Запрещенное желание

ОДРИ

Я всё ещё не привыкла просыпаться в тишине. В тишине, которая не давит. В тишине, пахнущей кофе и чем-то ещё — запахом его рубашек, висящих в шкафу, ароматом воздуха, что проникает сквозь огромные, до черта прозрачные окна этого пентхауса. Сегодня я снова одна. Он снова уехал — ночью или рано утром. Я не слышала, как он ушёл. Наверное, специально. Валерио ходит тихо, почти так, будто боится спугнуть меня. Иногда мне и правда кажется, что он боится. Эта неделя была… как будто между. Будто мы стоим на тонком льду, и он ступает очень бережно, чтобы не треснуло. Я осталась здесь не потому, что простила. Не потому, что больше не боюсь. А потому, что из всех мест, где мне приходилось жить — это первое, где мне не хочется исчезнуть. И ещё немного потому, что он оставил мне ключи. Просто положил на кухонную столешницу, без слов. Как доказательство того, что не собирается держать меня в золотой клетке, не будет заставлять быть с ним, не прикоснётся без разрешения. Просто — ключ. «Хочешь — возвращайся. Не захочешь — я найду тебя, но буду уважать твой выбор» — звучало в этом жесте. Он молча умеет сказать больше, чем целая толпа. Я врала Трише, что нашла комнату подешевле. Врала куратору с программы, который давно уже должен был отцепиться от меня после совершеннолетия, что просто переехала к подруге. Врала себе, что всё это временно, что я просто… думаю. Но прошла неделя. А я всё ещё здесь. Сегодня утро. Одно из тех, когда тишина кажется не пустотой, а уютной. Я иду босиком по прохладному полу. В его белой футболке, что мне почти по колено. Волосы спадают на плечи, пальцы обхватывают чашку с кофе, которую я уже привыкла готовить в его кофемашине. Я знаю, что он пьёт крепче, а я всегда добавляю больше молока. На столешнице — оставленный им блокнот. Чёрный, в кожаной обложке. Я не открываю. Хотя и хочется. Вместо этого разворачиваю его подарок — тот скетчбук, с моего дня рождения. И рисую. Тишину. Рассвет. Свои руки. Его глаза. Я не слышу, как открывается дверь. Не замечаю даже, как он заходит на кухню — пока не слышу голос: — Ты опять пьёшь в такое время? Я вздрагиваю. Но только на миг. Потому что это его голос. Спокойный. Мягкий. Знакомый. Я не оборачиваюсь сразу. Просто отвечаю, всё ещё глядя на свою недорисованную линию: — Это кофе. Не вино. Я ж не алкоголичка. — Фух, — он улыбается. Я это чувствую. Даже не глядя. По тому, как меняется воздух в комнате. — А я уже подумал, что моя компания настолько на тебя плохо влияет, что ты начала утро с алкоголя. — Твоё присутствие на меня не влияет, — говорю я. И знаю, что это ложь. — Ага, — мягко говорит он. — Тогда почему ты рисуешь мои глаза? Я резко закрываю скетчбук. Он видит. Но не подходит. Не приближается. — Я был у родителей, — объясняет. — Хорошо. — Я смотрю в чашку. — Тебе не обязательно объяснять. Это — твоя жизнь. — Но я не хочу, чтобы она была без тебя. Тишина. Снова тишина. Но уже другая. Со вкусом признания. Со вкусом боли. Я не отвечаю. Потому что не знаю, как. Потому что между «я боюсь тебя» и «я люблю тебя» — слишком много пространства. Но он стоит в нём.Ждёт. Без давления. Без требований. Просто ждёт, пока я сделаю шаг.

