Внутри фильмов Ужасов

В Остине жизнь текла, как река после шторма — бурлила, сверкала огнями, играла музыкой, но для Кати всё это было гулом чужого мира. Город жил своей вечеринкой: барные вывески сияли красно-фиолетовыми буквами, студенты в кампусах хохотали и запускали бумажные самолётики, уличные музыканты бренчали гитарами и гармониками, собирая толпы. А для неё — всё это было как туманное кино без звука. Она смотрела на людей, и каждый казался плоской картонной фигуркой. Только сама она чувствовала тяжесть: как будто мир оставил её позади, а внутри неё поселился холод, ледяной и неподвижный, будто в ней умер кто-то очень важный. Отель, куда она сбежала после допросов полиции, был старый, кирпичный, с облупившейся краской на фасаде и запахом сырости в коридоре. Потолок скрипел под шагами соседей, в углах чернела плесень. В её номере стояла железная кровать с матрасом, который всё время норовил провалиться в середине, шкаф с облезлым зеркалом, в котором отражалась бледная чужая девчонка, и телевизор с торчащими, как рога, антеннами. На тумбочке лежали забытые кем-то книги — старые сборники рассказов, роман с заломленными страницами, брошюрка с пожелтевшей бумагой. Она почти не выходила из номера. Только иногда, под вечер, заставляла себя спуститься в круглосуточную закусочную и взять бургер навынос, но чаще довольствовалась пакетами чипсов и дешёвым кофе из автомата. Телевизор мучил её. Каналы не уставали повторять: «ужас в округе Трэвиса», «дом каннибалов», «невиданные преступления». На экране снова и снова мелькало её имя. Репортёры стояли у разрушенного дома, в камеру показывали старый чёрно-белый снимок брата Сойеров, диктор тянул голос, будто начитывал проклятье. Для зрителей это был сенсационный сюжет, а для Кати — реальная тьма. Запах гниющей плоти, крики, смех Нуббинса под слепящим солнцем, тяжёлое дыхание Буббы за спиной, вой бензопилы, который резал воздух сильнее, чем металл. По ночам она просыпалась в крике, дрожа от ужаса, и хватала простыню так, будто это были верёвки, сдерживающие её на стуле. Иногда бросалась к окну, вглядывалась в тёмные улицы, уверенная, что вот-вот увидит фургон, знакомый до боли, или ржавый пикап у тротуара. Но внизу проезжали только такси и редкие автобусы. Однажды приснилось: дверь её номера медленно открывается. Скрипучая щель расширяется, и кто-то, чьё лицо скрыто тенью, входит внутрь. Она проснулась от собственного крика. В комнате никого — только шторы качались от сквозняка, играя тенями по стенам. Но сна больше не было. Она сидела до утра, обхватив колени, и смотрела на дрожащие помехи телевизора, будто они могли заслонить реальность. Полицейские не давали покоя. Стук в дверь. Снова и снова те же вопросы, как у заезженной пластинки: — Почему именно вы выжили? — Как вам удалось убежать, когда другие погибли? — Откуда вам известны детали, о которых никто знать не может? Она отвечала заученными словами: «Я слышала их разговоры… Я видела фотографии…». Но чувствовала: они не верят. Их глаза оставались вежливыми, но за ними стояло сомнение, холодное и тяжёлое. В эти моменты Катя понимала страшное: правда никому не нужна. Никто не примет рассказа о том, что она оказалась в фильме, что герои ужасов живут и страдают, не зная о своей «искусственности». Её сочтут больной. Закроют в психиатрии. Она молчала. Очередная ночь. Она снова проверила окна и двери — в третий раз подряд. Всё закрыто. Светильник у кровати горит, слабая жёлтая лампочка едва отгоняет мрак. Она легла и, наконец, позволила себе уснуть.

