Запрещенное желание

ВАЛЕРО

— Ты почти не притронулся к еде, — мама говорит тихо, но её голос всё равно прорезает пространство между нами, как лезвие по коже. Мягкое, но острое. Я поднимаю глаза, смотрю на неё, не переставая механически крутить вилку в тарелке. — Просто не хочу, — бросаю. Спокойно. Сухо. В меру. Марселла бросает короткий взгляд из-за бокала. Она уже несколько дней у нас и, похоже, успела понять, что со мной что-то не так. Но молчит. А я ей за это благодарен. Тишина на секунду становится глубже. Отец, как всегда, молчит, если не готов сказать что-то тяжёлое. Его взгляд тяжелее слов — прямой, как удар в грудь. — Работа идёт? — наконец спрашивает он. — Да. Всё под контролем. — Я чуть улыбаюсь, искусственно, как всегда в таких разговорах. — Решаю, разгребаю, отбираю у людей поводы не спать по ночам. Всё как всегда. Мама не смеётся. Отец только слегка сжимает челюсть. Его способ держать себя в руках всегда был прост — молчать, пока не прорвёт. — Ты работаешь больше обычного, — его голос тихий, но без злости. Забота. Такая, которой мы не умеем делиться без оружия в руках. — А что, если я просто решил стать образцовым сыном? — смотрю на него с той самой улыбкой, что ничего не значит. — Повзрослел, наконец. Мама вздыхает. Но молчит. Она умеет ждать. Выжидать. Подбираться ближе не во время взрыва, а после — когда ещё дымит. Мы доедаем молча. У себя в комнате я не включаю свет. Нет смысла. Я давно научился видеть в темноте. А ещё раньше — жить в ней. Тихий стук в дверь. Раз. Два. Мамин. — Можно? — Если только не с очередным допросом, — отвечаю, не оборачиваясь. Но дверь уже открывается. Она садится рядом. Близко, но не вплотную. С уважением к пространству, которое я создаю между собой и всем остальным миром. — Это не только из-за работы, правда? Я молчу. — У меня есть глаза, Валерио. И сердце. Я твоя мать, я чувствую. Что-то в тебе сломалось. Я глотаю воздух. — Не сломалось. Просто… стало тихо. Внутри. Она кладёт ладонь мне на колено. Лёгкий, почти неощутимый вес. — Это из-за кого-то? Режет глаза, хотя я ничего не вижу — ни света, ни слёз. Но режет. — Неважно, — говорю. — Это ничего не меняет. — Если это тот, кому больно, — ты можешь это изменить. Если это кто-то, кто для тебя важен... — Это тот, чьё имя я не имею права называть вслух, — перебиваю. Тихо, но твёрдо. — Тот, кого я должен держать на расстоянии, если хочу, чтобы она жила. Мама больше не спрашивает. Просто сжимает моё колено. Тёплые пальцы, мягкое присутствие. Безмолвное "я рядом". И этого ей хватает. А я... я молча считаю удары сердца. И прошу, чтобы она больше не спрашивала. Потому что ответы не выживут.

***

Дом уснул. А я — нет. Тишина была слишком громкой. Потолок — слишком низким. Комната — душной, хоть окно и было приоткрыто. Я задыхался не от воздуха. От мыслей. Я оделся молча. Чёрная футболка. Куртка. Ключи звякнули в кармане. Никто не спросил, куда я иду. И слава богу. Я сам не знал. Машина стояла там, где всегда. Свет фонарей заливал капот холодным светом. Я сел за руль, завёл двигатель. Громкий рёв стал спасением — шум всегда спасает, когда тишина начинает резать изнутри. Я выехал на дорогу. Ночной город поглотил меня, мигал огнями, не задавая вопросов. Я любил это — быть частью чего-то большого, но невидимого. Ехать туда, где никто не знает, где ты и зачем. Гнал быстро. Без направления. Без конечной точки. Эти улицы знали меня. И я знал их. Здесь я прятал тела. Здесь решал вопросы. Здесь клялся себе не становиться тем, кем стал. Здесь я… видел её. Я повернул налево, вспомнив кафе. Остановился на несколько секунд, но не вышел. Просто посмотрел на закрытые двери, на фонарь, что мигал — как её смех. Когда-то. Пальцы сжались на руле. Нет. Не время. Не место. И не жизнь. Я поехал дальше. Кто-то внутри меня просил остановиться. Другой — гнал ещё быстрее. Я не различал, кто из них настоящий я. Я не