***

Я сижу на диване, закутавшись в плед. На экране что-то мигает — сериал, который я так и не досмотрела. Глаза слипаются, но тело ещё не отпускает. Валерио выходит из кухни с двумя чашками чая. Ставит одну передо мной, другую оставляет себе. На нём серые спортивные штаны и чёрная футболка. Волосы немного взъерошены, а на щеках — лёгкая щетина. — Без сахара, с лимоном. Как ты любишь, — просто говорит он. — Спасибо. Он садится рядом. Не близко. Но и не далеко. Просто рядом — как это делают люди, которым уже не нужно объяснять, почему они вместе. — Это тот сериал, где все орут друг на друга? — спрашивает, скользнув взглядом по экрану. — Ага. Мне почему-то нравится. — Ну, хотя бы честно. — Он прихлёбывает чай. — Меня бы за такое точно из дома выгнали. Возвращается тишина, но она уже не пустая. Она как старое пальто — чуть потрёпанное, но тёплое. — У тебя опять холодные пальцы, — говорит он и, не спрашивая разрешения, берёт мою ладонь и прячет её между своих. — Всегда как лёд. Как это вообще возможно? — Магия. Тёмная, — улыбаюсь я. — Ага. Может, у тебя батарея не работает? — Это я не работаю. Я сегодня из дома не выходила. — И правильно. У меня тоже дел нет. Скажем миру, что мы были заняты — спасали реальность. — И проиграли, — вздыхаю я. — Потому что я съела всё мороженое до обеда. — Я знаю. Специально оставил ложку сверху, чтобы проверить. Я смеюсь. Он тоже. Легко. Будто мы знакомы уже много лет, и это — обычный вечер. Он берёт пульт, переключает сериал на что-то другое — мультик про лису и кролика. Я не возражаю. Просто устраиваюсь поудобнее. Наклоняюсь, чтобы поставить чашку на стол, и чувствую, как его рука касается моей спины — ненадолго. Просто прикосновение. Едва ощутимое. Ненавязчивое. Мы больше не говорим о прошлом. И не строим планов. Мы просто… есть. И этого пока что достаточно.

