Завтра будет солнечно

      Сны снились дурные который день.       Всю дорогу от НИИЧАЗ до «Дуги» — в каждом из убежищ, где Бродяга вынужденно останавливался, когда даже железная воля Монолита не могла заставить его сделать ещё хоть сотню шагов. Приказ скребся внутри, стучал в висках: к «Дуге», быстрее, быстрее; Бродяга засыпал, чтобы позволить телу отдохнуть, и всякий раз к нему приходили эти странные сны.       Как он берёт в руки винтовку, такую родную, сослужившую Монолиту столь верную службу за долгие годы, — и прячет на складе базы. Как смотрит на свои руки, будто они все в крови, хотя он не прикасался к оружию уже долгое время. Как оглядывается на человека, который никогда в жизни не слышал зов Монолита, и в глазах чужака — радость, а не страх.       Бродяга просыпался и шёл дальше, стараясь выбросить из головы непрошеные видения: они отвлекали его от цели. «Дуга», альфа-артефакт, как можно быстрее. Только в Горелом лесу ему встретились братья, отряд в десяток человек: они тоже слышали, как пробудился Монолит; слышали приказы Фауста по внутренней сети. Все те, кто мог оставить свои прежние посты, и те, кто пробудился после Сигнала, — все до единого спешили сейчас на юго-запад.       Некоторым из них тоже снились странные сны. Голос Монолита не мог заглушить их.       Комцентр у «Дуги» служил теперь штабом; электроснабжение работало исправно, и Бродяга таскал излучатели по территории весь день и ещё часть ночи, расставляя их в указанных местах, пока запас излучателей наконец не иссяк. Это всё будет ненужно, как только заработает «Дуга», сказал Фауст, но для Сигнала нужно время. Нужно синхронизировать системы. Нужно рассчитать верную мощность. Нужно откалибровать антенны под альфа-артефакт…       Зачем, спросил тогда Бродяга. Сигнал пройдёт и так. «Дуга» выдержит — старый комплекс строили, держа в уме возможные сценарии ошибок или диверсий; антенны отключились бы временно при перегрузке и затем включились бы снова.       Фауст объяснил: чтобы пси-выплеск прошёл как можно более щадяще. Монолит защитил бы от него своих детей, но никого больше; Его свет прокатился бы по Зоне, выжигая всё на своём пути.       Бродяга не понимал, зачем заботиться о тех, кто отринул Его, но он был бойцом Монолита, а не пророком — и не стал спорить. Теперь он сидел у панели управления, ожидая, пока Фауст закончит настраивать излучатели; в здешних электронных системах Бродяга разбирался плохо, но его помощь всё ещё могла потребоваться, и он ждал. Сам не помнил, сколько — он мог бы весь день смотреть на то, как ползёт стрелка по циферблату, и не задуматься об этом ни на миг. Вот только все старые часы встали уже много лет назад, и все календари были просрочены: времени больше не было, Зона знала об этом, и Бродяга знал тоже.       В свете электрических ламп пустая гильза тускло блестела на ладони. Бродяга нашёл её у себя на шее, когда ещё только шёл к «Дуге» от Затона — случайно, когда снял перед сном броню и почувствовал, как качнулась на цепочке гильза. Он не нашёл на ней ни нацарапанных отметок, ни букв, и хотел было выбросить её ещё тогда — какой с неё прок — но не стал. Сам не зная, почему. Это было единственным, что оставалось с ним от прошлой жизни, как ни смешно было думать о том, что вообще что-то было до Монолита и имело смысл до Монолита; потому что ничего этого не было взаправду, ничего не было до ледяного света в темноте и голоса, позвавшего его к себе.       