остановился нигде. Не встретил никого. Не ответил ни на один звонок. Просто ехал. Потому что лучше быть дорогой, чем тем, кто остановился и признал, что всё уже пошло к чёрту. Я ехал уже час. Дорога скользила под колёсами, как вода — неуловимая, пустая, тёмная. У меня не было плана, как и в жизни. Просто ехал. Просто дышал, потому что остановиться — значит почувствовать. И именно в этой бесцельности это произошло. Телефон завибрировал. Один раз. Коротко. Будто случайно. Я не остановился сразу. Подумал — Флавио, опять какая-то заминка, кто-то кого-то не поделил. Потянулся лениво, не отводя взгляда с дороги, бросил взгляд на экран — и замер. Одри. Имя было там. Белое на чёрном фоне. Живое. Настоящее. Я сжал руль. Сердце ударило громче мотора. Подумал, что это глюк. Галлюцинация. Что я уже зашёл слишком далеко. Резко затормозил. Машина села на тормоза, как хищник, резко остановивший бег. Я уставился в экран. «Ты когда-то спрашивал, когда у меня день рождения. Завтра. Я не хотела проводить его в одиночестве.» И всё. Пару строк. А у меня выбили землю из-под ног. Я перечитал. Ещё раз. И ещё. Пару слов. Но каждое — как удар в грудь. Как поцелуй и выстрел одновременно. Я не знал, что делать. Хотелось ответить сразу. Написать сотни предложений. Спросить, где она. Увидеть. Прикоснуться. Но пальцы не слушались. А мысли... не складывались в буквы. Я просто сидел. Молча. С её сообщением в руке. И с ощущением, что воздух снова пахнет. И что я, чёрт побери, снова жив. Я не ответил. Палец завис над экраном — и остался там, между движением и бездействием. Я прочитал её слова ещё раз. И ещё. Выучил наизусть. Ты когда-то спрашивал, когда у меня день рождения. Завтра. Я не хотела проводить его в одиночестве. Это не было извинением. Не просьбой. Не объяснением. Это было… окном. Маленьким, шатким, едва приоткрытым — но от него тянуло теплом. И внутри меня пробирал озноб. Я сидел в машине, а за окнами стояла ночь — глухая, немая, как будто весь мир затаил дыхание вместе со мной. Её слова звучали в голове голосом, которого я не слышал слишком давно. Тем полушёпотом, в котором она говорила важное.

ОДРИ

Мне не спалось. Было уже за полночь, когда я в который раз перевернула подушку на холодную сторону, пытаясь найти в этом хоть какое-то облегчение — которого не существовало. Комната казалась слишком узкой, слишком тихой, слишком… чужой. Я лежала на спине, вытянув руки вдоль тела, как в гробу, и думала: прямо сейчас — кто-то дышит рядом с тем, кого я люблю. Кто-то говорит с ним. Кто-то смеётся над его шутками. Кто-то, кто не я. Я не должна была его любить. Это было неправильно. Всё это было неправильно. И всё равно. Потому что сердце не спрашивает. Потому что любовь — это не выбор. Это что-то вроде голода. Глубокого, медленного, который выедает тебя изнутри, пока не остаётся ничего, кроме пустоты, которую уже ничем не утолить. Я думала, что справлюсь. Что пройдёт. Что всё заглохнет. Но оно не проходило. Его голос. Его глаза. То, как он смотрел. Как молчал. Как прикасался ко мне будто осторожно, но всё равно оставлял следы. Я сжала одеяло, будто могла собрать в ладони саму себя, и вспомнила. Завтра мой день рождения. Он всегда был просто датой. Просто ещё одним днём. Иногда — болезненным. Когда в приюте дарили конфетку и картонную открытку с надписью «будь счастлива», и почему-то это казалось насмешкой. Но в этом году я впервые — впервые — думала, что отмечу его не одна. Я даже представляла, как он спросит: «Что ты хочешь, Одри?», а я отвечу: «Только тебя». И он улыбнётся, потому что уже знает. Но ничего этого не было. И не будет. Но я не выдержала. Просто не выдержала этой тишины, этого воздуха, что давил на грудь. Я взяла телефон. Не чтобы писать. Просто… чтобы держать в руках его имя. Но пальцы сами нашли слова: Ты когда-то спрашивал, когда у меня день рождения. Завтра. Я не хотела проводить его в