе. Но теперь пазл начал обретать форму. Я открыла ноутбук. Сначала — банальные поиски: имя, фамилия. Ничего опасного. Семья Витьелло. Ресторанный бизнес. Старший брат — наследник. Пара фото с благотворительных мероприятий. И всё. Идеально чисто. Как стерильно вымытые руки перед операцией. Я сжала челюсть. Сменила запрос. Начала гуглить фразы с татуировки. Час. Второй. Я пролистываю старые новости, форумы, архивы. Открываю фотографии, где вижу похожие символы — на шеях, на груди, на пальцах людей, о которых пишут: «подозревается в связях с организованными группировками», «расследование не доказало вину, но…» Там, в глубинах форумов, полузакрытых блогов и архивных новостей — начинают всплывать упоминания. Не прямо, но по образу: символ, похожий на татуировку Валерио. Ссылки на мафиозные кланы, их традиции. Клятва. Братство. Кровь, которую проливали вместе. Я закрываю ноутбук. Хочется вдохнуть глубже, но будто что-то давит на грудь. Слёзы появляются сами. Без всхлипов. Просто текут. Тихо. Как предательство. Я не хочу, чтобы это оказалось правдой. Не хочу. Я хочу, чтобы это была моя паранойя. Чтобы говорила моя недоверчивость. Моя сломанная часть, которая всегда ждёт удара. Я не хочу верить, что Валерио — это опасность. Потому что я влюбляюсь в него. Потому что я уже… уже не вижу себя без него. И именно поэтому мне нужно знать. Правду. Даже если она сломает меня. Я беру телефон. Пишу: «Можем увидеться сегодня? Мне нужно». Отправила. И положила телефон под подушку. Мне страшно. Но молчание — страшнее. Я сижу на кровати. Обнимаю себя руками. Я — это бесконечная борьба между тем, что подсказывает разум, и тем, что шепчет сердце. И я больше не могу тонуть в догадках.

***

Я стояла у дверей своего подъезда, будто что-то удерживало меня.Будто порог между домом и улицей стал точкой невозврата. Он уже ждал в машине. Его силуэт в полутьме. Музыка играла тихо, почти неслышно. Свет фар мягко заливал асфальт жёлтым светом. Я сжала в руке ремешок шопера. Внутри, между кошельком и ключами, лежал маленький баллончик с перцовым газом. Я не брала его специально. Просто… положила интуитивно. Просто — для спокойствия. Просто… потому что больше ничему не доверяла. Он улыбнулся, когда я открыла дверцу и села рядом. Эта улыбка… такая знакомая. Тёплая. Та, что заставляла всё вокруг становиться хоть чуть-чуть спокойнее. Валерио не заговорил сразу. Просто вёл машину, смотрел вперёд, пальцами нервно постукивал по рулю. Мы не слушали музыку. И не разговаривали. Его профиль казался спокойным, но я видела, как напряжена челюсть, как двигаются мышцы под кожей. Это было не спокойствие — это было затишье перед бурей. Мы остановились у какого-то старого склада с выцветшими граффити. Я огляделась — пусто. Безлюдно. — Что случилось? — спросил он. Я ничего не ответила. Просто наклонилась и поцеловала его. Горячо. Резко. Как в последний раз. Как в отчаянии. Он не ответил сразу. Его руки коснулись моих плеч. Мягко. Но внутри меня всё клокотало. Я целовала его так, будто надеялась излечить себя от сомнений. Будто могла найти правду в его дыхании. Будто любовь — это всё, чего достаточно. А потом я отстранилась. И тихо, ровным тоном сказала: — Я больше всего на свете ненавижу ложь. И лжецов. Он будто задержал дыхание. — Одри… — Кто ты? Его улыбка исчезла. Его пальцы отпустили руль. Глаза — застыли. И я увидела в них то, чего не хотела видеть. Страх. Понимание. Боль. И… раскаяние? — Одри… — его голос был хриплым. — О чём ты? — Не притворяйся, — перебила я. — Я не идиотка, Валерио. Моя ладонь дрожала. Я схватила себя за локоть, сжимая руку, чтобы не расплакаться. — Ты думаешь, я не вижу? Не слышу? Он молчал. Я чувствовала, как всё его тело напряглось. Но он не перебивал. — Ты живёшь так, будто город твой. Люди… отводят взгляды. В доме твоего брата — кобура. Твоё тату. Колин — исчез. Просто исчез. А Триша… Триша боится даже произносить твоё имя. Его лицо — спокойное. Слишком спокойное. Но челюсть сжата. Глаза — тёмные. — Кто ты, Валерио? — прошептала я. — Скажи мне правду. Хоть раз в жизни. Просто правду. — Я никогда