Внутри фильмов Ужасов

Через какое-то время фургон выкатился на поворот к заправке. Та самая заправка. Катя узнала её ещё до того, как колёса коснулись гравия у обочины. Деревянный навес, потрескавшаяся вывеска, облупленная красная краска на стенах — всё было до мелочей, как в фильме. По спине прокатилась дрожь, липкая, как пот под одеждой. — Все выходим, — сказал Джерри, уже открывая дверь. Салли первой спрыгнула на пыльный, обожжённый солнцем асфальт. Франклин придержал дверь, пока девушки выбрались, а потом, кряхтя, начал разворачиваться к выходу сам. — Поспешите, так мы быстрее будем дома, — добавил Джерри, но его голос тонула в жарком, гудящем воздухе. Катя поймала краем глаза фигуру у стены заправки — высокий, нескладный мужчина, который стоял, задрав голову, и смотрел прямо в солнце, будто оно могло ему что-то сказать. В фильме о нём никто не говорил. Сергей когда-то объяснял: «Наёмный работник. Декорация. Прикрытие». Но сейчас его неподвижность была… неправильной. Катя прошла мимо и пошла к туалету — деревянная дверца с перекошенной щеколдой, запах аммиака и затхлой воды ударил в лицо сразу. Грубые доски пола прогибались под ногами, а с потолка свисала паутина, в которой что-то медленно шевелилось. Когда она вернулась, Пэм и Салли уже стояли у автомата с колой, бросая монетки и споря, кто берёт банку первой. Катя вышла на солнце и на секунду прикрыла глаза ладонью, думая. Рассказать им? Сюжет может измениться. Может быть, в лучшую сторону. Может — в худшую. Какая гарантия? Если промолчит — они пойдут по сценарию. Если скажет — может, всё пойдёт к чёрту быстрее. Но… а если есть шанс? — Мисс, не желаете барбекю? — Голос выстрелил прямо за спиной, и Катя дёрнулась, как от удара.Перед ней стоял он. Дрейтон Сойер. Глава семейки. Повар. Шизофреник. Ублюдок до мозга костей. Лицо его было всё в мелких морщинах, от которых улыбка выглядела не приветливой, а хищной. — Н-нет, спасибо, — слова вырвались автоматически. — Я не ем человечину… Её будто током пробило. Чёрт. Язык сам предал. Катя споткнулась в середине фразы, выдавила неловкий смешок, чувствуя, как пот стекает по спине под футболкой. — Простите… жара, — попыталась оправдаться, — из-за неё я всё как-то… не так воспринимаю. Дрейтон, уже нахмурившийся, чуть склонил голову набок, прищурился… и вдруг лицо его растянулось в той самой неприятной, липкой улыбке. — Да, из-за жары… всякое бывает, — повторил он, не сводя с неё глаз. Пауза затянулась. Его улыбка чуть дрогнула, но не исчезла, наоборот — стала какой-то мягкой, почти добродушной… и от этого в разы хуже. — Знаете, мисс, — сказал он, чуть наклоняясь ближе, так что Катя почувствовала тёплое, влажное дыхание с примесью дыма и чего-то мясного, — жара мясо быстрее размягчает. Даже самое жёсткое. Он отстранился, словно сказал что-то обыденное, и пошёл к зданию заправки, оставив её стоять с ощущением, что он только что попробовал её на вкус. Катя вернулась к фургону, дверь со скрипом закрылась за её спиной. Она села, подтянула колени к груди и обняла их руками. Вся сжалась, будто хотела стать меньше, исчезнуть. Глаза стекленели, дыхание сбивалось. Она выглядела не подростком и не девушкой — ребёнком, которого прижали к стене. — Катя, с тобой всё хорошо? — спросил Франклин, его голос дрогнул, а глаза беспокойно скользнули по её лицу. — Нет… — прошептала она, голос вибрировал, как струна. — Мне тут не нравится. Тот мужчина… он странно смотрит на нас. Франклин замялся, потом протянул руку и положил её ей на плечо, неловко, но искренне. — Не беспокойся, Катя. Это всего лишь заправка. — Он пытался улыбнуться, но уголки губ не слушались. — А этот мужик… он не похож на психа. Он… нормальный. Катя сжала губы, стараясь не сказать правду. Она знала. Знала слишком хорошо. Нормальный? Да, вот именно в этом и была проблема: он выглядел нормальным. Нормальным поваром, добродушным хозяином. И именно так легче заманивать жертву. Франклин не успокоил её. Его слова повисли в воздухе пустыми, как рваный бинт на открытой ране. Внутри неё что-то треснуло. Одна часть кричала: Скажи им всё! Кричи! Пусть знают! Другая шептала: Замолчи. Они подумают, что ты сошла с ума. И останешься одна. Она стиснула зубы. Сердце колотилось, ладони холодные и влажные. Катя молчала. Фургон снова двинулся, и голоса остальных заполнили пространство — смех, лёгкие разговоры, будто ничего и не было. А она сидела у окна и смотрела наружу. Пейзажи мелькали, поля, деревья, дорога, уходящая вдаль. Всё это казалось каким-то искусственным, ненастоящим. Она почти не слышала слов, они долетали до неё как гул далёкого радио. И вдруг фургон замедлил ход, скрипнули тормоза. Катя не сразу заметила, что они остановились. Перед ними возвышался дом дедушки Салли и Франклина. Когда-то белые стены потемнели и теперь казались серыми, как пепел. Кирпичи были в трещинах, с крыши облупился шифер, ржавчина съела железо и превратила его в красные, как кровь, пятна. Окна зияли пустотой, как глазницы мертвеца. Дом стоял, но в его облике было что-то мёртвое, лишённое тепла. И Катя почувствовала, как внутри у неё всё съёживается. — Лучше б этот дом развалился на части, — сказала Пэм, и её голос прозвучал тише, чем хотелось. — Похоже на место, где родился Бэла Лугоши, — хмыкнул Кирк, нахмуренно глядя на почерневший фасад. Дом возвышался, как застывший труп, обглоданный временем: крыша ржавая, кирпичи потемнели, оконные проёмы зияли пустотой, словно чёрные глазницы. — Эй… мне страшно, — призналась Пэм, и это прозвучало совсем по-детски. Сзади Джерри и Кирк помогали Франклину выбраться из фургона, пока Салли держала дверь. Франклин, тяжело сопя, наклонился к боку машины: — Я хочу посмотреть… что там начертил тот парень. Все подошли ближе. На белом металле тянулась уже засохшая полоса крови, неровная, с застывшими тёмными корками. Она