одиночестве. Я смотрела на экран, на это короткое предложение, как на лезвие. И нажала «отправить». Пальцы дрожали. А сердце — будто сорвалось с места и упало куда-то вниз. Я не ждала ответа. Правда. Я просто… должна была это сделать. Иначе — задохнулась бы. Иногда ты говоришь не для того, чтобы тебя услышали. А чтобы не сломаться. Одно короткое сообщение — и я будто отдала ему часть себя. Руки всё ещё дрожали, как будто я сделала что-то запрещённое. Но было уже поздно останавливаться. Я сидела в темноте. Экран погас. И в тот же миг меня накрыла тишина. Будто весь мир затаил дыхание и смотрел на меня. Наблюдал, как я опускаюсь на дно одиночества с надеждой, что кто-то протянет руку. Но никто не протянул. Я смотрела на дверь, потом на телефон, потом в потолок. И в голове, как мантра, крутились слова: Он не ответит. Это была ошибка. Он не для тебя. Это опасно. Это страшно. Он страшен… Но я не остановилась. Потому что несмотря ни на что — несмотря на то, что я знала, представляла… Я хотела его. Я хотела снова почувствовать, как он смотрит на меня. Как молчит, но его молчание тяжелее любых слов. Как касается моей руки, будто она из фарфора. Как говорит жёстко, но бережёт. Как будто… я не просто кто-то. Может, я сумасшедшая. Может, это уже не любовь, а зависимость. Но я жила этим. Это меня держало. И ломало одновременно. Я помню, как в приюте е все исчезали. Люди приходили и уходили. Свои. Чужие. Никто не оставался надолго. И я научилась прятать себя за равнодушием. Но он… Он увидел больше. И не убежал. Да, он убийца. Да, он тот, кого я должна бояться. Но почему, почему, когда я думаю о своём дне рождения — мне хочется только его? Его глаз. Его голоса. Его запаха. Его присутствия. Я встала, подошла к окну. Мир был холодным. Никто не празднует ночь — кроме таких одиноких, как я. — Я хотела праздновать с тобой… — прошептала я, не зная зачем. Для кого. Почему. Может, я и правда сломана. Потому что даже сейчас, когда сердце сжимается от страха, я бы отдала всё, чтобы снова оказаться в его объятиях. Даже если они обжигают. Я легла. Подушка была мокрой от слёз. Но я не плакала вслух. Потому что я привыкла. Привыкла, что меня не слышат. Привыкла, что мои желания — это шёпот в безветренную ночь. Я засыпала медленно, глотая молчание. Может, он не ответит. Может, этот день рождения будет таким, как все — без тортов, без объятий, без «я рад, что ты есть». Может, я и заслуживаю этого. Но сердце всё равно билось в надежде. Потому что когда любишь — даже страх становится вторичным. Потому что даже во тьме — я ищу только его свет.

***

Утро родилось в серости, в тишине, в одиночестве. Оно пришло так же, как приходили все остальные дни рождения — без радости, без поздравлений, без тепла. Я лежала на боку, завернувшись в одеяло, глядя в пустоту. Настоящее болело, прошлое давило, а будущее — пугало. Этот день всегда был ничем. Я привыкла. Но в этом году — я не хотела привыкать. Я жила мыслью о нём. О нём — таком, каким я видела его в те короткие моменты покоя. Когда он прикасался к моему лицу с невероятной осторожностью. Когда смотрел на меня так, будто я была всем, что у него осталось. Я верила, что в этот день он будет рядом. И теперь… Теперь я просто проснулась в пустой комнате. Одна. Снова. Это так странно — бояться человека, которого хочешь обнять. Это так больно — тянуться к тому, кого сама оттолкнула. Но ещё больнее — знать, что он больше не придёт. Потому что я уже доверилась. Я уже растворилась в нём. Я раскрыла себя настолько, насколько могла. И он… Он не смог остаться. Или просто был кем-то, кем не должен был быть для меня. Я понимала, кто он. Я чувствовала страх — настоящий, дикий, первобытный. И даже это не уничтожило желание быть рядом. Но ведь это неправильно, кричит моя совесть. Это опасно, шепчет разум. Это больно, шепчет всё тело. А сердце… Сердце кричит: «Я хочу его». Я сидела на подоконнике, свернувшись калачиком в старом свитере. Руки дрожали. Не от холода — от мыслей. Снова ночь без сна. Снова лицо, которое я представляла в темноте. И снова день, который не принесёт ничего, кроме пустоты. Пока… Машина. Под домом. Сердце резко сжалось. — Нет. Нет, не может быть. Я прижалась лбом к холодному стеклу. Машина. Знакомая. Мотор тихо работает. Валерио ? Нет. Этого не может быть. Я протёрла глаза. Посмотрела ещё раз. Сердце застучало сильнее. В голове загудел хаос. Может, мне кажется. Может, это просто похожий силуэт. Телефон завибрировал. «Выходи.