***

Сон был коротким. Всего три часа спустя Катя проснулась. Она перевернулась на бок и сразу поняла: это не её кровать. Одеяло было красно-чёрным, клетчатым, тяжёлым. Комната — чужая. Обшарпанные стены исчезли, вместо них — уют: мягкий ковёр, книжные полки, окна, зашторенные тканью с рождественским узором. На ней был не её свитер, а тёплый, плотный, тёмно-синий, с красными снежинками. Брюки тоже другие. Она встала, огляделась: комната выглядела как студенческое общежитие. На стенах — плакаты хиппи и рок-групп, альбомы «Led Zeppelin», «Pink Floyd», постеры с лунными ландшафтами и лозунгами мира. Всё выглядело тепло, по-домашнему, и это пугало ещё сильнее, чем мрак отеля. Катя открыла дверь и вышла в коридор. На дверях висели рождественские венки, гирлянды переливались огоньками. Снизу доносился смех. Женские голоса. Она спустилась по лестнице и увидела: холл украшен лентами, цветными гирляндами, свечами в стеклянных банках. В воздухе витал запах хвои и горячего шоколада. И тут её взгляд упал на лица. Фил с бокалом в руке. Барб, громко смеющаяся над чьей-то шуткой. Клэр у камина, поправляющая свои волосы. И Джесс, только что вошедшая с улицы, с замотанным шарфом, улыбкой и усталостью в глазах. Катя застыла, сердце ухнуло в пятки. Она знала этих людей. Слишком хорошо знала. Боже… это же „Black Christmas“… Катя внимательно осматривалась вокруг, пока Клэр наконец не подошла к ней. — Всё в порядке? Ты выглядишь так, будто увидела призраков, — спросила Клэр, заметив, что у Кати пересохло в горле. — Это кошмары, — ответила Катя, едва слышно. Сзади нее появился Крис, парень Клэр. Он протянул ей стакан воды, и она, дрожа, кивнула и взяла его. — Спасибо, — пробормотала Катя. Крис кивнул в ответ, затем подошел к вешалке, взял свою шубу, и Клэр последовала за ним. Катя отступила на шаг, вздрогнув, когда раздался звонок стационарного телефона. Она успокоилась, поставила стакан на кофейный столик и сняла трубку. В этот момент к ней подошла Джесс. Увидев, что Катя взяла трубку, Джесс хотела уйти, но вдруг они обе услышали странные звуки. Сначала это было неясное бормотание, которое заставило сердце Кати забиться быстрее. Она поняла, что произошло, и Джесс тоже осознала это.Катя стояла с трубкой в руке, её пальцы дрожали, и пластмасса казалась ледяной. В динамике сперва шёл хриплый шёпот, бессмысленное бормотание, как будто несколько голосов одновременно говорили разное. Потом — визгливый смех, болезненные стоны, кашель. Её сердце стучало в горле. Джесс схватила её за локоть, глаза расширились: — Тише! Это он. Снова он. Рождественская музыка оборвалась, как по команде. Девушки из кухни и гостиной сбежались, замерли вокруг. В комнате стало так тихо, что слышно было, как потрескивает гирлянда. Из трубки раздались новые звуки: то ли мычание, то ли детский плач, вперемешку с мерзким хихиканьем. Катя едва не выронила трубку. — Как он старается, — фыркнула Барб, прикуривая сигарету. Серый дым обвил её лицо, и почему-то именно этот запах табака чуть-чуть успокаивал Катю. Она вспомнила деда — настоящий отец, каким никогда не был её родной. Клэр нахмурилась: — Там будто несколько голосов. — Нет, Клэр, — саркастически сказала Барб. — Там целый оркестр психов. – Ш-ш-ш. – Зашикала Фил, призывая к тишине. В этот момент голос в трубке сорвался в вой, пронзительный и дикий. Все вздрогнули. Потом — тишина. И вдруг: — Я знаю, что вы там. — Он