***

Неделя. Мы были рядом — но далеко. Неделя молчаливого тела. Неделя, в которой он сдерживал обещание, а я металась между желанием и страхом. Но сейчас… Тишина вокруг была оглушающей. Мысли тонули в ней. Я больше не могла. Не хотела. Я тихо приоткрыла дверь в его комнату. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Казалось, он проснётся не от моего присутствия, а от этого грохота внутри меня. Он спал на боку, одеяло сползло с плеча, и я видела изгиб его спины, линию ключицы, тело, которое знала глазами, но жаждала почувствовать кожей. Я приблизилась. Медленно. Почти неслышно. Его глаза распахнулись — и на миг он застыл, увидев меня. — Одри?.. — голос хриплый, сонный. — Что случилось? Я не ответила. Просто села рядом и посмотрела на него снизу вверх. — Я больше не могу держать дистанцию, — прошептала. — Ты уверена?.. — в его голосе осторожность, но в глазах — жажда. Я кивнула. И вместо слов поцеловала его. Глубоко. Жадно. Как будто наконец прорвалась буря. Он притянул меня к себе — будто всё в нём этого ждало. И, наконец, он получил разрешение. Валерио резко перевернул нас, прижал меня к матрасу, накрыл своим телом — тяжёлым, горячим, живым. Его колени раздвинули мои ноги шире, и по телу прошла дрожь — не от страха, а от предвкушения. Он поймал мои запястья, прижал их к подушке, а другой рукой мягко прикрыл мои губы. — Тсс… — прошептал. — Я хочу слышать, как ты дышишь. А не как ты сомневаешься. Его ладонь скользнула вниз. Его пальцы нашли мои бёдра, прошлись по ним уверенно, с достоинством. Я расцветала от его прикосновений. Таяла под ним. — Ты моя, — выдохнул он, почти рыча, скользя вниз туда, где я уже пульсировала от желания. — И я тебе это докажу. — А если я скажу «нет»? — прошептала я, глядя прямо в его глаза. — Скажешь? — в его улыбке сверкнуло хищное. — Тогда почему ты горишь под моими пальцами, Одри? Я всхлипнула, когда он резко сдёрнул мою пижаму и нижнее бельё, не давая времени на реакцию. Его пальцы нашли меня — сначала мягко, потом глубже, смелее. Он чувствовал мою реакцию и наслаждался ею. — Слышишь, как твоё тело просит меня? — его язык скользнул по моей шее, оставляя огненные следы. — Скажи «стоп», и я остановлюсь. Но ты не скажешь. Потому что хочешь меня так же, как я тебя. Я больше не могла говорить. Только дрожала, будто натянутая струна, вот-вот готовая сорваться. Он стянул с себя штаны. Вернулся между моих бёдер — твёрдый, пульсирующий от напряжения. — Раздвинь ноги… вот так, — хрипло велел. — Я хочу видеть, как ты горишь. Только для меня. Я подчинилась. И он вошёл в меня — резко, глубоко, как удар молнии. Моё тело выгнулось, крик сорвался с губ. — Ты. — толчок. — Моя. — ещё глубже. — Одри… — он выдохнул моё имя с такой нежностью, что мне захотелось расплакаться. Я чувствовала это в каждом движении, в каждом стоне, в каждом прикосновении. Я больше не была одна. Мы принадлежали друг другу. Здесь. Сейчас. Без слов. Его ритм становился быстрее, яростнее. Моё тело содрогалось под ним. Я повторяла его имя, как молитву. Пот стекал по нашим телам, сливая нас воедино. Это было не просто желание. Это была отдача. Без остатка. — Я люблю тебя, — выдохнула я, когда оргазм накрыл меня волной. — Я знаю, — прошептал он, целуя мои губы. Мы ещё долго не расходились. Его движения стали мягче. Медленнее. Как будто он чувствовал не только плоть, а что-то большее. Я держала его за плечи, цепляясь за реальность, но моє серце билося спокойно: Я с ним, наконецто. Он лёг рядом, не отпуская мою руку. Наши пальцы переплелись, и я смотрела, как его большой палец нежно гладит мою кожу. Тишина между нами не была неловкой. Она была — как вдох после шторма. Я сглотнула ком в горле. — Валерио… Он повернулся ко мне, взгляд — словно ожидание. — Моё сердце… — я коснулась его руки. — Оно, чёрт побери, тянется к тебе, как сумасшедшее. Я больше не могу. Сколько раз я говорила себе, что нельзя. Что не имею права тебя хотеть. Что надо убежать. Но… я не могу больше. Он молчал. Просто смотрел. — Мне уже всё равно, что правильно, а что нет, — я улыбнулась, почти по-детски. — Я просто хочу быть с тобой. Без анализа. Без страхов. Просто быть. Он перевернулся на бок, обнял меня, прижал крепко, почти с отчаянием. — Повтори, — хрипло прошептал в мои волосы. — Я хочу быть с тобой. Он положил ладонь мне на талию, сжав чуть сильнее. — Я думал, что всё разрушил. Что испугал тебя навсегда. — Испугал, — я улыбнулась сквозь слёзы. — Но не навсегда. Я же здесь, правда? Он кивнул. Прижался лбом к моему. — Ты убиваешь меня сейчас, — прошептал. — Прости, — я усмехнулась. — Я просто не выдержала. Мне больше не хочется притворяться, что ты мне безразличен. — И мне, — он вдохнул глубже. — Когда ты вошла… я подумал, что, может, всё-таки… — Что я всё-таки люблю тебя? — подсказала я. Он кивнул. Поцеловал в лоб. — Да. Люблю. И очень. — Это самое важное, что я когда-либо хотел услышать, — он улыбнулся. — И самое пугающее одновременно. — Почему пугающее? — Потому что теперь я никогда тебя не отпущу. Захочешь ты этого или нет. — Хорошо, — я прижалась щекой к его груди. — Мне этого достаточно.