выглядела так, будто кто-то провёл ладонью, оставив метку. — О, Боже… — выдохнула Салли. — Странно. Может, это что-то значит? — спросил Кирк. — Это знак Зорро. Он ещё к вам придёт, — усмехнулся Джерри. Кирк и Салли хмыкнули, но Катя и Пэм лишь нахмурились. Холодок пробежал по позвоночнику. — Джерри, не надо, — сказала Пэм. — Кирк, смой это, хорошо? Кирк достал из бардачка тряпку, но Франклин остановил его: — Подожди. Подожди минутку. — Идём, Кирк, — позвала Пэм, нетерпеливо. Кирк пожал плечами, сунул тряпку Франклину: — Вот. Сам вытрешь. Франклин нахмурился: — Эй… а ты не думаешь, что этот парень будет нас преследовать? Катя внутри содрогнулась. Франклин… ты даже не представляешь, насколько ты прав. Сергей когда-то говорил: так Сойеры помечали добычу. Кровавые метки на машинах — и потом их ловили на дороге, как зверей. А дальше… шашлык и барбекю. — Зачем? — пробормотал Кирк. — А где мой нож? Кирк? — Франклин повернулся, но его уже не было рядом. Из глубины старого дома донёсся смех, звонкий визг Салли. Они ушли внутрь. — Может, подождём их? — спросила Катя, ей совсем не хотелось переступать этот порог. — Да, можем… но я хочу войти в дедушкин дом, — упрямо сказал Франклин. Катя помогла закатить его внутрь. Доски пола застонали под колёсами кресла. Внутри было сыро, пахло пылью, плесенью и чем-то ещё — старым, сладковато-гнилым. Катя наморщила нос. — Ужас… может, уйдём? — Катя, ты что, такие дома раньше не видела? — удивился Франклин. — В детстве, — тихо ответила она. — Я, как и другие дети, лазала в заброшенные дома и стройки. Я любила это… пока мы не встретили одного наркомана. — Она замолчала на секунду, словно перебирая в памяти картинки. — Он был… ужасен. Кожа висела, глаза провалились, зубов почти не осталось. От него воняло мочой и алкоголем. — Её губы скривились. — Мы сбежали, когда он пошёл к нам. С тех пор я ненавижу такие дома. Франклин выругался сквозь зубы. Он сам знал: в таких местах всегда прятались бомжи, алкаши, отребье. Но представить, что дети играли рядом с таким… — Ты была смелой, — сказал он, чуть мягче. Катя слабо улыбнулась: — Скорее глупой. Франклин усмехнулся, этого он не мог отрицать. Наверху раздался весёлый смех — лёгкий, беззаботный, будто они были не в трухлявом доме на краю заброшенной дороги, а на школьной вечеринке. Потом послышались шаги на лестнице, деревянные ступени скрипели и стонали под весом. Появились Пэм и Кирк, оживлённые, румяные. — Эй, Франклин, разве ты не говорил, что где-то здесь можно поплавать? — спросил Кирк. — Да, — сухо ответил Франклин, словно сам себе. — Мы с Пэм хотели бы поплавать… — Кирк говорил легко, даже слегка дерзко, как будто всё это место не вызывало у него ни малейшего сомнения. Франклин нахмурился, задумался: — Там когда-то была тропинка. Между теми двумя старыми сараями… — он потер висок, словно вытаскивал из памяти карту, затертую временем. — Ладно, пошли. Мы сами найдём, — вдохнул Кирк, уже шагая к двери. — Ребята! — Катя перехватила их взглядом, её голос прозвучал резче, чем она хотела. — Сделайте одолжение: не заходите в странные и подозрительные дома, хорошо? Они переглянулись. Пэм усмехнулась: — Эмм… хорошо? Но а вдруг у них будет бензин? — спросил Кирк с наигранной серьёзностью. — Это вряд ли, — отрезала Катя. — Вдруг вместо бензина там… молоток? Фраза повисла в воздухе, как ржавый нож. Пэм закатила глаза и фыркнула: — Катя, тебе надо меньше общаться с Франклином. Она схватила Кирка за руку и почти потащила его к выходу. Катя, сжав кулаки, крикнула им вслед: — Будьте осторожны! Они не ответили. Только смех Кирка и лёгкий визг Пэм растворились за дверью. Катя стояла, тяжело дыша, будто сама бежала. — Ты стала осторожней, — сказал Франклин тихо, глядя на неё поверх очков. — После того, как мы взяли того психа… — Катя покачала головой. Франклин кивнул. Он понимал: после Попутчика лишняя осторожность не помешала бы никому. И тут боковым зрением он заметил что-то. Медленно повернул инвалидную коляску. Катя последовала его взглядом. На полу, прямо у стены, лежал мешок, из которого торчали перья, спутанные клочья шерсти и острые осколки костей. Один округлый, с пустыми глазницами, был явно череп собаки. Воздух внутри дома словно сгустился, стал вязким. Катя почувствовала запах — сладковато-гнилой, мясной, застарелый, который до этого скрывалась под пылью. Они переглянулись. Одного взгляда хватило. Слова были лишними. Оба молча согласились уйти. Они покинули дом, воздух снаружи показался чуть чище, но тень внутри уже осела на коже. Катя схватила тряпку и подошла к боку фургона. Кровавый символ засох, превратился в тёмную, шершавую корку. Она водила тканью по металлу, и алые пятна расплывались водой, превращались в мутные, ржавые разводы. С каждым движением её руки мысли уносились прочь, в другой ужас, в другое прошлое. Я уже изменяла сюжет… Перед глазами вставали образы «Хэллоуина». Лори. Лори, которая должна была выжить, но погибла. Катя заняла её место. Только вот победа была сомнительной. Она вспомнила Майкла. Его движения. Его присутствие. Он был другой. Он не душил меня. Он трогал моё лицо. Будто изучал его. Не зверь, не автомат — человек, который что-то ищет. В хирургии должно было быть иначе: в фильме Майкл размахивал ножом, а когда она оказалась там… он не размахивал. Он тянул руки, пытался поймать её. Что, если он понял? Что я — не из их мира. Что я не персонаж. Что я чужая, реальная. Может, он чувствовал это? Тряпка в её руках уже насквозь пропиталась тёплой водой и грязью, пальцы липли. Она с усилием соскребала последний кусок засохшей крови, а мысли всё глубже вонзались ей в сердце. Я думала, что смогу изменить сюжет. Думала, что спасу людей. Но не смогла. Потому что я трус. Тупое, дрожащее создание, которое даже помочь никому не сумело. Она выпрямилась, глядя на белый бок фургона. Кровавого