захихикал. — Дайте полазать, дайте полазать, дайте вашу большую свиную вагину,дайте вашу большую прекрасную свино вагину… ха-ха-ха… Катю передёрнуло. Слова будто липли к коже. — Ну, неплохо, — с сухой усмешкой сказала Барб. — Я сделаю это, малышка, — голос стал резче, яростнее. — Ты будешь сосать мой сочный член, я приду к тебе, Ка… Барб рванула трубку у Кати из рук, так резко, что та вздрогнула. Катя даже не успела уловить, что за «Ка…» вырвалось из динамика. — Слушай сюда, извращенец! — Барб почти прокричала. — Найди себе корову и трахни её! — Красотка, ты хочешь мой… — В розетку засунь! Получишь заряд бодрости, козёл! — Барб выдохнула дым ему прямо в трубку. Девушки хихикнули, но смех был нервным. Катя стояла бледная, губы пересохли. Внутри что-то шевельнулось: как будто слова всё же были сказаны именно ей. Но она не решилась их осознать. — Я убью тебя! — вдруг заорал голос, и звонок оборвался. Барб отшвырнула трубку, словно та обожгла ей руку. В комнате повисла мёртвая тишина. Катя чувствовала, как холод медленно ползёт вверх по её позвоночнику. Она не знала, почему, но ей казалось: этот звонок — не просто угроза. Это было личное. — Да уж… — протянула Фил, пытаясь отшутиться, но голос прозвучал глухо, словно в пустой комнате. — Наш «супер-язык» снова объявился, — усмехнулась Барб, выпуская клуб дыма. — И, похоже, он хочет нас всех. Катя скривилась, внутри всё сжалось от этих слов. — Это отвратительно, — холодно сказала Джесс. — Думаю, таких людей не стоит провоцировать, Барби, — заметила Клэр, обхватив себя руками, будто замёрзла. Барб вскинула голову: — Брось! Таких психов я видела на улице. Они гавкают — и всё. — Может быть. Но пару недель назад… — Клэр замолчала, будто слова давили на горло. — Пару недель назад изнасиловали девушку. — Дорогая, такую как я не изнасилуют, — Барб затянулась и выпустила густую струю дыма прямо в сторону Клэр. Её усмешка была слишком наглой, чтобы быть настоящей. — Барби, это уже слишком, — резко ответила Клэр. Воздух в комнате стал тяжёлым, словно стены сдвинулись ближе. — Слушайте, — с вызовом сказала Барб, — это мой дом, и я здесь хозяйка. Клэр вскинула подбородок, гневно вдохнула и, резко развернувшись, пошла к выходу. — Увидимся позже. Барб высунула язык ей вслед, как ребёнок. Джесс тяжело вздохнула и пошла за Клэр, явно понимая, что в их компании назревает буря. Катя не выдержала. Она накинула первую попавшуюся куртку у вешалки — чужую, тесную, с запахом чужого парфюма. И вышла.

***

Снег хрустел под ногами, но её шаги тонули в тишине. Белый свет фонарей резал глаза. Катя бежала, тяжело дыша, будто пыталась вырваться не из дома, а из клетки. — Хватит! — её голос сорвался на крик. — Хватит с меня! Она остановилась, запрокинула голову к чёрному небу, в лицо падали холодные снежинки. Слёзы жгли щёки. — Я не хочу этого! Я хочу домой! — её голос дрожал. — Я не хотела сюда попасть! Я не фанатка этих чёртовых фильмов ужасов… За что мне это?! Снег падал всё плотнее. Мир вокруг глушил её слова. — Нет! Я не вернусь! — Катя кричала в ночь, пока голос не сорвался на шёпот. — Пускай сами разбираются… Я не хочу, не хочу! Ноги подкосились. Она упала на спину, тяжело дыша, и снег мягко принял её, как саван. Сердце колотилось неровно, дыхание рвалось. Голова кружилась. Слёзы застилали глаза. Сознание таяло. И в последнем, полузакрытом взгляде она увидела силуэт. Чёрный. Стоящий над ней. Наклоняющийся.