Ты сказала, что не хочешь отмечать его в одиночестве». Будто воздух исчез. Я перестала дышать. Взгляд застыл на экране. Нет, это шутка. Ошибка. Это… Это он. Всё, что я так старательно выстраивала внутри — стены, барьеры, щиты — в одну секунду рухнуло. Одно короткое сообщение. И я снова хочу к нему. Вопреки всему. Вопреки тому, что знаю. Вопреки своему страху. Потому что одиночества я больше не боюсь. Я в нём жила. Теперь я боюсь лишь одного — что больше не увижу его глаз. Я коснулась груди. Больно. Сильно. Я зажмурилась. Прижала голову к коленям. Слёзы текли — свободно, без разрешения. И я шептала в темноту: — Зачем ты пришёл? Почему не оставил меня в покое? Почему… почему я не могу не хотеть тебя? Валерио — яд. Но я давно заражена. И день моего рождения — это, чёрт побери, единственный день, когда я хочу, чтобы он был рядом. Даже если это окончательно меня сломает. Я не знала, что делать. Тело само поднялось — почти без разрешения разума. Я одевалась медленно, будто каждый слой одежды мог защитить меня — от чувств, от него, от самой себя. Когда я вышла из подъезда, воздух показался густым. Словно облито мёдом. Тяжёлым. Я увидела его. Он стоял, облокотившись на дверь машины, руки скрещены на груди, взгляд опущен. И я снова почувствовала этот разлом. Сердце радовалось. А душа кричала от страха. Я остановилась. Метрах в пяти. Казалось, ещё шаг — и я упаду в ту бездну, из которой уже не выберусь. Он поднял взгляд. И я снова перестала дышать. — Ты и правда вышла, — сказал он тихо, без иронии. Его голос… Я скучала. До боли в груди. Я кивнула. Не доверяла себе говорить. Он медленно подошёл. Остановился в шаге от меня. Никакого прикосновения. Только тишина. И взгляд. Такой глубокий, что хотелось или убежать, или утонуть в нём. — Я прочитал твоё сообщение… — голос у него дрогнул. — И понял, что если не приду, не увижу тебя сегодня… я просто не выдержу. Я сглотнула ком в горле. Всё ещё молчала. — Я не имел права приходить. Я знаю, кто я. И знаю, что тебе… страшно. Я вижу этот страх в твоих глазах. Но… — он вдохнул, резко и тяжело, — ты написала, что не хочешь быть сегодня одна. А я… я не хотел, чтобы ты думала, будто тебе снова не на кого опереться. — Но… — голос дрожал. — Ты… — Я знаю, кто я, — перебил он. Не со злостью. Просто констатация. — И я делаю ужасные вещи. Я не прошу прощения. Не прошу остаться. Я просто… пришёл. Потому что ты не должна была быть одна. Я стояла, слушала и не могла отвести взгляд от его глаз. Тех самых, в которых когда-то находила покой. Сейчас в них была буря. — Я так долго была одна, — прошептала я, — что когда, наконец, поверила, что могу не быть… — Я сглотнула слёзы. — …обожглась. Он не двигался. Не подошёл ближе. — Я не прошу тебя снова довериться. Просто прошу… позволь провести с тобой этот день. Без обещаний. Без «навсегда». Просто… сегодня. Моя рука едва дрогнула. Я коснулась кармана пальто — просто чтобы держаться хоть за что-то. Иначе бы дрожала вся. Я не сказала «да». Но и «нет» — тоже. Просто стояла. И не убежала. И, кажется, этого было достаточно. Он сделал шаг в сторону, открыл дверь машины: — Тогда поехали. Я кивнула. Молча. Может, я и сама не знала, куда мы едем. Но я знала, что в нём есть что-то… что не даёт забыть. Даже когда тело дрожит от страха — сердце всё равно идёт за ним.

