Запрещенное желание

ОДРИ

Мне снилось, что я снова в том старом приюте. Холодном, сером, где окна никогда не открывались полностью — их заклинило давным-давно. Я сидела на кровати с ржавыми ножками и обнимала себя за плечи — так, как держала себя тогда, когда плакала по ночам беззвучно, потому что за слёзы наказывали. Я не помнила, сколько мне лет в том сне. Но снова была маленькой. Беззащитной. Напуганной. И тут — темнота. Та, что наступала после выключенного света. Та, где тени на стенах превращались в чудовищ. И я снова боялась. Не за себя — за себя я уже научилась не бояться. Я боялась, что никто не придёт. Что опять останусь одна. Что снова придётся учиться молчать. Снова — ждать, когда это закончится. А потом… среди теней — он. Валерио. Но что-то не так. Его лицо будто знакомое, и одновременно чужое. Глаза — те же, которые я помнила, но в них не было тепла. Только нечто тёмное. Что-то такое, от чего сжимается сердце. Он стоял у двери. Молча. Не звал меня. Не приближался. — Ты знала, — прошептал он. Его голос звучал отовсюду и ниоткуда. — Ты просто не хотела видеть. Я хотела отступить назад, но за спиной уже не было стены. Была пустота. — Я не исчезну, Одри, — он сделал шаг. За один шаг — погас весь свет. — Ты можешь бояться. Можешь убегать. Но ты не вытащишь меня из себя. Потому что я уже там. Внутри. И вдруг я вспомнила. Вспомнила ,как одна воспитательница тащила меня за руку. Кричала, когда я разбила чашку. Я не кричала в ответ. Вспомнила, как смотрела. Как кто-то из детей сломал куклу — мою единственную. И я не плакала. Просто спала с её телом без головы. Как однажды я сидела под кроватью и шептала себе: «Ты сильная. Ты справишься. Не привязывайся. Никогда не привязывайся.» Но я привязалась. К нему. К тем его объятиям. К голосу, который говорил, что я не одна. К рукам, которыми он прикасался — будто боялся сломать. И теперь он — среди моих кошмаров. Теперь он — в моей голове. — Я не накажу тебя, если ты уйдёшь, — сказал он в темноте. — Но я всё равно останусь. — Почему? — прошептала я. И тогда он улыбнулся. Больно. Слегка виновато. — Потому что я люблю тебя, Одри. А любовь, которая приходит во тьме, — не уходит с рассветом. И я проснулась. Со слезами на подушке. С дрожью в руках. С ощущением, будто я всё ещё под кроватью. Что всё ещё прячусь. И что он, чёрт побери, действительно уже внутри меня. Даже если я больше никогда его не увижу. Проснулась резко, словно кто-то дёрнул за нитку сна. Сердце колотилось, как после бега. В груди жгло, горло болело от того, что я так и не закричала. Казалось, ночь даже не закончилась — просто сменила кожу на серое утро. В окно лился холодный свет. И хоть всё уже было по-другому, внутри ночь ещё не закончилась. Я долго лежала, с закрытыми глазами пытаясь нащупать дыхание. В голове — тишина после взрыва. Та самая, когда уже ничего не спасти. И только в этой тишине, почти на ощупь, жила память. Он. Его голос. Его ладони, дрожащие у моего лица. Привкус сна не отпускал — липкий, затягивающий, тяжёлый. Будто я снова утонула в собственном теле, и оно помнило его сильнее, чем я хотела. Помнило, как он прикасался. Как молчал, глядя прямо в душу. Как обнимал так, что казалось — ничего плохого в мире больше не случится. Я поднялась с кровати, прижимая ладонь к груди. В квартире было ледяно. Настолько, что воздух кусался. Я стояла босиком на деревянном полу и вздрагивала каждый раз, когда холод пробирался под кожу. И тогда я её увидела — ту самую кофту. Его. Я не думала, просто потянулась и накинула её на плечи. Как защиту. Как оболочку. Как единственное, что осталось. Мягкая, тёплая, чуть великовата. Рукава спадали почти до пальцев. Ткань коснулась щеки, и я застыла. Запах. Я вдохнула машинально, и грудь снова сжало. Это был он. Его запах — не парфюм, не мыло, а что-то глубже. То, что не продаётся. То, что тело запоминает. Все воспоминания — ночные разговоры, прикосновения, взгляды, останавливающие время — всё смешалось в один узел, разрывающий меня изнутри. Я вышла на кухню. Машинально включила чайник. Нажала кнопку кофемашины. Движения, которые всегда спасали. Обычные. Простые. Свои. Но сейчас — будто чужие. Они больше не принадлежали мне. Я пыталась сделать вид, что всё как всегда. Что я просто проснулась, что начался день, что будет кофе, может — тост. Может — что-то сладкое. Но в голове была пустота. Вкус ночного кошмара ещё не исчез. Он впитался в тело. В кожу. В запах его кофты. Я села на табурет у окна, обняв себя рукавами. Руки не слушались. Ладони мелко дрожали. Будто я всё ещё была там — во сне, где он сливался с моими страхами. Где его голос звучал из темноты, как предупреждение. Как угроза. Как что-то такое, от чего невозможно спастись. Я сделала глоток кофе. Он был горячим, и на мгновение это приятно обжигало. Но вкус… горький. Резкий. Не такой, как обычно. Я поставила чашку. Не смогла. Я больше не знала, как жить в собственном теле. Даже воздух в этой квартире — будто застывший. Казалось, если вдохну слишком глубоко — заплачу. Если дотронусь до себя — всё сломается. Я сидела там, с его кофтой на плечах, и не могла объяснить себе, почему до сих пор её не сняла. Может, потому что она всё ещё пахнет им. А может — потому что я ещё не готова отпустить.