***

Катя вскочила, хватая ртом воздух. Комната. Та же комната. Те же плакаты рок-групп на стенах. Та же клетчатая постель. Она дрожала, оглядывалась по сторонам, будто искала подвох. Но всё было как раньше. Катя выбежала вниз по лестнице. И увидела всё то же самое: гирлянды, музыка, смех. Джесс с чашкой в руке. Фил, смеющаяся над шуткой. Барб с сигаретой. И Клэр, направляющаяся к ней. — Всё хорошо? — спросила Клэр. Её глаза сузились. — Ты будто призраков увидела. Стоп… Катя застыла. Всё внутри похолодело. — К-кошмары… — прошептала она, и тут же появился Крис, протянув ей стакан воды. Она поблагодарила его, но пальцы дрожали, вода плеснула через край. Он кивнул и пошёл к вешалке за шубой. Клэр — за ним. И тут — звонок. Знакомый. Пронзительный. Из глубины дома. Ссора. Голоса. Всё повторяется. Катя, пошатываясь, ушла на кухню и села за стол. Она закрыла лицо руками. Что это? Это значит… я не смогу уйти. Какая-то сила держит меня здесь. Она возвращает меня назад. Она не отпустит. Она хочет, чтобы я прошла сюжет до конца. А попытка сбежать — только закроет петлю. У Кати внутри всё сжалось. Снег, крики, падение в белый мрак — всё оказалось бесполезным. Она в ловушке. В ловушке чужого фильма. Катя сидела за кухонным столом, локти упёрты в холодную поверхность, пальцы сцеплены так крепко, что костяшки побелели. Она смотрела в одну точку — на скатерть с рождественскими узорами, и чем дольше глядела, тем больше красные снежинки превращались в пятна крови. Комната была слишком тёплой. От обогревателя шёл горячий воздух, но этот уют был липким, ненастоящим. В углу тикали часы, их стрелка отсекала секунды, как капли в пыточной камере. Каждое «тик» звучало в её висках. Я пыталась уйти. Я бежала. Я кричала в небо. Но всё оказалось бессмысленно. Меня вернуло назад, будто кто-то дёрнул за верёвку, привязанную к моей шее. И самое страшное — я даже не почувствовала этого. Просто раз — и снова здесь. В начале. На круг пошло. Она закрыла глаза, ладони стиснули виски. Её дыхание было неровным, как у человека после долгого бега. Это место… оно живое. Оно держит меня. Оно играет со мной. Как будто я — кукла, которую закинули в фильм, и теперь сценарий должен проглотить меня. Я пыталась сбежать — и за это меня наказали. Вернули туда, где всё началось. Значит, выхода нет. Только вперёд. Только в самую глотку ужаса. Катя подняла взгляд на холодильник в углу. На нём висели старые рождественские открытки, прилипшие магнитами в виде снеговиков. И вдруг ей показалось, что один снеговик улыбается слишком широко, его глаза — две чёрные дыры. Она резко отвернулась. Я чужая здесь. Я знаю, что будет дальше, но никто мне не поверит. Как и в Хэддонфилде. Как и тогда, в Техасе. Все считают, что я просто странная девчонка с нервами. А ведь я единственная, кто понимает: это не шутки. Это не просто звонки. Это смерть. И она уже стоит на пороге. Голоса девушек в гостиной доносились гулко, искажённо, словно из-под воды. Смех Барб звучал, как скрип железа по стеклу. Катя вздрогнула, и ногти впились в ладони. Я не хочу быть частью этого! Я не фанатка. Я не игрок в их истории. Я просто хочу домой… Но кто меня услышит? Кто вытащит? Никто. Никто. Она взглянула на собственное отражение в окне. Лицо было бледным, искажённым, как чужое. И на миг ей показалось, что за её спиной стоит ещё кто-то. Тень. Чёрная, сливающаяся с кухонной мебелью. Катя зажмурилась. Катю разбудила Джесс. — Пошли, Катя, миссис МакГенри сейчас будет открывать подарок, — сказала она с тихой улыбкой. Катя