знака больше не было, только влажное пятно. Но в её голове он всё ещё горел. Может, хоть теперь я не оплошаю? Катя не заметила, как солнце окончательно ушло за горизонт. Сумерки легли на землю вязкой пеленой, и в воздухе стало сыро и холодно. Из мыслей её вырвал разговор Джерри, который, усмехаясь, поддевал Франклина. — Всё равно он не сможет нас найти, — буркнул Франклин, открывая дверцу фургона и роясь внутри. — Я хочу сказать, он даже не знает, как нас зовут. — Я сказал ему, как тебя зовут, Фрэнклин, и где ты живёшь, — с притворной невинностью произнёс Джерри. — Даже твой почтовый индекс. Он убьёт тебя первым. — Джерри! — Катя резко вскрикнула, и шлёпнула его по плечу. — Прекрати! Где Кирк и Пэм? — Их всё ещё нет… — пожал он плечами. — А ты что делаешь?! — голос Салли сорвался на крик, когда она заметила, как Франклин шарит по вещам в фургоне. — Я не могу найти свой нож, — ответил он раздражённо. — Когда он был у тебя в последний раз? — Салли нахмурилась. — Последний раз он был не у меня, а у тебя. Я дал его тебе, помнишь? — Франклин смотрел на неё укоризненно, в голосе звучала злость. — Что ты с ним сделала? — Я… я не знаю. Разве я не отдала его тебе? — в недоумении произнесла Салли. — Нет! — рявкнул Франклин. — У меня его не было, когда я выходил из фургона. Ты его не отдавала. Салли закрыла глаза и выдохнула, понимая, что спорить с ним бесполезно. — Хорошо. Я поищу ещё. — Послушайте, — вмешался Джерри. — Наверное, я схожу к ручью, пока не стемнело совсем. Франклин, как туда пройти? — Там есть тропинка, между теми сараями, — буркнул тот, не отрываясь от поисков. — Можно, я тоже пойду? — осторожно спросила Салли, не желая оставаться рядом с братом, пока между ними тянется напряжение. — Нет, — отрезал Джерри. — Думаю, тебе лучше остаться здесь. — Может, ты сам останешься? — тихо сказала Катя, скрестив руки, чтобы скрыть дрожь. — Пэм и Кирк могут вернуться… — Нет. Я должен проверить их, — голос Джерри был твёрдым. — Джерри, у меня плохое предчувствие, — сказала Катя. Слова срывались с её губ, голос дрожал, и от этого становился только убедительнее. — Что, если ты встретишь того психа?.. Он улыбнулся уголком губ, но улыбка вышла неуверенной. — Катя, тебе надо меньше общаться с Франклином. Ты и Салли оставайтесь тут. Я быстро. — Джерри, прошу, не надо! — выкрикнула Катя, громче, чем хотела. Трое удивлённо уставились на неё. Тишина за пределами фургона стала гуще. Только ветер шевелил сухую траву. — Я быстро, — повторил Джерри, уже уходя. Его силуэт растворился в темноте. Катя чувствовала, как сердце сжимается, словно его схватили невидимые пальцы. Она знала, что он не вернётся таким же. Салли продолжала рыться среди вещей. — Не могу его найти, — устало сказала она. Франклин посмотрел на сестру, в голосе его появилась странная мягкость: — Ты на меня злишься? — Нет. Не злюсь, — резко ответила Салли. — Но ты расстроена, да? — он замялся, кривясь. — Я тебя не виню. Я… Франклин подбирал слова, но они застревали у него в горле. Катя смотрела туда, где растворился в темноте силуэт Джерри. В груди у неё росла тяжесть, липкая и удушливая. Хотелось домой. Хотелось назад — в реальность, в простое и безопасное. Но реальность теперь была здесь, и она снова облажалась. Снова. Трусиха. Снова спряталась за страхом быть сумасшедшей, вместо того чтобы кричать до охриплости, предупреждать, выть как Жириновский в своей ярости, чтобы хотя бы кто-то услышал. За её спиной слышались тихие голоса брата и сестры — Франклин и Салли наконец примирились. Катя смотрела на Франклина и чувствовала к нему жалость. Он всегда казался лишним, ненужным колесом, неуклюжим и громким. Но она знала это чувство слишком хорошо. Слишком часто сама оказывалась на этом месте. Может, поэтому её раздражение на него в фильме превратилось в сочувствие сейчас. Я знаю, каково это — быть лишней. Быть чужой. Быть тем, кого не берут всерьёз. Франклин молчал, хотя в его глазах горело беспокойство о психе, которого они подобрали днём. Он видел усталость сестры и не стал спорить дальше. Тишина повисла между ними вязкой нитью. Ночь окончательно обрушилась. Чёрная, тяжёлая, она поглотила всё вокруг, и единственным светом остались жёлтые фары фургона. Их тусклый конус вырывал из тьмы пыльную дорогу и куски сухой травы, но дальше начиналась бездна. Катя чувствовала, как эта темнота давит. Она была слишком живая. Салли потянулась к рулю и нажала на гудок. Звук рванул ночной воздух, как нож, и прокатился по пустым полям. Глухо, протяжно, чуждо. — Наверное, они потерялись… у них даже фонарика нет, — Салли обхватила себя руками, голос у неё дрожал. — Если они через минуту не вернутся, нам надо будет пойти искать их, — сказала она, и в этот момент Катя едва не вскрикнула. Нет, дурында! Мы должны запереться в этом чёртовом фургоне и ждать! Кожаное лицо вряд ли проломит металл… — Эй, а что, если мы тоже потеряемся? — пробормотал Франклин. — Салли… надо ехать на заправку и попросить помощи. — Я не уйду отсюда без Джерри! — выкрикнула Салли и вдруг закричала, надрывая горло: — ДЖЕ-РРИ! — ДЖЕ-РРИ! — подхватил Франклин, его голос сорвался на визг. Катя прижала ладони к ушам. Звуки их криков тонули в темноте, уходили куда-то в чёрный лес, но не возвращались эхом. Словно ночь их поглощала, как чёрная пасть. — Наверное, они через минуту будут здесь, — бормотал Франклин, будто уговаривая сам себя. — Катя, Салли… всё-таки надо ехать. Думаю, надо ехать. Ключи в фургоне? — Ты не мог бы дать мне на минутку фонарик? — резко спросила Салли. — Зачем? — Я сама пойду их искать. — Салли, ты их не найдёшь одна, — твёрдо сказала Катя. — Да, Салли, не иди. Катя права, тебе не стоит, — Франклин нервно дёрнул коляску к водительскому месту. — Давай я ещё раз посигналю. — Просто отдай мне фонарик! — Нет! Я посигналю, и если они не придут… тогда мы