не хотел… — он запнулся. — Я никогда не планировал, чтобы ты была… втянута в это. — В это? — Моя семья… не занимается ресторанным бизнесом, — сказал он медленно. — Мы — часть мафиозной семьи. А я… я вырос в этом. Моя жизнь… связана с вещами, о которых ты не хочешь знать. — Вещами? — я рассмеялась. Глухо. — Так ты называешь убийства, угрозы, контроль? Он не ответил. Просто смотрел на меня. И я знала — он не будет отрицать. Я искала хоть что-то — хоть намёк на то, что я ошибаюсь. Но… всё складывалось. Меня трясло. Будто всё внутри сжалось. Кислород исчез. Лёгкие горели. Мир перевернулся. Я словно потеряла равновесие. Всё сдвинулось. Я сидела в машине с тем, кого… кого люблю. И этот кто-то… убивает людей? — Ты… — я сглотнула воздух. — Ты убивал? Он не ответил. И это молчание было хуже любых слов. — Ты убивал? — повторила я. Голос сорвался. — Валерио! — Да, — прошептал он. — Это… необходимо. — Необходимо? — я рассмеялась. Громко. Истерично. — Это что, работа такая? Как вызвать такси? Меня трясло. Я закрыла рот рукой, пытаясь сдержать крик. В голове билось: убийца, убийца, убийца. И одновременно: Валерио. Мой Валерио. Тот, кто касался моего лица так нежно. Тот, кто смотрел на меня, будто я — всё, что у него есть. Я отпрянула. Осталась сидеть, будто приросла к месту. Пальцы дрожали. Я вцепилась в дверную ручку, но не вышла. Не сразу. — Ты шутишь… — прошептала я. — Нет… Нет, ты… Я думала, ты — тот, кто меня не сломает. Ты… ты держал меня, когда я тонула. Я доверилась тебе, Валерио. Я… Дыхание стало рваным. Всё плыло перед глазами. Паника накрыла с головой — жгучая, тяжёлая, как лавина. — Я не хотел, чтобы ты узнала вот так, — тихо сказал он. — А как? — я посмотрела на него с ненавистью. — Хотел, чтобы я продолжала целовать тебя, пока у тебя руки в крови? — Я никогда не хотел втянуть тебя в это, — произнёс он. — Я хотел уберечь тебя от всего. Ты — единственное чистое в моей жизни. Единственное, что я не хотел запятнать. Я рассмеялась. Резко. Горько. Почти истерично. — Чистое? Я? А ты кто тогда? Рыцарь в крови? — Я убивал. Но никогда не трогал тех, кто этого не заслуживал. Я делал это, чтобы защитить тех, кого люблю. Чтобы моя семья была в безопасности. Чтобы... — Я не хочу это слышать! — закричала я. — Ты… Ты забрал у кого-то жизнь! Людей, Валерио! Людей! — Я знаю. — И ты всё это время сидел рядом, целовал меня, держал за руку, будто всё нормально?! Как ты мог?! — Потому что я люблю тебя, Одри, — сказал он. Эти слова… ударили сильнее, чем признание. Я замерла. Впервые за всё время — тишина. Полная. Она прорезала нас обоих. А потом я прошептала: — Я тоже… тебя люблю. И именно поэтому это… невыносимо. Я открыла дверь. Вышла. Ветер сразу обжёг лицо. Глаза щипало — то ли от слёз, то ли от холода. Руки дрожали. Из сумки торчал тот самый баллончик — холодная, бессмысленная попытка защититься в мире, где самая большая угроза — это тот, кто прикасался к твоему сердцу. Я услышала, как он вышел за мной, но не обернулась. — Одри… — Не сейчас, Валерио, — сказала я. И не узнала собственный голос. — Пожалуйста. Я ушла. В голове стучало одно: Я люблю убийцу. И не знаю, что с этим делать. Я шла. Мне было всё равно, куда ведут ноги. Асфальт под подошвами казался мягким, будто я проваливалась во что-то тёмное, густое. Не хватало воздуха. В груди давило — не болью, не физически, а чем-то хуже. Это было как падение с огромной высоты. Ты ещё не ударился о землю, но уже знаешь: выжить — будет больно. «Я не уйду, Одри», — его голос всплыл в сознании, глухой, обожжённый воспоминанием. — «И ты не избавишься от меня, как бы сильно ни пыталась». Тогда я верила. Каждому слову. Его упрямству, его взгляду, в котором был целый мир. Мой мир. Я верила, что он — тот, кто останется. Что он не станет ещё одним, кто предаст. А теперь? Он убийца. Я сказала это вслух, но улица поглотила мои слова. Фонари размазались в глазах, как звёзды, рухнувшие с неба. Казалось, всё вокруг гудит — машины, дыхание прохожих, даже моё сердце. «Если хоть кто-то скажет, что это глупость… ты скажешь им, что у тебя есть защитник, который