ВАЛЕРИО

Я просыпаюсь раньше, чем хотел бы. Точнее — меня будит её присутствие. Не воображение, не воспоминание, не один из тех дурацких снов, после которых в груди пусто. А вот она — Одри. Дышит ровно, едва касается плечом моего бока, а её синие волосы — на моей руке. И мне страшно даже пошевелиться. Серьёзно. Я, блядь, боюсь пошевелиться. Я лежу и смотрю, как её лицо в свете из окна кажется ещё спокойнее, чем вечером. И думаю — какого хрена это вообще произошло? И как, как мне сделать так, чтобы это не развалилось к чёрту? Потому что представить, что она снова уйдёт — это уже не вариант. Я не выдержу ещё одного раза. Просто не смогу. Рука хочет прижать её ближе. Голова шепчет: не трогай. Не дыши. Не спугни. Оставь всё как есть. Дыши медленно, не отпугни. Но куда там. Она шевелится. Совсем чуть-чуть. А я замираю, как идиот, хотя и так знаю — она не спит. — Привет, — говорит она, не открывая глаз. И это «привет» разрывает меня надвое. В нём нет прежнего холода. Есть что-то другое. Ближе. Мягче. Но всё ещё хрупкое. — Привет, — шепчу в ответ. — Ты точно не призрак? Она открывает один глаз и смотрит на меня так, будто я сказал полную чушь. Может, так оно и есть. — Если и призрак, то с твоим тупым сарказмом я бы уже ушла в свет, — бормочет она и снова закрывает глаза. Я тихо смеюсь. Боже. Она здесь. Она реально здесь. — Я бы мог к этому привыкнуть, — говорю, не подумав. Она не отвечает, но я вижу — уголки её губ поднимаются. И мне этого, чёрт возьми, достаточно. Я приподнимаюсь на локте, смотрю на неё сверху. В моей футболке. В моей постели. И с таким выражением лица, которого я у неё ещё не видел. Немного усталая. Немного спокойная. Но главное — не убегает. — Ты пялишься на меня, — бормочет она. — Потому что не верю, что ты здесь, — честно отвечаю. — Я не исчезну, Валерио, — тихо говорит она. — По крайней мере, не сегодня. Сегодня. Она не обещает будущее. Но я и не прошу. Я просто осторожно наклоняюсь и касаюсь губами её лба. Это всё, что мне разрешено. Сегодня. Она вдыхает, как после долгой задержки дыхания. И, чёрт побери, это звучит лучше любого «люблю». Мы ещё немного лежим молча. Потом я спрашиваю: — Хочешь кофе? — Если ты что-нибудь сожжёшь — я убегу с криками, — отвечает она. — Я — идеальный кофевар, нимфа. Сейчас сама убедишься. Она смеётся. По-настоящему. Беззащитно. И я знаю — этот смех я никому не отдам. Даже если придётся сгореть вместе с ней. Я пытаюсь вылезти из кровати — тихо, медленно, почти бесшумно. Но её рука скользит по моей, останавливает. — Не уходи ещё, — шепчет она сквозь полусон. Сердце отскакивает от рёбер рикошетом. — Я просто… кофе сделаю, — бормочу, будто оправдываюсь. — Потом, — она тянет меня обратно, как одеяло, без которого холодно. Я возвращаюсь. Она кладёт голову мне на грудь. Дышит медленно, пальцами скользит по моему боку. — Ты всегда такой тёплый, — почти шепчет она. — Это я от тебя сгораю, — хриплю я. Она тихо смеётся. Утихает. Прижимается ещё ближе. — Я не хочу, чтобы это был сон, — вдруг добавляет. — Если это сон — я не переживу второй раз. — Это не сон, нимфа. И я здесь. Никуда не убегаю. Даже за кофе. — Тогда сделай мне его. Но… с любовью, ладно? — Другой у меня не бывает, — улыбаюсь. — И завтрак ещё будет. — Неужели? — Я готовлю пасту лучше любого шефа. Просто молчал об этом — ты и так слишком впечатлена мной. — Вчера я была в шоке от тебя, это да. — Вот и держим планку. Сегодня будет яичница и любовь. — Ммм… Звучит как компромисс.