пойдём. Хорошо? Он повернулся к рулю, но тут его лицо побледнело. Руки дрогнули. — Салли… их нет. — Голос Франклина задрожал. — Ключей нет! Они забрали их с собой! Он навалился на гудок. Металлический, утробный вой проткнул ночь. — ПРЕКРАТИ! — взвизгнула Салли, вырвала его руку, толкнула его прочь. — Прекрати, Франклин! — Джерри забрал ключи… забрал, — бормотал Франклин, и снова тянулся к рулю. — Отдай мне фонарик! — сорвалась Салли. — Нет, Салли! — Катя выхватила фонарь из его рук и сама закричала, перекрывая их: — УСПОКОЙТЕСЬ! Салли, Франклин прав, мы должны остаться тут! — Катя, если хочешь, оставайся! Но я должна найти Джерри! — Думаешь, мы найдём их ночью?! — Катя шагнула ближе, её голос дрожал, но был стальным. — Салли, я понимаю, что ты чувствуешь, но тебе не кажется, что это безумие?! — А ты подумала, что Джерри мог упасть и сломать ногу?! — почти рыдала Салли. — А ты не подумала, что мы уже встретили психа?! — выкрикнула Катя, её пальцы стиснули фонарик так, что побелели костяшки. — И можем встретить его ещё раз! — Отдай! — рявкнула Салли и рванула вперёд. Они сцепились, как две разъярённые кошки. Фонарь дёргался из рук в руки, свет выхватывал из темноты куски дороги, лица, искажённые яростью. Катя почувствовала резкую боль — ногти Салли соскребли кожу на её запястье. Она вскрикнула, но в следующее мгновение фонарь вырвался из её пальцев. Салли, тяжело дыша, сжимала его, как оружие. — Вот и всё, — прошипела она, глаза блестели в жёлтом свете. Катя прижала оцарапанную руку к груди, в горле горело от обиды. Они стояли друг напротив друга, две силы, сломанные страхом и доведённые до бешенства. — Прекратите! — выкрикнул Франклин, но голос его утонул в тяжёлой тишине ночи. Итог был один: идти. Фонарь дрожал в руке Салли, освещая узкий конус земли перед ними. Катя шла рядом, глядя исподлобья, каждый шаг отдавался стуком в висках. Салли молчала, но её плечи были напряжены, злость сочилась в каждом движении. Она толкала коляску, и скрип колёс казался слишком громким, будто он нарушал священное правило этой тьмы. — Джерри! — выкрикнула Салли, и голос её сорвался в отчаяние. — Пэм! Кирк! — кричал Франклин, и в ночи это звучало почти жалобно. Катя же молчала. Она слушала. Каждый её нерв был натянут, слух пытался уловить малейший шорох, дыхание, шаг. В темноте, за пределами тусклого круга света, казалось, что кто-то идёт параллельно, дышит вместе с ними. Салли всё чаще бросала злые взгляды на Катю, будто виня её во всём. Они были злы друг на друга — одна хотела действовать, другая выжидать, и теперь обе шли по тропе, которая вела только в пасть кошмара. Катя замерла, прислушиваясь. Шорох ночи сменился гулом, будто дышала сама земля. Потом — резкий, рвущий воздух, жужжащий звук. У неё внутри всё похолодело. Она знала этот звук. Она боялась его ещё до того, как оказалась здесь. — Салли… Франклин… — слова сорвались хрипом, губы дрожали. — Нам лучше уйти… — Что опять?! — раздражённо рявкнула Салли. Внутри у неё закипала злость: она готова была убить эту навязчивую русскую суку, которая только и делала, что нагнетала. — Девочки… я что-то слышу, — пробормотал Франклин. Его глаза расширились, он повернул коляску налево, фонарь выхватил темноту. Рёв мотора разорвал ночь. Из тьмы вырвался силуэт. Огромный, чудовищный. Бензопила взревела, как голодный зверь, зубья сверкнули. Кожаное Лицо. Он бросился на них. С гортанным воплем опустил пилу прямо на Франклина. — АААААА! — Франклин закричал так, что воздух дрогнул. Пила впилась в плоть, мясо разлеталось клочьями, кровь хлестала фонтанами, брызгала на коляску, на землю, на руки Кати. Он визжал, задыхался от боли, а Кожаное Лицо давил сильнее, проталкивая зубья глубже, разрезая его тело на живую. Катя вскрикнула. Салли завыла от ужаса. Она схватила Салли за руку, рванула прочь, сердце колотилось, будто готово вырваться из груди. Салли в истерике выдернулась, побежала сама, визжа, спотыкаясь. Дом. Темный силуэт впереди. Единственное спасение. — КТО-НИБУДЬ!!! ПОМОГИТЕ НАМ!!! — Салли орала так, что срывала связки. — ПОМОГИТЕ! ПОЖАЛУЙСТА!!! Они врезались в дверь. Закрыта. Звук бензопилы разрывал воздух за спиной, становился ближе. Катя вцепилась в Салли, рванула её за локоть, повела вдоль стены. Они наткнулись на боковую дверь, Салли дёрнула ручку — она поддалась. Внутри — мрак, тягучий и вязкий. Они ворвались внутрь, захлопнули дверь, бросились вверх по лестнице. — ПОМОГИТЕ! ПОМОГИТЕ!!! — Салли почти падала на колени, рыдала и кричала, влетела в первую попавшуюся комнату. Внутри — фигуры в креслах. Она рухнула перед одним из них, схватила за руки. — ПОЖАЛУЙСТА, ПОМОГИТЕ! СПАСИТЕ НАС!!! Катя подлетела к ней, с силой оттащила назад. — Салли! — её голос был рваным, надрывным. — Это не люди! Это ТРУПЫ! И свет фонаря подтвердил её слова. Лица в креслах были иссохшие, серые, мумии с пустыми глазницами и усохшей кожей. Мужчина выглядел почти умиротворённым, как будто уснул лет десять назад. Женщина рядом — уже разлагалась, открыв рваную пасть в беззвучном крике. Салли закричала так, что голос её сорвался, и рванула обратно к лестнице. Катя за ней, ноги подкашивались. Но внизу, прямо у подножия лестницы, их ждал Он. Кожаное Лицо. Массивный, тёмный, пила гремела в его руках, маска блестела в свете. Он поднял её, словно в приветствии. Оставался один выход. Катя первая рванула к окну. Стекло разлетелось осколками, она выпрыгнула наружу, больно ударилась, но встала. Они рухнули в сухую траву, земля ударила в кости так, что у Кати на секунду потемнело в глазах. Воздух выбило из лёгких, колени и локти обожгло болью. Салли завыла рядом, хватаясь за ногу, поцарапанную осколками стекла. И тут сверху — рёв бензопилы. Кожаное Лицо прорезал ночь, высунувшись в оконный проём, массивная тень с рычащим зверем в руках. Маска сверкала в лунном свете, он потряс