***

В машине было тихо. Слишком тихо. Я сидела на переднем сиденье, глядя на свои руки, сжатые на коленях. Пальцы то сжимались в кулаки, то разжимались. Кожа вспотела, сердце билось где-то в горле. Он не трогался. Двигатель работал, но мы стояли. Мне не стоило садиться. Я это знала. Но ещё хуже — мне не стоило хотеть сесть. И всё же — я здесь. Рядом с ним. Я почувствовала его взгляд. Горячий, терпкий. Мгновение я не могла его выдержать. Но всё же подняла взгляд. Его глаза были чуть воспалённые. Уставшие. Полные чего-то, от чего моё сердце сжалось. Он смотрел на меня, и в этом взгляде не было того холода, которого я боялась. Была только тоска. — Ты дрожишь, — сказал он наконец. Голос тихий, словно боялся разбить меня громче сказанным словом. — Ты боишься меня? Я опустила глаза. Да. Конечно, да. Моё тело выдавало всё — напряжённые плечи, прямая спина, поверхностное дыхание. Но я не могла сказать это вслух. Не могла сказать: «Я боюсь, но люблю». Это казалось предательством. Или безумием. Я собрала всю волю и прошептала: — Я не знаю, кем ты стал. — Я тот же, что и тогда… когда ты смеялась рядом. Когда я целовал тебя, и ты не убегала. — Нет, — я покачала головой, — ты тот же… но теперь я знаю, что стоит за этим. Он посмотрел вперёд. Медленно выдохнул. — Я хотел сказать тебе раньше. Но знал — потеряюсь в твоих глазах ещё до того, как успею хоть что-то произнести. Пауза. — И знал, что потерять тебя — самое больное, что может случиться. Я на секунду закрыла глаза. Его голос сжимал всё внутри. — Я ушла не потому, что ты признался. — А почему? Я сглотнула. — Потому что… я увидела, кем ты мог бы стать для меня. Я открыла глаза, повернулась к нему. — И после я понала : это напугало меня даже больше, чем твоё признание. Его челюсть напряглась. Он смотрел на меня, будто хотел что-то сказать, но сдержался. Пальцы на руле дрогнули. — Ты была первым человеком, который видел во мне не парня с кровью на руках… — А кого? — перебила я. Он посмотрел прямо в глаза. — Парня, который хочет стать лучше. Не ради себя. Ради тебя. Тишина. Полная, давящая. Я почувствовала, как по щеке стекает капля. Я даже не заметила, когда начала плакать. — Я не знаю, смогу ли простить, — прошептала. — Смогу ли снова доверять. — Не надо. — Его голос стал глухим. — Я пришёл не за прощением. И не за вторым шансом. — Тогда зачем? — Потому что сегодня твой день рождения. — Он опустил взгляд. — И я просто… не хотел, чтобы ты начала новый год своей жизни с чувством, что ты никому не нужна. Я снова посмотрела на него. И пусть тело ещё немного дрожало — я больше не отводила взгляд. Потому что, чёрт возьми, я скучала. По его взгляду. По его молчанию. По тому, как он всегда чувствовал меня — ещё до того, как я сама успевала понять себя. И ведь он правда ничего не просил. Просто сидел рядом. — Куда мы едем? — наконец спросила я. Он повернул ключ в замке. Машина тронулась. — В место, где тебе не придётся говорить «всё нормально», когда внутри всё рушится. Я закрыла глаза. И просто… позволила себе дышать.

***

Мы молча вошли в лифт. Я стояла в стороне, не прикасаясь к нему, и не отводила взгляда от цифр, что сменялись на табло. Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать… Дышать было трудно. Я ощущала его всем телом, каждой клеточкой. Это притяжение — такое знакомое, сладко-опасное — жгло изнутри. Лифт остановился. Двери распахнулись в просторную, почти глухую тишину. — Заходи, — сказал он, не глядя на меня. Я шагнула следом. Внутри было очень светло. Панорамные окна, стеклянные столы, минималистичная мебель в серо-белых тонах. Всё выглядело чисто. Стерильно. Словно здесь ещё никто не жил. Я застыла в коридоре, будто боялась пройти дальше. Валерио прошёл внутрь, шаги глухо отдавались по паркету. — Я купил его где-то полгода назад, — вдруг сказал он. — Хотел съехать от родителей. Его голос мягко отозвался в тишине. Почти стыдливо. — Я… иногда представлял тебя здесь. После того, как мы познакомились. Моё горло сжалось. Я остановилась возле кресла, не решаясь сесть. — Тогда ты ещё ничего не сказал, — прошептала я. — Я знал, что не имею права даже думать об этом. Но думал. Я села на краешек дивана. Он встал напротив, осторожно, сохраняя дистанцию. Будто боялся снова приблизиться и спугнуть. Я провела пальцами по краю ткани. Всё здесь казалось мне… другим. Хотя знала — изменилась я. — Я написала