***

Стою у плиты. В одних штанах, волосы растрёпаны, рубашка где-то осталась в комнате. Одри заходит. В моей рубашке. Тихо, без пафоса. Но, чёрт, по спине пробегает волна. Она босиком, волосы в беспорядке, глаза ещё сонные. И эта рубашка… Моя. На ней. Едва прикрывает бёдра. Я сглатываю и тут же отворачиваюсь к плите, потому что… ну… мозг завис, а тело — не спешит играть роль «респектабельного хозяина». Сосредоточься, Валерио. Завтрак. Еда. Яйца. Сыр. Нож. Огонь. Не тот огонь... — Ты что-то молчишь, — её голос сзади. Музыка для меня. Разрушение — на первой минуте. — Концентрируюсь, — отвечаю. — Яичница требует уважения. — Ты ведёшь себя так, будто я не стою тут почти голая. — Именно так я и стараюсь себя вести, — бормочу. — Чтобы сдать экзамен на уважение к тебе. И к яйцам. Она снова смеётся. Садится за стол. Поджимает ноги. Слушает, как шкворчит на сковороде. Господи. Она действительно здесь. Со мной. Без барьеров. Без побега. Я выкладываю ей на тарелку всё, что успел. Яичницу с сыром, авокадо, тост, кофе с миндальным молоком. Её любимое. Сажусь напротив. Она смотрит, молчит. Потом: — Настоящее утро. Первое в моей жизни. Я смотрю на неё и понимаю: главное сейчас — не сказать ничего лишнего. Не спугнуть. — Мне нравится вот так, — говорит она тихо. — Мне тоже. Она касается моей руки. — И я всё ещё немного боюсь. Но уже не настолько, чтобы убежать. — А я боюсь неправильно дышать, чтобы ты снова не исчезла, — честно говорю. — Но если исчезнешь, я всё равно тебя найду. И верну. Она улыбается. А я — опять не успеваю собраться, потому что она берёт вилку, облизывает её с сыром и смотрит на меня. Совершенно не специально. Просто естественно. А моё тело, чёрт побери, уже выдаёт меня с потрохами. — Валерио, — говорит она, подозрительно взглянув. — Что? — Ты смотришь на меня так, будто хочешь утащить в спальню. — Я и хочу. Но сейчас делаю вид, что я джентльмен. И стараюсь не думать о том, что под этой рубашкой ничего больше нет. — Ну, тогда не думай. Просто завтракай. — Ты же понимаешь, что после этого я точно не смогу сосредоточиться на омлете? — Ты уже не на омлете сосредоточен, я вижу. Я хмыкаю. А потом встаю, наклоняюсь к ней, шепчу в ухо: — Доедай. Потому что если не доешь — я точно не сдержусь. А я очень стараюсь, Одри. — Может, не надо стараться? — Ты меня убьёшь, — шепчу ей в шею. — Но, чёрт, какая красивая смерть. Мы едим молча. Но не потому что нечего сказать. Просто хорошо. Спокойно. Вкусно. Её босые ноги задевают мои под столом. Она ест медленно, сосредоточенно. Я пью кофе и смотрю, как моя рубашка скользит по её плечам, открывая чуть больше, чем надо. Но я держусь. Почти. После завтрака я убираю посуду, не давая ей тронуть ни одной тарелки. — Серьёзно? — она смотрит с какой-то странной улыбкой. — Ты моешь посуду? — Это акт высшей любви, нимфа. Его нельзя обесценивать. — Ну тогда я молчу. Она уходит. Я слышу, как щёлкает защёлка балконного окна — наверно, проветривает. А я стою у раковины, мою чашки и счастливее, чем когда отец подарил мне первую «собственную» тачку. И тут — её руки. Вокруг моего торса. Осторожные, тихие, но уверенные. Она прижимается ко мне щекой к спине, вдыхает запах моей кожи. — Это… потрясающе, — говорит она в мою спину. — Этот момент. Ты. Я. Всё так просто и… живое. Я бросаю тряпку, вытираю руки, разворачиваюсь. — Не обнимай меня так, если хочешь, чтобы я остался культурным человеком, — шепчу ей в висок, уже сжимая её в объятиях. Она поднимает на меня глаза. Без тени страха. Без барьера. Только тепло. — А если я не хочу, чтобы ты был культурным? — Тогда держись. Я поднимаю её на руки. Она смеётся, но не сопротивляется. Несу обратно в гостиную, сажусь на диван, усаживаю её к себе на колени. Целовать её — как дышать. Естественно. Глубоко. Безвозвратно. Мои руки скользят под рубашку. Её пальцы запутываются в моих волосах. Я шепчу ей глупости между поцелуями, она смеётся, пока мы снова не тонем друг в друге.