пилой, как флагом, а потом полез вниз, будто стены и гвозди были для него воздухом. — Вставай! — Катя схватила Салли за руку, дёрнула её вверх. — ВСТАВАЙ!!! Салли заплакала, но поднялась. Они рванули прочь, ноги скользили по траве, воздух резал горло. За спиной пила выла, зубья жрали дерево, потом посыпались доски — он уже ломал дом, чтобы сократить путь. Катя бежала, сердце колотилось, будто сейчас разорвёт грудь. Каждая секунда отдавалась тупым страхом: Он догонит. Он уже дышит в спину. сейчас он прорежет нас пополам. — ПОМОГИТЕ!!! — снова закричала Салли, и её крик разорвал ночное поле, безнадёжный, звериный. — КТО-НИБУДЬ!!! Катя знала — никто не ответит. Но она всё равно бежала вместе с ней. Они выскочили на поляну. Фонарь потерялся где-то в доме, теперь их вела только бледная луна. Катя оглянулась — и сердце ухнуло вниз: Кожаное Лицо уже выбрался из дома, нёсся за ними, огромный, свирепый, с бензопилой, что рассекала воздух, будто он хотел выпотрошить саму ночь. Он был ближе, чем она думала. Слишком близко. — Быстрее, Салли! БЕГИ! — Катя почти тащила её за руку.Ветки хлестали по лицу, по рукам, каждый шаг отдавался болью в лёгких. Салли споткнулась, рухнула на землю, Катя снова схватила её под мышки, подняла, рывком вытянула на ноги. Вой бензопилы разнёсся прямо над ухом. Они свернули к лесу, к тёмным силуэтам деревьев. Кожаное Лицо рванул за ними. В его крике, в реве пилы было нечто первобытное. Он гнался за ними, как зверь. Катя бежала, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, кололи кожу, лёгкие горели от надрыва. В какой-то миг её пальцы сжались в пустоте — Салли больше не было рядом. Только тьма. Только вой бензопилы позади. Она обернулась — и сердце ухнуло вниз. Кожаное Лицо ломился сквозь кусты, но густые ветви цепляли его, рвали ткань, замедляли. Он рычал, пила жрала воздух, но расстояние увеличивалось. Катя рванула вперёд, чувствуя, как отчаяние и адреналин жгут жилы. И вдруг — дорога. Жёлтый, тусклый свет лампы. Заправка. — БЛЯТЬ! — вырвалось из неё, хрипло и громко. Но мысль об оружии, об чём-то, что можно схватить и использовать, придавала сил. Она почти рухнула к крыльцу. Дверь приоткрыта. Сквозь щель виднелся тусклый свет. Катя толкнула створку, и сердце ухнуло в пятки. Внутри — Салли. Она сидела на полу, вся в грязи и слезах, глаза опухшие, руки тряслись. — Катя… — Она вскочила, бросилась к ней и вцепилась в неё, будто в спасательный круг. — Катя… Катя… — всхлипывали её губы, мокрые от слёз. Катя прижала её к себе, тело Салли дрожало, как осиновый лист. — Салли, нам надо выбираться… — слова рвались сквозь ком в горле, голос Кати дрожал, сам готовый сорваться на плач. — Нам нельзя здесь оставаться… — Нет… он… он придёт, заправщик… он поможет… — Салли вцепилась в Катю сильнее, почти ломая пальцы. Катя резко сжала её лицо ладонями, заставила смотреть прямо в глаза. — Салли! Этот человек заодно с маньяком! Ты понимаешь?! Он один из них! — Что?.. — глаза Салли расширились, губы задрожали. — Н-не может быть… — Слушай меня! Ты должна… Но договорить она не успела. Резкая, острая боль ударила в голову. Всё тело содрогнулось, ноги подломились, мир пошёл кругами. Катя упала на колени, потом на бок, ладони сами прижались к виску. В поле зрения всплыло лицо. Обычное. Человеческое. Даже с какой-то мягкой улыбкой. Дрейтон. — А ты умная девочка… — произнёс он мягко, будто хвалил ребёнка. В руке у него была деревянная палка, окровавленный край которой только что врезался в её череп. — Слишком умная. Зрение плыло, всё погружалось в вязкую тьму. Последнее, что Катя услышала перед тем, как провалиться, был надрывный, истеричный крик Салли: — НЕЕЕЕЕТ!!! И ночь сомкнулась.Сознание Кати тону́ло, то погружаясь в темноту, то выныривая на секунду, как раненая рыба. Голова болела так, что казалось — в черепе поселился гвоздь, и кто-то медленно его вкручивал. В полумраке сквозь хрип дыхания она слышала: — Ты, ублюдок! — голос Дрейтона, визгливый, срывающийся. — Ты зачем полез к этим могилам, а?! Дебил! Хотел, чтоб шериф нас всех в тюрьму забрал?! Хотел, чтоб он нос сунул, а?! Сквозь звон в ушах Катя уловила плач — истеричный, сорванный, отчаянный. Салли. — Не моя вина… — лепетал Нуббинс. — Они всё равно нашли бы… — ТВОЯ вина, ГОВНЮК! — взревел Дрейтон. — И ещё ты, жирный! — резкий звук удара, будто тростью по мясу. — С дверью, а? Чуть всё не запорол! Чуть их не выпустил! Гулкий, детский плач — это Бубба. Огромный, сильный, но в этот момент он ревел, как побитый щенок. Катя не могла открыть глаза, но чувствовала: воздух вокруг дрожал от этой ругани, от криков, от боли. Потом — ощущение чужих рук. Огромных. Кожа тёплая, потная. Кто-то поднял её так легко, будто она ничего не весила. Прижал к груди, как принцессу в идиотской сказке. Запах — прогорклый пот, мясо, кровь. Бубба Катя захлебнулась собственным дыханием, но не смогла даже всхлипнуть. Она была тряпичной куклой в его руках. Мир провалился. Она открыла глаза. Перед глазами шатался пол, гвозди в досках, капли чего-то тёмного. Голова гудела, тело не слушалось. И тут она увидела. Салли. Её втолкнули в центр комнаты. Она кричала, визжала, срывая голос до крови. Её руки скребли воздух, ноги путались. И перед ней — Бубба. Кожаное Лицо. В руках у него — массивный молот. Он поднял его так неуклюже, будто игрушку. Глаза за маской — два чёрных дыра, в которых плясала тупая радость. И он ударил. Молот рухнул на голову Салли с влажным, чудовищным звуком — хлёп! хрясь! Кровь брызнула, словно выдавленная из мешка. Красные капли разлетелись по полу, по ботинкам Буббы, по лицу самой Салли. Она закричала. Дикий, звериный крик боли. Но он не остановился. Второй удар. Череп треснул, как глиняный кувшин. Кровь смешалась с белыми ошмётками костей и розовой кашей мозга. Салли рухнула на колени, руки дёргались, словно кукла на сломанных нитях. — АААААААА!!! — её вопль оборвался, превратившись в бульканье. Катя сидела, глаза её расширились до боли. Она хотела закричать — но не смогла. Гортань сжала сталь, тело не слушалось. Она просто смотрела, как жизнь вытекает из Салли прямо на грязный пол. Бубба ещё раз опустил молот. И ещё. Каждый удар был хлюпающим, мясистым. От Салли оставалась только расплющенная, окровавленная масса, которая ещё дёргалась в судорогах. Дрейтон заорал: — Хватит, идиот! Ты её разнёс, как свиную голову! — А Катя… просто смотрела.