тебе, потому что не хотела быть одна в этот день, — сказала я, не глядя на него. — Но сейчас не уверена, что это было правильное решение. — Ты всё ещё боишься меня? — Я боюсь себя рядом с тобой. Он сжал губы. В его глазах что-то дрогнуло, когда он подошёл чуть ближе. — Я не прикоснусь к тебе, если ты этого не хочешь. Я кивнула. Но сердце сжалось от этих слов. Не потому, что я не хотела. А потому, что… хотела. И именно это пугало меня больше всего. — Ты тогда сказал… что убивал, — прошептала я. — И я до сих пор не знаю, как с этим справиться. — Я не жду, что ты примешь это. Я просто хотел, чтобы ты знала всё. Я больше не хотел лгать. Я посмотрела на него. Его взгляд был таким… живым. Настоящим. Он не прятался. Сел в другое кресло, опершись локтями на колени. — Ты — единственное, что в этом мире для меня не запятнано кровью. И я это испачкал. Я знаю. Я прикусила губу. — Я люблю тебя. И от этого мне ещё страшнее. Потому что если останусь — могу потерять себя. А если уйду снова — потеряю тебя. Я не знала, плачу ли, или просто дышу урывками. Сердце рвалось между желанием обнять его и закричать. Между любовью и тем, что я всегда называла совестью. Он встал и осторожно подошёл ближе. — Я никогда не попрошу тебя остаться, если это разрушает тебя. Но знай: я ни дня не переставал думать о тебе. Не переставал хотеть защитить. Даже от самого себя. Я посмотрела на него. И увидела боль. Такую глубокую, что сердце вздрогнуло. — А если я не смогу быть с тобой… как раньше? — Тогда я буду ждать. Столько, сколько смогу. Потому что даже мгновение рядом с тобой — важнее, чем годы без тебя. Я закрыла лицо руками. Слёзы были тёплыми, внезапными. И не от боли — от того, что он это сказал. Спокойно. Искренне. Без требований. И тогда — я сделала первый шаг. Я потянулась вперёд. Просто чтобы коснуться его руки. Едва-едва. Словно впервые. И его пальцы сомкнулись на моих. Молча. Мягко. Словно мы снова учились дышать — вместе. Мы сидели молча минут пять. Его рука всё ещё едва касалась моей, но не сжимала. А я смотрела в окно. Солнце било прямо в стекло — день был такой яркий, такой живой. И это казалось жестоким. — Подожди здесь, — наконец сказал он и осторожно высвободил пальцы. — У меня есть одна вещь. Я молча кивнула. Он ушёл на кухню. Я осталась на диване, сжимая ладони и чувствуя, как сердце стучит в груди, бьётся в рёбра. Я же сама его позвала. Сама хотела, чтобы он приехал. Но сейчас всё внутри меня кричало: «Осторожно. Осторожно!» Но когда я слышала его голос, смотрела в эти глаза — я забывала, как дышать. Он вернулся с маленькой картонной коробкой. Улыбнулся — тихо, неуверенно. — Это… ничего особенного, — пробормотал и поставил её на стол. — Просто… Я поднялась и подошла. В коробке был маленький шоколадный кекс с чёрной глазурью и двумя маленькими свечами. Они уже были воткнуты — криво, по-детски. И это заставило меня непроизвольно улыбнуться. — Валерио… — Ты не любишь шум. Вот я и подумал, что хотя бы так… Я посмотрела на свечи. И он зажёг их. Стоял рядом, но чуть в стороне. И не прикасался ко мне. — Задуй, — тихо сказал он. — Загадай желание. Я стояла неподвижно несколько секунд, наблюдая, как мерцают огоньки. Две свечи. Две жизни. Два мира, которые слишком хотят быть вместе, но не умеют. Я закрыла глаза. Я хочу, чтобы мы научились снова. Быть рядом. Не бояться. Не разрушать друг друга. Я задула. Огоньки погасли. Комната наполнилась тишиной, натянутой, как перед бурей. Я обернулась к нему. Валерио смотрел на меня так, словно этот кекс — всё, что он мог дать. И это было больше, чем я заслужила. — Спасибо, — сказала я наконец. — Ты не должна меня благодарить. — Я всё равно благодарю. Потому что… я боялась, что ты не приедешь. Но ещё больше — что приедешь. Он вздохнул. — Я тоже боялся. — Чего? — Что ты посмотришь на меня так, как вчера в моих снах. Словно я чужой. Словно я уже навсегда тебя потерял. Я закрыла глаза. — Ты мне не чужой. Просто теперь я вижу тебя таким, какой ты есть. И мне нужно научиться жить с этим. — Я не знаю, сможешь ли ты. — Я тоже не знаю. Но я хочу хотя бы попробовать. Эти слова звучали в голове пугающе чётко. Я их не планировала. Но они были правдой. — Я никуда не тороплюсь, Одри. Никогда не хотел давить. Просто… будь здесь. Столько, сколько сможешь. Я кивнула. Подошла ближе и снова села на диван. Он сел напротив. — Можно… порезать кекс? — Можно, — он