***

Солнце поднялось выше. День уже давно начался, но нам всё равно. Я сижу на полу, спиной к дивану. Она — на подоконнике, поджав ноги. В моей рубашке. Волосы собраны в небрежный узел. Сидит с новым скетчбуком на коленях — тем самым, который я подарил ей неделю назад, хотя и не был уверен, останется ли она достаточно долго, чтобы его открыть. Рисует что-то лёгкими линиями. Сосредоточенная, губы чуть поджаты — как всегда, когда думает. Я подхожу, опускаюсь напротив, касаюсь её ноги. Начинаю рисовать пальцем что-то на её голени. Сначала просто круги. Потом сердечко. Потом снова круги. Она не реагирует, но я вижу, как дрожит её плечико. — Что это? — наконец спрашивает она, не отрываясь от скетчбука. — Абстракция. Называется «всё, что я не могу сказать тебе словами». — Мм, — улыбается она. — Или «всё, что хочет сказать твоя рука». — Ты наблюдательная. — Я художница. — Тогда ты должна знать, что я рисую тебя в памяти. Со всех сторон. В каждом движении. — А я тебя рисую прямо сейчас. — Правда? — Не буквально. Но рисую. И если испорчу — не страшно. Потому что ты здесь. Я осторожно касаюсь её колена губами. Она не отстраняется. Я провожу пальцем по её голени снова. Линия. Линия. Сердце. — Валерио? — Мм? — Я не исчезну. Обещаю. Я молчу. Просто кладу голову ей на колени. И впервые за долгое-долгое время — я не жду удара. Не думаю о том, что будет завтра. Потому что она здесь. И я здесь. И мы живы. Она всё ещё сидит на подоконнике. Её ноги лежат у меня на коленях. Пальцы чуть холодные, и я прикрываю их своими ладонями. За окном ещё день, но в комнате уже тени. Тихо, уютно. Будто весь мир остановился, оставив только этот момент. — Мне надо будет завтра уйти, — вдруг говорит она. Голос мягкий, ровный, чуть виноватый. — Куда? — я поднимаю взгляд к её глазам. — На работу. Я уже дважды брала выходной. Сказала, что заболела. Я не смеюсь, хоть мог бы. Просто слегка сжимаю её голень. — Ну и как ты там? Всё успеваешь? — А что мне успевать? Рисование, работа, немного жизни между ними. — Она пожимает плечами. — Живу, Валерио. — Ты не просто живёшь, Одри. Ты выживаешь. Она ничего не говорит. Просто долго смотрит на меня. Я отпускаю её ноги, подхожу ближе, кладу руки по обе стороны подоконника, наклоняюсь к ней. — Я серьёзно, Одри. Недавно видел на одном сайте — в Нью-Йорке есть крутой художественный университет. SVA. Можно подать портфолио онлайн. Никаких жёстких вступительных. Есть стипендии. Она моргает. Едва заметно. — Ты смотришь художественные универститеты? — шепчет она, будто это что-то стыдное. — Ага. Потому что вижу, как ты дышишь, когда держишь карандаш. Она опускает глаза. Я касаюсь её щеки. — Если хочешь, я помогу. Заявка, анкеты, что угодно — не важно. Просто скажи. — Я не смогу, Валерио, — тихо говорит она. — Это же… SVA. — И что? Другая твоя планета? — Дело не в планете. Дело… во всём. В деньгах. Документах. Страхе. Я наклоняюсь ближе. Расстояние между нашими лицами — один выдох. — Я серьёзно. Если захочешь — я сделаю всё, чтобы это было у тебя. Чтобы ты знала: ты можешь. Её губы слегка дрожат. Она прячет лицо у меня на груди. — Я никогда… Никто никогда такое мне не говорил. — Я — не "никто". — Нет. Ты — тот, из-за кого мне страшно хотеть большего. Я молчу. Просто прикасаюсь ладонью к её спине, провожу по позвоночнику медленно, будто читаю её по страницам. Телефон вибрирует на столике. Одри замирает. Взгляд моментально меняется. Напряжение — в плечах, в шее, в тишине. — Кто это? — тихо спрашивает она. Я тянусь к телефону, кладу его между нами. Просто: Группа с Изой и Флавио Флавио: «Иза пришла с новой книгой и хочет, чтобы мы все её прочитали и страдали» Изабелла: «она про любовь, Флавио. не будь грубым» Флавио: «в ней больше извращений, чем я видел за всю свою жизнь. это не любовь» Я криво улыбаюсь. Одри пытается не выдать себя, но я чувствую, как её тело слегка напрягается. — Просто идиоты, — говорю я. — Ничего серьёзного. — У тебя какой-то чат? — Да. Называется «Выжившие идиоты после неудачного аборта». — И ты… не возражаешь против названия? — Я его придумал. Она наконец снова улыбается. Но я вижу: что-то в ней всё равно задержалось. Тень. Я касаюсь её щеки. — Эй. Я здесь. Прямо сейчас. Без глупостей. Без секретов. — Я знаю, — говорит она, но голос всё ещё тихий. Я сажусь напротив, кладу её ноги себе на колени снова. — Я никогда не заставлю тебя остаться. Но сделаю всё, чтобы