Молча. Внутри неё что-то ломалось. Когда Дрейтон, ворча и бормоча себе под нос, вышел на кухню, а Нуббинс, дергаясь и хихикая, полез наверх за «дедушкой», в комнате остались только двое: Бубба и Катя. Катя лежала на грязном полу, глаза опухшие, кожа липла от чужой крови, губы дрожали, как у ребёнка, только что вырванного из кошмара. В груди копилось что-то, огромное, распирающее, как вулкан, готовый взорваться. И тут оно вырвалось. Крик. Не крик ужаса из дешёвого хоррора, не визг, которым «жертвы» обычно развлекают своих мучителей. Это был первобытный, душераздирающий вопль живого человека. Каждая нота этого крика была пропитана болью, отчаянием и ненавистью к тому, что с ней сделали. Голос ломался, срывался, гремел в стенах, будто сама душа рвалась наружу. Бубба застыл. Он держал её в огромных руках, как тряпичную куклу, и от этого звука вздрогнул всем телом. Маска дрогнула, глаза за прорезями расширились. Он не понимал. Этот звук пробрал его так глубоко, что пальцы ослабли. Впервые в своей жизни он испугался не чужого оружия, не угрозы, а… эмоции. Настоящей. Слишком настоящей для его уродливого, выдуманного мира. Крик ударил по нему так, будто кто-то сорвал со сцены занавес и показал: всё, что было до этого — игра, фальшь. А она — настоящая. Бубба зашатался, словно его ударили по голове. Он даже сделал шаг назад, прижимая ладонь к маске, будто хотел закрыть уши. Но крик пробирал сквозь всё. Сверху послышался голос Нуббинса: – Бубба! Ты чего там, а? Дедушку веду, готовь место! Бубба не ответил. Он стоял, глядя на Катю, которая уже сорвала голос, хрипела, но продолжала кричать, захлёбываясь рыданиями. Дверь хлопнула, и в комнату ввалился Дрейтон. Его лицо было перекошено смесью злости и непонимания. – Что за ор стоит, мать вашу?! – Он уставился на Буббу, тот всё ещё не отводил глаз от Кати, и на миг в его глазах мелькнула тревога. – Ну и херня тут творится?.. Ладно! Сажайте её! В стул! Нуббинс радостно захихикал, подскочил и схватил Катю за руки. Она дёргалась, рвала ногтями воздух, брыкалась ногами, но он ловко прижал её к стулу. Бубба послушно помог, огромными ладонями сжал её плечи, вдавливая в деревянную спинку. – Сидеть, сучка, – прохрипел Нуббинс прямо ей в лицо, и запах его гнилого дыхания ударил в нос. Катя вырвалась, успела выкрикнуть короткое: – НЕ ТРОГАЙТЕ МЕНЯ!!! Но их было двое, они были сильнее. Кожа на её запястьях горела от силы их хватки. А потом в комнату внесли Его. Дряхлый, сморщенный, почти мумия, кожа прозрачная, как старый пергамент, рот полуоткрыт. «Дедушка». Его посадили рядом, как будто это был святой, которому предстояло причастие. Катя замерла, дыхание стало рваным. – Нет… нет… – шептала она, мотая головой. – Не смейте… Нуббинс весело присвистнул, достал свой нож и грубо схватил её за руку. Остриё холодом вонзилось в подушечку пальца. Резкий разрез — тонкая струйка крови выступила, алая, густая. – Вот так… вот так… – он поднёс её палец к морщинистым губам старика. Дедушка ожил. Его лицо исказилось жадностью, глаза приоткрылись, и он сдавленно застонал. Морщинистый рот сомкнулся на её пальце, зубов почти не было, только сухие дёсны и мягкий язык. Он начал сосать. Тянул медленно, с наслаждением, причмокивая. Его подбородок дрожал, а из горла вырывалось хриплое урчание, будто умирающий снова обрёл жизнь. Катя завизжала. Она дёргала руку, но Нуббинс держал её, и кровь стекала прямо в рот древнему монстру. – Сладкая… – прошептал дедушка, отрываясь на миг, его губы были красными, облизанными. – Сладкая кровь… сладкая… Он снова приник, сосал сильнее, втягивая, будто хотел высосать её душу. Дрейтон откинулся на спинку стула, усмехнулся, его глаза сверкнули отвращающим удовольствием. – Гляньте на старика! – выкрикнул он. – Уж как радуется! Как на медовом месяце! Нуббинс хохотал, подпрыгивал, держал руку Кати всё крепче. Бубба только стоял рядом, но его глаза всё ещё не отрывались от неё — не от крови, не от жертвы, а от её лица, искажённого настоящим ужасом. И в этот момент Катя поняла: это пытка не только тела. Это пытка души. Они наслаждались не кровью, а её страхом.Катя теряла связь с миром . И в этот момент Катя поняла: это пытка не только тела. Это пытка души. Они наслаждались не кровью, а её страхом. Когда Катя пришла в себя, мир вокруг оказался кошмаром, сотканным из плоти.Стол, за которым её усадили, был огромным, тяжёлым — и словно дышал. По его краям, вместо резьбы по дереву, были натянуты полосы человеческой кожи, засохшие, сморщенные, кое-где с пятнами волос. Они стянулись гвоздями и грубой проволокой. В воздухе висел густой запах гнили, засохшего жира и дыма.   Стулья — их спинки были сделаны из обрубков костей. Рёбра, прикрученные к деревянным доскам, служили подпоркой. Сиденья — высушенные кожаные куски, натянутые, как кожа на барабане, и при каждом движении тихо поскрипывали, будто живые. На стенах висели трофеи: руки, из которых сделали лампы, пальцы торчали, как уродливые свечи. Абажур над столом был сшит из нескольких лиц — вытянутые, серые, пустые глазницы смотрели вниз на сидящих. Катя почувствовала, как желудок скрутило судорогой. Горло горело от рвотных позывов, но ничего не вышло — только сухой хрип.