улыбнулся. И в этой улыбке было столько тепла, что я на миг забыла, как это — сомневаться. Он принёс нож, тарелки. Разрезал медленно, внимательно, словно это было что-то священное. Я взяла кусочек и положила себе на колени, не ела — просто держала. — Валерио? — Мм? — У тебя здесь… всегда так тихо? — Да. Я никого сюда не приводил. Ты — первая. Я отложила тарелку и долго смотрела на него. Его лицо не пряталось. Он был открыт. Словно обнажён. Словно ждал, что я скажу: «Я не смогу» — и просто встану и уйду. Но я не могла. И не хотела. — И, наверное… хоть это и страшно… я рада, что стала первой, — прошептала я. Его глаза дрогнули. — Я тебя люблю, — сказал он. И это не было давлением. Это был факт. Я кивнула. — Я знаю. И, наверное, самое страшное было в том, что я чувствовала то же самое. — Можно я кое-что покажу тебе? — спросил он после долгой паузы. — Что? — мой голос был тихим, настороженным. — Террасу. И вид. Там... там легче думать. И дышать. Может, нам обоим сейчас это нужно. Я застыла. Терраса. Высота. Открытое небо и пустота под ногами. Я не была готова. Всё тело сжалось от одной только мысли. Но его взгляд — внимательный, выжидающий — не давил. Он не тянул меня за собой. Просто предложил. Как выбор. И я сделала шаг. Маленький. Неуверенный. Валерио не прикоснулся ко мне. Просто шёл впереди, молча открывая стеклянную дверь. Я вышла следом, сжимая дверную раму так крепко, будто она могла удержать меня, если земля внезапно исчезнет. Воздух был свежим, холодным. Я посмотрела вперёд — на город, раскинувшийся внизу. И сердце тут же застучало в бешеном ритме. Ноги стали ватными. — Я боюсь высоты, — сказала я, не отводя глаз от перил. — Я помню, — мягко ответил он. — Можешь не подходить. Просто останься здесь. Рядом. Я не ответила. Стояла молча, вжавшись в стену, пытаясь дышать ровно. — Это… похоже на тебя, — вдруг сказала я. — Что именно? — Этот пейзаж. Он красивый. Но пугающий. — Почему? — Потому что им можно любоваться с безопасного расстояния. Но стоит сделать шаг ближе — и кажется, что в любой момент упадёшь в пустоту. Валерио не сразу ответил. — Если ты когда-нибудь упадёшь — я упаду вместе с тобой. Или поймаю. Но я не позволю тебе быть в этом одна. Я посмотрела на него. — Ты не можешь пообещать это. — Нет. Но я постараюсь. И даже если ты будешь бояться каждый день — я буду рядом. Буду ждать, пока тебе не станет хоть немного легче. Моя ладонь всё ещё сжимала дверную раму. Но я сделала шаг вперёд. Маленький. Нерешительный. Ещё один. И хоть сердце всё ещё билось бешено, я остановилась рядом с ним. — Я не знаю, как с этим жить, — прошептала я. — Я не знаю, как быть с тобой и не бояться того, кто ты есть. — И не надо знать. Просто будь. Хотя бы сейчас. Хотя бы на мгновение. Он не прикасался ко мне. Не заставлял. И, наверное, именно это заставило меня сделать следующий шаг самой. Я положила голову ему на плечо. — Я здесь, — сказала я. — И я, — почти неслышно ответил он. Я ещё немного постояла на террасе. Смотря на этот пейзаж и пытаясь переварить всё, что произошло. Когда я обернулась, он уже сидел на диване, смотрел на меня с тем знакомым выражением — смесью отчаяния и надежды. Те самые глаза, что всегда говорили больше, чем его слова. Его рука медленно отложила бокал на стол, когда он встал, будто ожидая, что я сделаю следующий шаг. — Это тебе, — он протянул мне маленький свёрток. Я немного удивилась. Я не ожидала подарка. Думала, кекс был единственным. Сколько раз мы проходили через этот хаос — и теперь он снова что-то даёт мне, несмотря на всё это? Я развернула свёрток и увидела новый скетчбук. Достаточно большой, чёрный, с плотным переплётом. Это был лучший подарок, который я могла бы получить. Я сразу почувствовала, как что-то внутри стало чуть менее напряжённым. Он помнит, что я рисую. Даже когда я бегу от этого мира, лишь бы не думать. Мои пальцы невольно коснулись обложки, и я благодарно взглянула на него. — Я помню, что ты это любишь. Может, это поможет тебе немного расслабиться, — сказал Валерио, хотя его взгляд уже не был таким уверенным. Я хотела поблагодарить, но вместо этого мысли снова вернулись к вопросу, который мучил меня с самого начала — чего он хочет от меня? Чего ждёт? Он будто прочитал мои мысли. — Ты можешь остаться здесь, если захочешь. Я… Я не буду давить. Я просто хочу, чтобы ты была где-то, где безопасно. Где я знаю, что ты