выбивает глупость из людей». Мне хотелось кричать. Хотелось ударить его. Хотелось вернуться и стереть себя из той машины, из того поцелуя, из каждого прикосновения, в котором я теряла себя. Но ещё больше — хотелось, чтобы всё это оказалось ложью. Может, это моя травма. Может, я — просто сломанный ребёнок, не способный поверить, когда её любят. Но нет. Я видела. Я слышала. И это не выдумка. Это он. Это правда. «Ты — единственная, кого я привёл сюда. Единственная, ради которой я откладываю встречи, дела, чёртовы планы. Ты — та, из-за которой я сижу по ночам, листая дурацкие сообщения. Жду, когда ты выйдешь с работы, просто чтобы увидеть тебя. Я… я даже не знаю, когда это началось. Но я по уши в этом». Я сжимала шоппер так сильно, что ногти врезались в кожу. Неужели и это — тоже ложь? Как он мог совмещать такую мягкость в словах с тем, кто он есть? Как можно целовать меня с такой нежностью — и потом… убивать? Как? Я остановилась. Голова дёрнулась на звук — где-то рядом затормозила машина. Я испугалась. Впервые за долгое время — по-настоящему. Потому что теперь я знала, на что способен человек , что целовал меня, словно обещание. «Если ты останешься, — прошептал он тогда, проводя пальцами по моей щеке, — я сделаю всё, чтобы ты никогда не пожалела». Я осталась. И теперь жалею. Слёзы жгли глаза. Но я не позволяла им падать. Не здесь. Не сейчас. Я ещё не знала, куда иду. Что буду делать. Но знала одно: эта правда больше меня не отпустит. И я — не смогу отпустить её. Даже если он заплачет передо мной. Даже если снова скажет, что любит. Город шумел, светился неоном, как всегда, равнодушный к моей боли. Машины проносились мимо, кто-то смеялся в кофейне на углу, пара держалась за руки у светофора, а я... я была пуста. Наверное, вот так выглядит тишина после взрыва.Когда всё ещё стоит — но внутри только руины. Я не знала, куда иду. Только — подальше. От него. От себя рядом с ним. В голове — каша. Но его слова, почему-то, звучали отчётливо, без малейшего шума: «Я не уйду, Одри…» Ты уже ушёл, Валерио. В тот самый миг, когда признался. Я тебя не узнаю. Ты — тот, кто подвозил меня с работы. Тот, кто ждал под дождём. Тот, с кем я сидела на крыше , пряча улыбку в твоэй кофте. Ты — тот, чей голос я слышала в голове по ночам, когда боялась заснуть. А теперь ты — убийца. Вот так просто. Будто кто-то вырвал крылья из моей спины, и я даже не заметила, когда упала.Мне хотелось вывернуться наизнанку. Залезть под кожу. Очиститься от тебя. Но я не могла. Потому что люблю. Я. Чёрт побери. Люблю. И мне хотелось кричать. На тебя. На себя. На этот мир, который снова доказал, что я ошиблась, когда поверила. «Ты — единственная, ради кого я откладываю дела, чёртовы планы…» Как ты мог? Как ты мог говорить это с болью в голосе… и при этом жить двойной жизнью? Я представляла твои руки. Представляла, как они обнимают. А теперь думаю — сколько на них крови. Мне казалось, я задыхаюсь. Это был не плач. Это была глухая, тихая истерика где-то внутри, такая тихая, что её не было слышно снаружи. Но она рвала меня на куски. Я остановилась у дома, которого совсем не знала. Прислонилась к холодному кирпичу. Сползла по нему вниз. И только тогда позволила себе. Слёзы. Первые — горячие, как ожог. Потом — тихие. Солёные. Я разваливалась. На дне самой себя. «Я ведь просто хотела… чтобы это было правдой…» — прошептала я, пряча лицо в ладонях. Чтобы он был просто парнем. Просто Валерио. Не именем из чужого кошмара. Не именем, от которого умирают. Я любила вкус его поцелуев. Любила, как он молчал, когда всё болело. Любила те мгновения, когда мы просто сидели рядом и молчали — потому что этого было достаточно. «Если ты останешься…» …А я осталась. Как дура. Я вспоминала наши разговоры, обрывки его голоса — и от этого становилось только больнее. Потому что правда уже не оставляла места для фантазий. Ночь окутывала меня, и впервые мне казалось, что она сильнее меня. Я — сломаная девочка. А он — тот, чья тьма могла уничтожить не только меня. «Ты от меня не избавишься»… А я должна. Потому что как жить с любовью, которая пахнет смертью?