нехотя поднялась, накинула на себя кофтёнку и последовала за ней вниз. В холле было людно: девчонки собрались вокруг миссис МакГенри, гудели, перешёптывались, ждали её реакции. Пожилая женщина неторопливо сняла крышку с коробки и вынула зелёное платье, скроенное так, что оно скорее подошло бы бабушке. Девушки разразились смехом, и даже сама миссис МакГенри иронично усмехнулась. — Девочки… это, правда, прекрасно. Я рада, но ведь нужен повод, чтобы надеть такое, — сказала она и осторожно сложила платье обратно в коробку. — Ну же, примерьте! — уговаривала Фил. — Но не здесь же! — отмахнулась та. Катя заметила: ей не понравилось платье. Но миссис МакГенри не хотела портить девчонкам настроение. — Да ладно, оденьте! — добавила Джесс. — Ладно, связи с праздником… примерю. — И она всё-таки надела его. Девушки захлопали в ладоши, засмеялись, а сама миссис МакГенри поворачивалась, словно на подиуме. — Всё, показ окончен. Давайте отдыхать. Нам пора расслабиться, — сказала она, уже начав выгонять девушек: кого на кухню, кого спать. Катя пошла на кухню — голод неожиданно ожил в ней, словно нож в животе. Половина девушек разошлась по комнатам, часть уехала к родным. Те, кто остался, расселись в кухне. Джесс вскоре поднялась, за ней Фил. И вдруг Катя краем уха уловила — звонок. Тот самый, стационарный. «Питер… — вспомнила она. — Парень Джесс. Я хорошо помню их ссору. Беременность, её решимость на аборт, его упрямство. В семидесятые это было страшнее, чем сама беременность. Для создателей фильма Джесс должна была выглядеть в чём-то виноватой. Но я не могла её осуждать. Лучше уж избавиться, чем сломать себе жизнь и потом жалеть». Катя сидела за столом, ела салаты вместе с тремя оставшимися девушками. Они говорили о доме, о семьях, о том, что завтра утром уезжают. Их тоска по родным эхом отзывалась в ней самой. Она невольно вспомнила своих. Вернее — не родителей, а бабушку и дедушку. Именно они были её настоящей семьёй. Настоящие родители — те, что растили и любили. Те, кто научил её говорить, думать, читать, кто держал её, когда у неё срывался голос. Родных же «отца» и «матери» Катя с трудом могла назвать родителями. Мужчина хотел только сына. Женщина шла у него на поводу и желала того же. Родился Роман, старший брат, и все были довольны. Когда появилась Катя — разочарование было таким сильным, что от неё отказались. Отдали на воспитание старикам. «И, знаешь, спасибо, — думала Катя. — Лучше уж так. Лучше любовь бабушки и дедушки, чем холодные руки тех двоих». Позже у них родился Сергей. Но Катя узнала о нём только в шестнадцать лет. Родители почти никогда не приезжали. Ни к ней, ни к бабушке с дедом. Дед ненавидел этого мужчину. Говорил, что тот запудрил голову его дочери. Пытался вытащить её из брака. Но дочь огрызалась, защищала мужа, и старики в конце концов сдались. Катя завидовала Роману и Серёже. Ей казалось, что у них есть мать и отец, а у неё нет. Но потом она увидела — они страдают сильнее. Мужчина бил их — за плохие оценки, за то, что были «слишком мягкими». А мать душила своей слепой опекой. Роман однажды сказал: «Я молюсь, чтобы он исчез. Чтобы она отстала от меня». И его молитва сбылась. Мужчина погиб под колёсами машины. На похоронах плакала только их мать. Роман и Сергей сидели рядом, сухие, пустые. Катя не пришла. Она не видела смысла. «Зачем приходить на похороны к человеку, которого для тебя никогда не существовало?» Катя поковыряла вилкой в тарелке, словно еда потеряла вкус, и мысль унесла её дальше — в семью, в то, что