***

Прошёл день. И ещё один. Тишина не имела веса. Она просто была — вокруг, во мне, во всём. Я просыпалась с памятью о нём в теле — не мыслью, не именем, а на уровне мышц. Как боль в рёбрах после удара — уже не свежая, но всё ещё жгучая. Иногда мне казалось, что я до сих пор чувствую его дыхание. Прикосновение. Что если снова усну, он вернётся в сон — и снова скажет мне то же самое: «Ты знала, кто я». И я проснусь — ещё большей руиной. Телефон молчал. Но потом, кажется, на третий день, он написал. Одно предложение. Без обращения, без извинений. «Я буду рядом. Если захочешь — напиши.» Я перечитывала это сообщение часами. Пальцы скользили по экрану, как по чему-то запретному. Я хотела ответить. Не чтобы сказать что-то умное — просто: ты тут? Но я не написала. Потом были голосовые. Тихие. Короткие. Как дыхание в темноте. «Я не знаю, что сказать, Одри.» «Я не жду, что ты простишь.» «Просто знай — я здесь.» Последнее я не удалила. Не смогла. Просто выключила звук. Но слушала ночью. В полной тишине. Как молитву, в которую не веришь, но всё равно повторяешь. Потому что он до сих пор жив где-то внутри меня. А потом всё исчезло. Он замолчал. Не писал. Не звонил. Словно дал мне пространство. Но чем больше его становилось, тем сильнее я задыхалась. Я пыталась заняться чем-то обычным. Это выглядело жалко. Даже привычка мыть чашку сразу после чая — сломалась. Я просто оставила её в раковине. На весь день. Потому что не могла заставить себя встать. Было холодно. Я потянулась за пледом, но нащупала другое — тёмно-синюю кофту. Его. Я помнила, как он снял её, когда мы уезжали из Хэмптона. Я тогда отказывалась, но он просто набросил её мне на плечи и сказал: «Ты мёрзнешь.» Сейчас я надела её, потому что действительно замёрзла. Но внутри — будто обожглась. Потому что она пахла им. Этот запах был спокойным, чуть табачным, чуть — его. Мне показалось, что ткань теплее обычного. И я будто снова была в машине. Снова его прикосновение. Снова он — мой. Я не выдержала. Заплакала. Но не снаружи — тело оставалось каменным. Плакала я где-то глубже. Там, где уже ничего нельзя было выразить. Вечером я заставила себя выйти. Просто выбросить мусор. Просто подышать. На лестнице чувствовала себя привидением. Люди проходили мимо, кто-то говорил «добрый вечер», но я молчала. Я не здесь. Я не с ними. А когда проходила мимо витрины магазина — увидела своё отражение. В его кофте. И выглядела… как кто-то другой. Не та девушка, что когда-то улыбалась ему за чашкой кофе. А пленница. Его. Своих чувств. Этой истории. Я пошла дальше. Но в голове всё уже ломалось. Позже, ночью, я уснула на полу, обняв колени. И там, между забытьём и сном, всплыло кое-что другое. Не Валерио. Не голосовые. А приют. Я была маленькой. Мне было, кажется, десять. Я