Сбоку послышался хохот. Нуббинс, ухмыляясь, наклонился к ней. Его глаза блестели безумием. Он ткнул её ложкой в щёку, будто дразнил ребёнка. – Смотри-ка, ожила, принцесска, – пропел он. – А мы думали, ты уже от страха в штаны наложила. Ну-ка, улыбайся! Улыбайся, сучка, тебе же весело! – Он щёлкнул ножом прямо перед её лицом, так близко, что Катя почувствовала ветер от лезвия.    Она попыталась отвернуться, но рука Нуббинса вцепилась ей в подбородок, пальцы оставили синяки. Дрейтон сидел напротив. Его лицо металось — от ласковой улыбки до звериной гримасы. Он говорил, сам себе противореча, голос срывался на крик, потом снова падал в почти отеческое бормотание. – Мы хорошие люди… Мы никому зла не делаем… Это всё ради семьи… Ради еды… Кто ж тебя кормить будет, если не такие, как мы?.. – он вдруг врезал кулаком по столу, и кожа на нём дрожала, как живая. – А ты, тварь, смеешь нас осуждать?! Катя вздрогнула. И тут Бубба. Он сидел рядом, молчаливый, огромный. Его глаза за маской были странно пусты. Но он наклонился ближе… и протянул руку. Огромная, тёплая ладонь провела по её волосам. Он перебирал пряди, аккуратно, как будто это были нити куклы. Его пальцы тряслись. Он будто не понимал, зачем делает это — но не мог остановиться. Катя чувствовала, как её желудок сжимается ещё сильнее. Настоящая, живая девушка, с живыми волосами. Для него это было в новинку. И в его неуклюжих, дрожащих движениях было нечто пугающее — почти детское. Нуббинс это заметил и расхохотался. – Эй, смотри! Наш Бубба нашёл себе куколку! – он захлопал в ладоши. – Поиграй с ней, Бубба, давай, поиграй! – Бубба замер, пальцы всё ещё держали прядь её волос. Он не отводил взгляда, дыхание его стало тяжёлым. Катю вжимали в кресло. Её руки были связаны, кожа на запястьях горела от верёвки. Она дёргалась, но бесполезно — рядом Нуббинс, ухмыляясь, пихал её локтем, будто она была не человеком, а какой-то игрушкой.   Дрейтон сидел за столом. Его лицо металось: то мягкое, почти добродушное, с глазами «отца семейства», то исказившееся безумием, с перекошенной ухмылкой. Он хмурился, хохотал, хватался за голову, снова улыбался — и всё это в несколько секунд. – Ну чё ты так трясёшься, девочка, – бормотал он, качаясь. – Не бойся… Мы хорошие люди… Просто кушаем… Все кушают… – А давай дедушке праздник устроим! А? Дедушке ведь надо развлечение! – Он подпрыгнул и заорал прямо в лицо Кате: – Слышала, сучка? Мы отдадим тебя ему! Пусть он тебя и прикончит! – Он посмотрел на Дрейтона, ты же всегда говорил, что он лучший. Дрейтон обернулся к сморщенной мумии в кресле. Дедушка, почти бездыханный, дрожал, но глаза его горели какой-то хищной искрой. – А он и есть лучший, – сказал Дрейтон с придыханием, словно речь шла о великом спортсмене. – Лучший в мире. – Тогда пусть убьёт её! – завизжал Нуббинс, вцепляясь в плечо старика. – Эй, дедушка! Слышишь?! Мы отдадим её тебе! Убей её! Катя забилась в кресле, слёзы текли по лицу. Она хрипела: – Н-не надо… пожалуйста… Дрейтон наклонился к деду, гладил его дрожащую руку. Его глаза снова бегали, голос то ласковый, то крикливый. – Ты только глянь, девочка, – сказал он, обращаясь к Кате, но говорил так, словно рекламировал товар. – Дедушка — лучший в мире убийца. Стоит ему только замахнуться… и всё. Как-то раз он завалил шестьдесят штук за пять минут! – продолжал Дрейтон, его лицо исказилось в экстазе. – Шестьдесят голов! И мог бы больше! Ещё больше! Если бы эти ленивые ублюдки-рабочие успевали убирать быков! Нуббинс подпрыгнул, захохотал: – Слышишь, сучка?! Шестьдесят! Ты будешь шестьдесят первая! Катя билась, рвала воздух зубами, хрипела от ужаса. Её пальцы судорожно сжимались в кулаки, но верёвки впивались всё глубже.А Бубба, молча сидевший сбоку, тянулся рукой к её волосам и снова перебирал их, словно не слышал ничего вокруг. И в этот момент Катя поняла: эти люди не просто сумасшедшие. Это был театр безумия, где каждый играл свою роль — с гордостью, с истерикой, с идиотской нежностью. А она была центром их спектакля. Нуббинс уже извивался от нетерпения, как ребёнок на празднике. Его глаза горели, рот растянулся в звериной ухмылке. Он схватил со стола ржавый молоток — тяжёлый, запачканный пятнами, которые могли быть как кровью, так и жиром. – Ну чё, Дед, – завизжал он, тыча инструментом в сторону мумифицированного старика, – твой выход! Лучший убийца на свете! Вот она! Девочка сама просится! – Он ткнул молотком в воздух, имитируя удар. – БАХ! БАХ! Как в старые добрые! Катя забилась в кресле, верёвки врезались в запястья до крови. Её глаза были широко раскрыты, слёзы катились по щекам. Она пыталась закричать, но из горла вырвался лишь хрип. Дедушка захрипел, губы его затряслись. Молоток дрожал в руке, будто инструмент был тяжелее него самого. Его глаза, мутные и почти слепые, уставились на Катю. – Н-н-надо… – прохрипел он, едва слышно. – Надо… убить… Нуббинс подошёл к Кате, развязал ее, он схватил ее за волосы и потащил к дедушке, та сопротивлялась, но Нуббинс был гораздо силнее ее. Дрейтон принес железный тазик, Нуббинс наклонил Катю над тазиком. Нуббинс завизжал от восторга: – ДА! ДА! Вот так! Ну же, Дед! Убей её, убей её! Он подскочил, схватил руку старика и вместе с ней дёрнул молоток вверх.Катя зажмурилась, рванулась изо всех сил, но стул не двинулся. Сердце колотилось так, что казалось — сломает рёбра.   