случилось после смерти того мужчины, которого все называли отцом. Тогда всё изменилось. Если до этого она и её братья жили словно соседи — чужие в одном доме, то после его смерти они наконец начали сближаться. Впервые появилось чувство, что они не три заблудшие фигуры, а действительно семья. Их разговоры перестали быть редкими и натянутыми. Появился смех, появился какой-то общий язык. Но с матерью всё рухнуло окончательно. Роман поступил в университет в Санкт-Петербурге и почти сразу остался там. Вскоре он встретил Настю — девушку с открытой улыбкой, с бешеной энергией, которая умела оживить даже самую тяжёлую компанию. Катя её полюбила с первого же дня: Настя была лёгкой, искренней, настоящей. Но матери она не понравилась. Слишком яркая, слишком живая. «Она забрала у меня сына», — повторяла мать, жалуясь всем, кто готов был слушать. Её слова были как яд, и Роман в конце концов оборвал с ней связь. Сухо, решительно. Навсегда. Катя тогда ещё училась в университете. В восемнадцать она сменила фамилию, взяла фамилию дедушки — Морозова. Это было не просто формальностью, а настоящим разрывом с прошлым. Она будто стерла ненужную страницу и написала свою историю заново. Она училась, подрабатывала, экономила каждую копейку. После университета, конечно, не без помощи бабушки и дедушки, ей удалось купить квартиру. Маленькую, простую, но свою. Там пахло новой краской и свободой. Там она впервые почувствовала, что у неё есть дом. Сергей часто приходил к ней. Прятался от матери, приносил пакеты с едой, иногда — бутылку дешёвой газировки и стопку дисков с фильмами ужасов. Он тогда был одержим ими, словно в них искал ответы на свои страхи. Катя смеялась, говорила: «Ты когда-нибудь ими подавишься». Но на самом деле именно эти вечера вытаскивали её из тьмы. А когда дедушка и бабушка умерли — один за другим, с разницей в несколько месяцев, — её жизнь рухнула. Катя не выходила из квартиры две недели. В квартире царила тишина, и в этой тишине она чувствовала, как что-то ломается внутри. Она лежала на диване, не в силах даже открыть шторы, не в силах ни с кем говорить. И именно тогда Сергей вытянул её. Пришёл, сел рядом, включил старые фильмы ужасов. «Давай смотреть, пока не обосрёмся», — сказал он, и она впервые за эти дни рассмеялась. Этот смех был горьким, но он спасал. С каждым фильмом, с каждой его дурацкой репликой, ей становилось чуть легче. Сергей был её настоящей опорой. Не мать, не отец. А брат, который всегда мог ворваться с пакетом чипсов, с глупыми шутками и глупыми фильмами — и дать ей силы жить дальше. Катя сжала ложку в руке и посмотрела на девушек за столом. Они смеялись, жаловались, говорили о семье. Она слушала их и чувствовала, как остро ноет внутри. Её семья была странной, искалеченной, но в этих обрывках тепла — в Романе, в Сергее, в бабушке и дедушке — была вся её жизнь. Всё, что у неё было настоящее. И теперь она здесь, в чужом фильме, среди чужих голосов и чужих улыбок. Катя слушала смех девушек, но смех этот отдавался гулким эхом в её голове, как будто она сидела не на кухне, а в пустой церкви, где голоса чужаков смешивались с её собственными воспоминаниями. С каждой минутой становилось всё тяжелее держать глаза открытыми. Салат в тарелке остыл, а вкус исчез совсем. Ложка выскользнула из пальцев и тихо стукнула о фарфор. Катя вздрогнула от этого звука, словно кто-то ударил по стеклу рядом с её ухом. Она устало провела рукой по лицу. Внутри всё сжималось: и горечь памяти о семье, и холодное понимание, что она снова внутри