сидела на подоконнике и читала. И тогда Лаура — старшая — подошла и просто сбросила книгу на пол. — Что ты, дура, читаешь? Думаешь, умная? — её голос смеялся, но глаза — нет. Глаза жгли. Я молчала. Потому что каждое слово — это был шанс, что она ударит ещё раз. Потом она схватила меня за волосы. Я не закричала. Только потом, вечером, долго не могла уснуть. А рано утром снова открыла ту книгу. Не потому что хотела. А потому что только так чувствовала себя живой. Я снова была той девочкой. Снова молчала. Снова боялась. Снова хотела исчезнуть. Но не могла. Потому что всё, что у меня было — это страх. И сила, которая почему-то всегда приходила после. Теперь я снова там. В этом состоянии. Снова не знаю, что делать. Потому что я боюсь Валерио. Но ещё больше — боюсь больше никогда его не увидеть. На следующий день я проснулась от пустоты внутри. Не в том смысле, что болело меньше. А в том, что я уже даже не понимала, где именно болит. Всё слилось. В глазах, в груди, под кожей. В памяти, ускользающей в сны, где он был не опасностью, а домом. А потом — вырывалась из тела и оставляла меня одну. В этой квартире. В этой кофте. Я не ела. Не спала. Начальнице сказала, что заболела. Я слушала каждое его голосовое. Снова. И снова. Некоторые — на слух, некоторые — по памяти. В его молчании была любовь. Это было самое отвратительное и прекрасное одновременно. Потому что я знала — он не исчез. Он просто ждал. А я не могла сказать ему, чтобы не ждал. Потому что стоило только представить, что он действительно уйдёт — всё во мне сжималось. А потом я сделала глупость. Я написала. Не то, что хотела. Просто: «Мне приснился сон» Всё. Без подробностей. Без приветствия. Без смайлика. Он не ответил сразу. И я сидела, уставившись в эти три точки — которые то появлялись, то исчезали. Это было самое страшное ожидание в моей жизни. Потому что я не знала, что я сделала? Открыла дверь — или снова ударила? А потом пришло сообщение. Голосовое. Я не стала слушать сразу. Просто прижала телефон к груди. Закрыла глаза. Он здесь. Он ещё здесь. И мне стало так больно, что я едва не вырвала эту боль из себя. Я знала: если мы встретимся — я не смогу сказать всё. Не смогу ударить. Не смогу кричать. Потому что рядом с ним я — не только злая и разбитая, я ещё и нежная. Самое ненавистное во всём этом — то, что я люблю его. У меня нет на это права. Нет сил. Но я не могу не любить. Это — не выбор. Возможно, я ещё немного помолчу. Возможно, ещё немного поплачу в его кофте. Но внутри я уже не смогу защищаться, как раньше. Потому что я видела, что он не исчез. Что он говорил в пустоту. Что он ждёт. И я знаю: эта любовь — катастрофа. Но она — моя. Единственная, что до сих пор со мной. Как шрам, который не исчезает, потому что был слишком глубоким.