Разве что только цепочка на его шее. Бродяга иногда снимал её и катал гильзу на ладони, даже не особенно раздумывая над тем, что она значила — а как будто по привычке.       От двери послышались шаги; Фауст возвращался с крыши комцентра. Всё надо было закончить до того, как первые отряды «Варты» доберутся до комплекса. Бродяга не верил контактам из «Искры», но Фауст был уверен в том, что те активируют «Луч» вовремя. Может быть, в этом был резон: те, кто не слышал голоса Монолита, убивали друг друга с той же охотой, с какой убивали зверей.       — Тебе надо отдохнуть, Бродяга. Ты будешь нужен братьям, когда сюда придёт «Варта».       Бродяга развернул ладонь в его сторону, подхватив пальцами цепочку.       — Ты знаешь, что это?       Фауст подошёл ближе. Он не ответил сразу, и Бродяга продолжил:       — Я нашёл её у себя. Ты знал меня раньше — ты помнишь, для чего она нужна?       — Ни для чего, — сказал Фауст. Он опустился на колени рядом с ним на пыльный пол; протянул руку, и Бродяга безропотно вложил ему в ладонь металлическую цепочку. — Это… напоминание. Гильза от последней пули, которую ты выпустил во врага Монолита. Ты носил её десять лет.       Цепочка соскользнула по его пальцам, повисла, блестя металлом. Фауст смотрел в пустой пыльный воздух слепыми глазами: мимо гильзы и мимо Бродяги, не то вслушиваясь в тишину, не то ожидая ответа.       Напоминание, думал Бродяга. Гильза от последней пули. Десять лет…       Он не знал, много это или мало. Времени больше не было, и меры для него тоже.       — Для чего я её носил? — спросил он.       Фауст чуть повернул голову.       — Чтобы не забывать о том, ради чего мы идём вперёд. Вопреки страху и боли. Ты не помнишь, что это… представь, что голос Монолита стих, и некому больше направить тебя и подсказать верную дорогу. Нет больше приказов, и Его дети не помнят, что были друг другу братьями. Представь, что ты стоишь в темноте — один. Так выглядит страх. — Он легко перехватил цепочку, наматывая её на ладонь; гильза послушно легла на кожу. — Те, кто не ведает Его света, живут с самого рождения с этим страхом и неизбежно привыкают к нему. Поэтому они противятся нам.       Фауст был Словом Монолита, и уже потому Бродяга никогда не обвинил бы его во лжи. Сейчас он не говорил привычных молитв, но его слова были по-прежнему искренними, и в его голосе сквозило что-то, чему Бродяга не сразу вспомнил подходящее имя — горечь.       — Мне не нужны напоминания. — Иссохший деревянный стул под ним тяжело скрипнул, когда Бродяга выпрямился, не сводя взгляда с лица брата. — Я умру, но не покину Монолит снова.       Фауст медленно кивнул и протянул ему раскрытую ладонь. Бродяга забрал с неё самодельный кулон, сжал нагретый металл в кулаке.       — Скоро всё закончится, — сказал проповедник — точно обещание — и поднялся на ноги. — Пойдём. Сюда поднимается следующая смена.       Бродяга ещё не слышал шагов, но чутьё Фауста различало живых, не замечая стен и этажей. Он поднялся следом и ступил на лестницу, обменявшись парой слов с поднимающимися наверх братьями: им предстояло нести караул в комцентре до следующего заката или до появления «Варты». Стоило отдохнуть на случай, если враги Монолита доберутся до «Дуги» раньше, чем они думали.       Гильзу на цепочке Бродяга выбросил на улице у выхода из комцентра, и та, звонко ударившись о разбитый асфальт, закатилась в проросшую через трещины траву.