ты захотела. Она долго смотрит на меня. А потом соскальзывает с подоконника, садится ко мне на колени. Прислоняется лбом к моему. — Я уже хочу, — говорит. — Я просто боюсь. — Можно бояться. Только не молчи. Договорились? — Договорились. И мы сидим так. На подоконнике, посреди комнаты, среди тарелок от завтрака, аромата кофе, непрочитанных сообщений и моего тела, которое наконец не хочет быть нигде, кроме как здесь. Она проводит пальцами по моему предплечью, будто что-то рисует. Я не знаю, понимает ли она, как это действует на меня. Телефон снова вибрирует. Я тянусь, беру его. Сообщение от Флавио: «Где ты, козёл. Иза уже третью главу скинула. Страдание неизбежно. Твоё участие нужно. Я страдаю один.» «Или ты опять исчез со своей голубоглазой тенью?» Я закатываю глаза. — Они не остановятся, — бормочу. — Что там? — спрашивает Одри, слегка улыбаясь, но уже не отстраняется от моего плеча. — Флавио рыдает под книги Изабеллы и спрашивает, где я. Думает, я исчез с «голубоглазой тенью.» — Ага, — тихо говорит она. — Хочешь, покажем им, что ты не тень? — Нет, — отвечает она мгновенно. — Но… если хочешь… Я уже навожу камеру. На фронталке — я, немного взъерошенный, счастливо возмущённый, и она — в моей рубашке, с карандашными рисунками на пальцах, сидит на мне, щёки красные, но она не убегает. — Внимание, придурки, — говорю в камеру. — Я не сбежал. Просто нахожусь на критически важной миссии — спасаюсь от вашей книжной терапии. Я чуть наклоняю камеру, чтобы захватить Одри. Она машет пальцами очень неловко, но смеётся. — И да, она существует. И она — не тень, а девушка, которая съела мой тост. Одри прячет лицо у меня на плече, но я вижу — она улыбается. Я отправляю видео. Телефон сразу вибрирует — посыпались ответы: Флавио: «Ничего себе ты живёшь, князь» Изабелла: «Да она милая. И мне она уже нравится. Вале, только не испорти это.» Я закрываю телефон и кладу его экраном вниз. Одри сидит на мне, укутавшись в одеяло, её скетчбук упал на пол, но пальцы всё ещё скользят по моей коже. Она смотрит на экран моего телефона, который снова засветился от очередного сообщения. — Они… весёлые, — говорит она. — Изабелла особенно. Пауза. Не прямая ревность. Но что-то между строк. Я приподнимаю бровь. — Ага? — Ну, просто. Она тебе советы пишет по поводу меня. Она всегда такая? — Она — моя кузина. Мне хочется сказать это мягко, но в то же время чётко. Она должна знать. Она имеет право знать всё, даже если я сам ещё не умею всё открывать. Одри бросает на меня быстрый взгляд, и я вижу, как что-то в ней расслабляется. Чуть-чуть. Она опускает глаза. — А… Я думала, может, она… — Она машет рукой. — Неважно. Глупости. — Нимфо, — говорю я, наклоняясь ближе, — я только что выложил твоё лицо в наш семейный чат с дебильным названием. Я слышу, как она смеётся носом. — Если бы это была другая девушка — она бы не появилась в том чате. Я бы не стал снимать видео. Я бы вообще никому не показал. Я беру её за подбородок лёгкими пальцами. — Но это ты. Она снова смеётся, поднимая на меня глаза. — То есть я — официально среди идиотов ? — Ты — почётная идиотка. Легенда. Королева группового чата. — О боже, — она закрывает лицо ладонями, — я подписалась на что-то ужасное. — Ага. И это только начало. Я наклоняюсь и касаюсь губами её лба. — Изабелла будет названивать. Флавио пришлёт свои фото из ванной. Мама… нет, надеюсь, мама — нет. — Мама? — она поднимает брови. Я замираю. — Ладно. Это вообще отдельная глава. Длинная. Страшная. Мы к ней вернёмся. Она кивает, будто принимает условия сделки. — А твоя кузина, Изабелла… какая она? — Тихая. Иногда взрывается. Такая же, как я, только с помадой и жаждой убить всех мужчин. — Я делаю паузу. — Но она — семья. Она будет тебя защищать, даже если я всё испорчу. — О, то есть ты уже готовишься? — Просто подстраховываюсь. — Мудро. Мы молчим ещё пару секунд, пока я провожу пальцем по её голени — там, где осталась линия от карандаша. Она слегка вздрагивает. — Так что, — говорю я, — ты хочешь остаться завтра дома? Я могу написать твоей начальнице. «Она работает над будущим гениальным арт-проектом. Отпустите.» — Ага. А она подумает, что я нашла себе богатого, психически нестабильного парня. — И будет права. — Я тянусь к её скетчбуку. — Но с хорошим вкусом. Она улыбается. И я вдруг понимаю, что сегодня хочу, чтобы она осталась ещё хоть немного. Ещё одно утро. Ещё одну чашку кофе. Ещё один взгляд.