Молоток упал. Но удар был слабым, промахнулся, но задел ухо и Катя вскрикнула от ужаса. Дрейтон захохотал, хлопая в ладони. Прыгал как ребенок. – Давайте ещё раз! – он потёр руки. – Ещё раз, дедушка! Молоток снова поднялся. Старик, дрожа, опустил его — на этот раз чуть сильнее, удар пришёлся вблизи её плеча. По коже брызнула заноза, Катя завизжала. Бубба, сидевший рядом, вздрогнул. Он сжал её волосы в кулаке, как будто хотел удержать её голову на месте, но его рука дрожала, дыхание стало хриплым. Катя, вся в слезах, вскинула глаза прямо на него. Настоящие, живые глаза. В них не было ни покорности «киножертвы», ни пустоты — только боль, страх и ненависть. И Бубба… застыл. Нуббинс снова дёрнул руку деда. – ДАВАЙ! ДАВАЙ, УБЕЙ ЕЁ!!! Дрейтон бил ладонью по столу, визжал от смеха, и закричал: –ОН МОЖЕТ! ОН СМОЖЕТ! Молоток снова дрогнул над её головой. Катя закричала так, что воздух в комнате словно стал стеклянным и лопнул. Катя не поняла, как это произошло — всё смешалось в оглушающем хаосе: визг Нуббинса, психотический хохот Дрейтона, дрожащие руки деда, пытавшегося поднять молоток… и вдруг что-то внутри неё взорвалось. Она дёрнулась так резко, что верёвки, уже разлохмаченные её движениями и кровью, соскочили. Боль обожгла запястья, но адреналин перекрыл её. В одно мгновение Катя вскочила на ноги, опрокинула стул, который рухнул с грохотом. – СУКА! – завизжал Нуббинс, бросившись к ней с ножом.   Она рванулась в сторону, скользнула плечом по склизкой стене, ударилась, но не остановилась. Сила в ногах будто стала нечеловеческой — мышцы горели, кровь гремела в висках, глаза застилало паникой. Сзади гремел стол, Дрейтон орал: – ЛОВИТЕ ЕЁ! ЛОВИТЕ! Она слышала, как что-то тяжёлое застучало позади — Бубба, оглушённый её внезапным рывком, поднялся и двинулся за ней. Бензопила взревела так резко, что стены завибрировали.   Катя влетела в узкий проход, едва не сбив лампу из костей. На миг ей показалось, что весь дом оживает, скрипит и стонет, пытаясь поймать её. Но она неслась вперёд, быстрее, чем когда-либо в жизни.Её ноги выбивали ритм по кривым доскам пола. Сердце тарабанило в груди, дыхание рвалось из лёгких криками, но она не позволяла себе упасть.   Впереди — окно. Катя не думала. Она врезалась в него всем телом, стекло разлетелось, полоснуло кожу, но она уже каталась по земле снаружи.Она вскочила, кровь текла по рукам и лицу, но она не чувствовала боли. Только землю под ногами. Только хриплый вой пилы за спиной.   Позади Нуббинс истерично визжал, Дрейтон срывал голос в проклятиях, а Бубба рубил пыльный воздух своей бензопилой.Но Катя неслась вперёд, быстрее, чем они ожидали. И впервые за всё это время она почувствовала — у неё есть шанс. Катя неслась, и только когда холодный воздух ударил в лёгкие, она поняла — ночь уходит. Небо за кронами деревьев становилось светлее, сначала серым, потом окрасилось тонкой полоской розового рассвета. Словно мир сам подсказывал: «Ты дожила до утра. Теперь борись». Её ноги рвали землю. Колючки царапали кожу, ветки хлестали по лицу, но боль будто растворилась в потоке адреналина. Она дышала рвано, шумно, словно каждый вдох был последний. Сердце билось так, что в ушах стоял гул.   За спиной — вой. Бензопила рвала утреннюю тишину, её звук перекрывал всё: птицы умолкли, насекомые притихли, сама земля будто содрогалась. Катя не оглядывалась — это было бы равносильно смерти. Она знала: там, позади, чудовище в маске из кожи прорывается сквозь заросли, и если она замедлится хотя бы на секунду — пила вонзится в её спину. Катя перепрыгнула через поваленное дерево, ноги дрожали, но тело слушалось. Утро давало силы — розовый свет впереди казался спасением сзади гул пилы становился то ближе, то дальше. Она слышала, как Бубба сбивает деревья, как ветки трещат под его телом. Он был тяжёлый, огромный, но упрямый — настоящий зверь, которого не остановить. Катя резко свернула влево, инстинктивно. Там, между деревьями, мелькнул просвет — кусок дороги или просёлочной тропы. Земля была мягкая, утоптанная колёсами. Она влетела туда и побежала ещё быстрее.   Глаза слезились от ветра. В голове било только одно: ещё чуть-чуть, ещё чуть-чуть.И вдруг — она услышала. Не только пилу. Где-то далеко, в тишине утра, прорезался другой звук. Рёв двигателя. Настоящий автомобиль. – Пожалуйста… пожалуйста… – прохрипела она, не чувствуя губ. Она выбежала на просёлок, вся в крови, порезах, с рваными руками. Ноги предательски дрожали, но она вытянула руку вперёд, почти падая. За спиной, в лесу, рвалась пила. Утро окрашивалось криками Нуббинса и тяжёлым ревом Буббы. Катя вывалилась из кустов прямо на дорогу, её босые ступни били по асфальту, оставляя кровавые следы. В этот момент из-за поворота показался грузовик — тяжёлый, старый, с красной кабиной. Темнокожий водитель резко выжал тормоз, колёса взвизгнули. Он вытаращился на девчонку, вся в крови, в порезах, волосы спутаны, глаза огромные и безумные. Он потянулся к дверце, собираясь выйти, но Катя закричала так, что его сердце ухнуло: – НЕ ВЫХОДИ! НЕ ВЫХОДИ!!! Она вцепилась в ручку пассажирской двери, дёрнула её с отчаянной силой, забралась внутрь и захлопнула за собой. Сиденье тут же пропиталось её кровью и потом. – ЕДЬ! – прохрипела она, глядя прямо в глаза водителю. – ПОЖАЛУЙСТА, ЖМИ!!! Он не стал спрашивать. Только выжал газ. Грузовик взревел и рванул с места, вибрация пошла по всему салону. Но, взглянув в зеркало заднего вида, водитель понял.   Из леса, залитого рассветом, вывалился он. Огромный силуэт, лицо в кожаной маске, руки, держащие пилу. Бензопила взревела так, что звук гремел даже сквозь рёв двигателя. И прямо рядом с ним, подпрыгивая на дороге, бежал другой — худой, безумный, с всклокоченными волосами и горящими глазами.   Нуббинс. Живой. визжащий, размахивающий руками. Он выл в такт бензопиле, будто это был его личный гимн.   Кожаное лицо метался под солнцем, размахивая пилой в ярости, а Нуббинс завывал вместе с ним, его крик сливался с ревом железа. Два чудовища, как сцена безумного театра, плясали на дороге, освещённой утренним светом. Водитель побледнел. Руки его сжали руль так, что костяшки побелели. – Боже мой… – Ахнул он. Катя, дрожа, сжалась на сиденье, слёзы и кровь текли по лицу. Она смотрела вперёд, не смея обернуться. Но зеркало всё показывало. Солнце поднималось всё выше, золотой свет падал на пляшущего гиганта с пилой и его визжащего брата. И это зрелище было хуже любого кошмара.