ВАЛЕРИО

Она написала. Просто три слова: «Мне приснился сон.» И с этого момента всё сдвинулось. Я читал это сообщение глазами. Вчитывался, как в пророчество. Сидел в машине, закуривал одну за другой, вглядывался в ночное шоссе, которое больше никуда не вело. Ни к ней. Ни к себе. В конце концов я записал ей голосовое. Дрожащим пальцем нажал на микрофон, будто это курок, который может сорваться в любую секунду. — Я не знаю, о чём ты думаешь сейчас. Но если тебе нужен я — я буду. Если тебе нужно молчание — я выдержу. Но ты всегда можешь мне написать. Всегда. Я… я рядом, Одри. И даже если мы уже не «мы», я всё равно не уйду. Я не исчезну. Не для тебя. Никогда. Я не ждал ответа. Не надеялся. Выключил звук уведомлений и поехал туда, где не нужно было чувствовать. Грязная работа? — Беру. Собрания с отцом и дядей Маттео, которые обычно вели старшие? — Я иду. Угрозы, пытки, кровь? — Дайте мне это. Я справлюсь. Во мне всё кипело. Я снова бил. Жестко. Без лишних слов. Без сожалений. Один парень просил прощения так долго, что мне стало скучно. И я убил его, не дослушав. Я ловил себя на мысли: ещё немного — и сорвусь. Не на кого-то. На себя. Даже отец начал спрашивать, где я ночую. — Ты не появляешься дома уже три дня. — Работаю, — отвечал я. — Всё под контролем. Но это была ложь. Потому что я давно потерял контроль. Я не мог дышать. Каждое мгновение без неё было чужим. Каждое прикосновение к чужому миру — ненавистным. Я стоял в ванной, смотрел на себя в зеркало и думал: Почему так больно? Почему я чувствую себя вырванным из себя самого? Потому что я не привык к пустоте. Потому что впервые чувствовал, что больше не принадлежу только себе. Впервые — кто-то жил во мне, и теперь всё, что осталось, — дыра в груди. Мысли о другой? Были. В клубе, в баре, с черноглазой шлюхой, склонившейся ниже, чем надо. Они хотели прикасаться ко мне. Хотели поглотить моё внимание. Но я не мог. Одна только мысль о том, что другая женщина прикоснётся ко мне, — выворачивала внутренности. Потому что я помнил её руки. Её губы. Её глаза — испуганные, растерянные, но всё равно сильные. Я не мог предать даже мыслью. Потому что Одри жила во мне. Как вирус. Как проклятие. Как нечто большее, чем я сам. И я ждал хоть какого-то знака. Чтобы она просто... сказала, что ещё жива внутри. Что не вырвала меня из себя до конца. Но дни идут. И она молчит.

***

Тьма снова опускалась на город, но в этом холодном бетонном безмолвии её почти не чувствовалось. Только я и эти стены, знающие боль каждого, кто попадал сюда. Пока мир вокруг молчал, я чувствовал, как пульсирует злость — сильная, как ненавистное воспоминание, как чёрная бездна. Флавио остался позади, молча наблюдая. Он знал, что в такие моменты я сам себе враг. Но не мешал. Я стоял перед ним — связанный, невольно дрожащий, со страхом в глазах. Возможно, он не знал, почему я здесь, но это не имело значения. Его нервы — его проблема. Я знал только одно: нужно было выгнать её из себя, выгнать все воспоминания об Одри, её молчание, ту пустоту, что осталась после её ухода. И я был готов на всё, чтобы забыть — даже на это. Первое движение — как обещание. Второе — освобождает боль. А третье — готово разорвать всё. И пока я не останавливаюсь — я чувствую, что возвращаюсь к себе. Но вдруг — ошибка. Рука соскальзывает. Неожиданный жест — и лезвие, что я держу, встречается с моей собственной рукой. Кажется, это ничего не меняет, но... Я чувствую, как кровь начинает стекать по пальцам. Я не останавливаюсь. Он вскрикнул — и это выдернуло меня из хаоса. Моя рука уже не слушалась, размазывая кровь, которой быть не должно. Лезвие больше не приносило очищения. Я сам стал частью того, чего никто не хочет видеть. — Валерио! — это был голос Флавио, голос, который, на самом деле, был мне теплее любых слов. — Хватит! — он не подошёл, но его взгляд остановил меня. Я задыхался, облизывая кровь с губ, не зная, что делать со всей этой болью. Его руки потянулись ко мне, он схватил меня за запястье, которое я теперь чувствовал так же, как свою душу — повреждённое, истощённое. — Что ты делаешь? — его голос был тяжёлым, но не злобным. Просто наполненным болью, как будто он терял что-то большее, чем просто человека на поле боя. Я на мгновение замер. — Я... я не могу, — тихо ответил я, не узнавая себя. — Ты не можешь так, Валерио, — Флавио сжал мои плечи, останавливая движение. — Ты хочешь умереть? Или ты хочешь вернуться домой? Я покачал головой, почти теряя сознание. В этот момент я уже не знал — убиваю ли я этого парня, или просто часть себя, своё сердце, свою душу, которая, возможно, уже никогда не будет очищена. Флавио удерживал меня, и я не мог вытащить руки. Не было сил. — Все твои решения, брат, и все твои раны — не сделают тебя сильнее, — сказал он. — Вернись к тому, что для тебя важно. Если тебе нужно прощение — я помогу. Но это не путь, Валерио. Так ты потеряешь всё. Молчание затянулось, и я слышал только собственное дыхание, как будто после всего случившегося я стал другим. Может, я ошибаюсь. Но я точно знал одно — я больше не могу идти в темноту без неё.