***

Поздний вечер. Свет в пентхаусе приглушён — так, чтобы было уютно, а не стерильно. Она сидит рядом, закутанная в то же самое одеяло, которое пахнет мной и чем-то домашним — тем, чего, честно говоря, я никогда не знал до Одри. Она дышит тихо, её пальцы мягко зарываются в мои волосы. И я думаю: чёрт, как вообще так вышло? Я, Валерио Витиелло, тот, кто обычно контролирует всё и всех, просто держу её в руках и боюсь пошевелиться — а вдруг она снова сбежит? Я поднимаюсь с дивана, не отрывая взгляда от её губ, и, не прерывая поцелуя, подхватываю её на руки. Она смеётся — кажется, я действительно немного изменился, раз она не сбегает в ужасе, а смеётся. Хожу по коридору и вдруг ловлю себя на мысли: «Чёрт, у неё тут вещи. Она правда осталась». Моя квартира, мой пентхаус — и её маленький уголок с сумкой, с тем самым скетчбуком, который я ей подарил… Она здесь. Я ставлю её на ноги и смотрю на неё — чуть растерянно, потому что для меня это всё ново. «Где мы спим?» — вопрос, на который я сам не знаю, как ответить. Но мне хочется, чтобы всё было правильно. — Мы спим в твоей спальне или в моей? — спрашиваю тихо, как ребёнок, который боится сказать не то. Она поднимает брови, улыбается, смотрит на свой скетчбук. — В моей, — говорит так же тихо. — Но это ведь твой пентхаус, и это немного странно. И я думаю: «Да. Странно. Идеально странно». — Тогда — в твоей, — отвечаю, и чувствую, как эта простая фраза весит больше, чем любые слова. Потом с лёгкой улыбкой добавляю: — Но завтра утром я заберу тебя в свою. Без обсуждений. Она смеётся, обнимает меня крепче, и в этот момент я понимаю: теперь это не просто пентхаус, не просто квартира, не просто комнаты с вещами. Это — наш дом. И пусть я всё ещё боюсь, что она может исчезнуть, я знаю — не отпущу. Никогда.

***

SVA - один из самых престижных частных художественных университетов Нью-Йорка, известный сильными программами по дизайну, анимации и изобразительному искусству.