не одна. Я вдохнула. Медленно. Осторожно. И только потом сказала, всё ещё не глядя на него: — Расскажи мне. Он обернулся, но я уже смотрела прямо на него. Сжала пальцы. Почувствовала, как ногти впиваются в ладони. — Расскажи всё, что сможешь. И я… подумаю. — Подумаешь? — Подумаю, смогу ли остаться. Хотя бы на одну ночь. Потому что я… я не могу быть с тем, кого боюсь. А сейчас я тебя боюсь. Меня пугает, что я ничего не знаю. Меня пугает, что однажды всё вдруг взорвётся — и я снова останусь одна. Только уже с осколками в сердце. Я не хотела, чтобы голос дрожал. Но он дрожал. И мне уже было всё равно. Валерио медленно кивнул. Будто глотал что-то, что не проходило в горло. — Хорошо, — прошептал он. И подошёл ближе, просто стоя передо мной — но с той же мягкой уважительной дистанцией, которую я оставила. — Мой отец… он Капо. Главный. Это… как босс в компании. Самый большой. Мы — это бизнес, влияние, власть, кровь. Я вырос в этом. Я знал, что однажды стану частью. И… мне не стыдно. Мне это нравится. Это — я. Это моя жизнь. Я сжала челюсть. Он говорил это не как оправдание. Не как исповедь. Просто как правду. Острую, как лезвие. — Но с тобой… — он сделал вдох. — С тобой всё по-другому. Я никогда не думал, что кто-то может так болеть. Ты болишь мне. Твоя тишина. Твой взгляд. Твои шаги от меня. Потому что я знаю — мы рушимся из-за меня. И, чёрт, от этого хочется кричать. Я молчала. Мне хотелось плакать. Мне хотелось обнять его. Мне хотелось убежать. — Я не прошу тебя принять меня. Не сегодня. Не завтра. Я просто хочу, чтобы ты знала: я не прикоснусь к тебе, не подойду, если ты не захочешь. Но я, черт побери, люблю тебя. Как только умею. И я готов быть рядом. Даже если мне придётся каждый день доказывать, что я не опасен. Не для тебя. Его голос затих. А я стояла, будто внутри меня прошёл ливень. — Я подумаю, — прошептала снова. — Ничего не обещаю. Но… я здесь. Он кивнул. Один раз. И отступил. — Гостевая комната в конце коридора. Там свежая постель. Я… оставлю тебе немного тёплых вещей, если захочешь. — Хорошо. И он исчез за поворотом. А я осталась. Пустая. Полная. Злая. Сбита с ног. Влюблённая. Всё внутри меня кричало: иди за ним. Прямо сейчас. Просто встань рядом и позволь себе. Но я осталась. Ещё немного. Потому что мне нужно было время. Нужно было дышать. Я закрыла глаза и представила, что он рядом. Что мы — не осколки. Что, может быть, это ещё не конец. И это «может быть» — уже было чем-то.

ВАЛЕРИО

Я не закрываю глаз. Лежу в тишине, которая не давит, но гремит внутри. За стеной — она. Одри всё ещё здесь. И я не представляю, сколько ещё пройдёт минут, часов, дней, прежде чем это чувство — что она рядом — станет привычным. Что она снова мне верит. Но пока — нет. Пока она боится. Не прямо. Она же сильная, моя нимфа . Она не показывает страх так, как другие. Но я вижу. Я всегда видел. И это… ад. Потому что я не сделал ничего, чтобы её напугать. Я просто был честным. Впервые — до конца. И теперь, когда она знает, кто я есть, её руки дрожат, когда она ставит чашку на стол. Её голос замирает, когда я подхожу слишком близко. Она молчит дольше, чем нужно, прежде чем ответить. И не потому, что не знает, что сказать — а потому, что взвешивает, безопасно ли говорить это мне. Это не стыд. Не расплата. Я не жалею о том, кем стал. Я вырос в семье, где меня любили. Отец, которого боятся другие, был для меня примером — и силы, и заботы. Мать научила слушать сердце. И я всегда знал: я буду таким. И мне это нравится. Это моё. Но вместе с этим — есть она. Девушка, пахнущая свободой и горьковатым кофе. Та, чей взгляд заставляет мир замирать, а меня — отдавать всё. И я был готов дать ей всё это, даже если придётся переступить через самого себя. Но она… она боится не только меня. Она боится нас. И это — хуже всего. Я знаю, что не могу прикасаться. Не могу даже повысить голос. Не сейчас. Впервые в жизни я должен быть осторожен с той, кого хочу держать так крепко, что кости хрустят. И всё же — я не отпущу. Не сдамся. Возможно, она спит в моей футболке. В моей комнате. А я буду спать здесь, пока она сама не позовёт. Потому что я люблю её. Потому что я не просто хочу её. Я хочу, чтобы она была счастлива. Даже если мне придётся учиться быть воздухом — незаметным, но рядом. Потому что это и значит — любить, правда? Быть рядом. И ждать, пока она перестанет вздрагивать, когда я подхожу