чужого сценария, где её присутствие — ошибка. Всё это давило на неё, тянуло вниз, как камень, привязанный к шее. — Катя, ты в порядке? — спросила одна из девушек. — Да… просто устала, — выдавила она и поднялась из-за стола. Ступени наверх скрипели под её ногами. Коридор был тускло освещён гирляндами, которые казались уже не праздничными, а больничными лампами, мерцающими на последнем издыхании. Тени на стенах вытягивались, будто пытались схватить её за плечо. Она дошла до комнаты, где впервые проснулась в этом странном мире. Клетчатое одеяло, постеры хиппи на стенах, плакаты рок-групп. Всё то же самое, будто застывшее в вечности. Катя подошла к кровати и замерла. Это как круг… я снова здесь. Как будто эта комната — мой якорь. Место, где меня держат. Я проснулась здесь. Я, наверное, и умру здесь… Мысль была пугающей, но вместе с тем в ней было и что-то успокаивающее: не нужно больше бежать, не нужно больше спорить с миром, который сильнее её. Она медленно легла на постель, чувствуя, как матрас прогибается под её телом, будто обнимает её, утягивает вглубь. Глаза закрылись сами собой. Сон тянул её вниз, как вязкая трясина. И Катя позволила ему увести себя.

***

Чердак был его домом. Его нора, его утроба. Пыль, паутина, старые коробки, запах гниющей древесины и кошачьей мочи — всё это было уютом для него. Тёмные балки под потолком скрипели, словно подвывали вместе с ним. Билли дышал тяжело. Воздух в лёгких с шипением рвался наружу, будто зверь, которому тесно в клетке. Он двигался на четвереньках, пальцы цеплялись за доски. Глаза блестели в полумраке, зрачки распухли, как чёрные дыры. Он шептал себе под нос, тихо, но судорожно: обрывки слов, детские лепетания, мат, смех и крики. Гортанное, рваное — как будто внутри него говорили сразу десять голосов. Люк чердака скрипнул, когда он приподнял его. Щель, свет снизу. Билли замер, прислушиваясь. Внизу была жизнь. Девушки спали, кто-то ворочался, кто-то тихо переговаривался во сне. Дом дышал вместе с ними. Он спустился, мягко, почти бесшумно, хотя каждая доска ныла под его весом. Его движения были дёргаными, но в них было что-то хищное, кошачье. Он шёл по коридору. Приоткрытые двери, спящие тела в кроватях. Он заглядывал внутрь — глаза бегали, рот шевелился, словно он говорил с ними. Но интереса не было. Не сейчас. Пока он не увидел её. Катя Она лежала в той самой комнате. Постель смялась под её телом, волосы раскинулись по подушке. Лицо спокойно, губы едва дрожат во сне. В комнате висел её запах — чужой, не из этого дома. Это притягивало его сильнее, чем всё остальное. Билли застыл на пороге, его дыхание сбилось, перешло в прерывистое хихиканье. Он облизнул губы, заскрипел зубами. — Я пришёл к тебе, Катя… — прохрипел он, и слова сорвались, как ржавые гвозди. Он сделал шаг внутрь. Потом второй. Его пальцы дернулись, будто хотели схватить воздух. Голова наклонилась набок, как у куклы с переломанной шеей. — Каааатя… — тянул он, и в этом имени было одновременно блаженство и ярость. — Ты… моя… Он подошёл ближе к кровати, наклонился над ней, так близко, что тень его лица легла на её щёку. Секунду он просто смотрел, глотая её дыхание. Его рука дёрнулась, вытянулась — но не коснулась. Вместо этого он сжал пальцы в кулак, ударил себя по виску, тихо застонал. — Моя девочка… моя… моя дырочка… моя… — зашептал он, и слова выливались потоком, скатывались в хриплый смех. Он стоял над ней, и только тонкая грань удерживала его от того, чтобы коснуться, разбудить, вырвать её из сна в свою реальность.