***

      С «Дуги» пришлось уходить быстро. Так велел не Монолит — Фауст; это его голос отдал приказ, когда у длинной решетки огромных антенн прогремел взрыв, и один из металлических шпилей, надломившись, заискрил и завалился вбок. Ещё недавно сиявшая пси-излучением, точно огромный факел, «Дуга» вспыхнула в последний раз и погасла.       Потом Фауст замолчал.       Бродяга был не один — уцелевшие сбились в отряд, поскольку между братьями не было различий, и шли вперёд, повинуясь последним указаниям. На север — к Припяти, к основному оплоту «Монолита». Четверых пришлось бросить по пути. Бродяга застрелил каждого из них: никто из братьев не должен был попасться живым ни сталкерам, ни военным.       Страх, вспоминал он, забившись в угол на старой заправке, где отряд остановился на отдых. Боль. Опять страх.       Пуля в голову убивала быстро — быстрей, чем братья успевали вспомнить, что это такое. Сам Бродяга не чувствовал боли. Раны, полученные им у «Дуги», отзывались дурнотой в голове, выпивали дарованную Монолитом силу досуха, так, что каждый шаг давался с боем, но боли — боли не было. Что до страха…       Они говорили с братьями полушёпотом: кто держал оборону в комцентре? Кто-нибудь выходил на связь?       КПК молчали, рации молчали. Сны накатывали тёмными волнами, изъеденные амнезией до дыр. Бродяга просыпался, когда его будили, и шёл дальше на север; шёл до тех пор, пока наконец на их пути не вырос один из монолитовских аванпостов, а там — свалился на лазаретную койку и наконец-то заснул в долгожданной пустоте без непрошеных видений.       Через несколько дней до аванпоста добрался Фауст. Единственный из всех, кто оставался в комцентре.       Он долго спал под регенератором, хотя его раны были легкими, больше похожими на случайно зацепившие царапины; врач разводил руками — на всё воля Монолита. При Фаусте больше не было ключа Визиографов, с которым он никогда не расставался, и бинты на его руках, как и вся одежда, были сплошь в бурой грязи. Врач снял их, и тогда Бродяга впервые заметил странные метки на его коже — давние, выцветшие от времени вытатуированные номера «Х5» и «122».       Недавно Фауст послал отряд Рупора зачистить лабораторию Х5. Рупор вернулся, потеряв часть людей — а сталкер, с которым они столкнулись в тоннелях под «Агропромом», успел уйти. Как раз перед тем, как «Искра» решилась на штурм «Дуги».       Часть монолитовского отряда двинулась дальше на север, залечив раны и пополнив запасы еды и патронов. Бродяга остался. Приказ Монолита не гремел в голове оглушительным зовом — его тянуло к Припяти, как и всех, но эта тяга была давней, привычной, потому что там было их место. Но он мог понадобиться Фаусту, и он должен был защищать аванпост, пока тот здесь, поэтому Бродяга остался. Маленькая база стояла в глуши, где редко появлялись даже сталкеры; он застрелил двоих вольных, что случайно забрели к аванпосту в поисках наживы, но и только.       Когда он заглянул к проповеднику во время очередного обхода, тот уже был в сознании. Как всегда, Фауст почуял его приближение раньше, чем услышал шаги, и отложил свой КПК как раз когда Бродяга переступил порог комнаты.       Что-то в облике пророка Монолита изменилось, и Бродяга не знал, в чём дело. Может быть, он отвык видеть его без бинтов на руках. Может, он прежде не видел такой усталости на его лице.       Так не должно было быть. Монолит забирал усталость.       — Регенератор не помог тебе? — спросил Бродяга. Фауст повернул голову, чтобы взглянуть в его сторону.       — Я потратил много сил, чтобы уйти живым, — сказал он. — Но я не смог спасти никого больше… мы похоронили под «Дугой» сотни людей, и всё это было напрасно.       Бродяга его не понимал.       — Мы исполняли волю Монолита.       Фауст запрокинул голову, закрыв глаза. За его усталостью пряталось что-то другое, но Бродяга не мог разобрать, что. Среди братьев прежде не было тайн.       — Может быть, — отозвался он наконец, — а может быть, и нет. Я слышу Его голос и как будто снова стою в темноте. Но это неважно. Стрелок снова в Зоне, и он пойдёт на север, как делал всегда — поэтому Монолит зовёт нас туда вновь.       Имя отозвалось в висках стальным холодом. Бродяга никогда не встречал Стрелка, но вспомнил бы его лицо, даже когда лица собственных братьев все слились бы воедино в его памяти: Стрелок был врагом Монолита, и он должен был умереть. Этот приказ был абсолютным.       — А за Стрелком следуют другие, — продолжил Фауст, — и все они пойдут на север, как делали всегда, и в этот раз… я не знаю, чем это обернётся. Я надеялся закончить всё раньше.       Он усмехнулся уголком рта:       — Наши желания редко исполняются так, как мы того хотим.       Вновь взяв в руки КПК, Фауст набрал на экране ещё одно имя. Его Бродяга не помнил, хотя в памяти всё равно заскреблось что-то, точно из-под застывшего льда: не так, как со Стрелком, и всё же «Монолит» знал этого человека.       — Это вольный, который спасал наших братьев?       — Да, — сказал Фауст. На экране КПК высветилось несколько точек, хаотично разбросанных по Рыжему лесу и Янову. — Его знают под кличкой Доктора. Он лечит всех, кому требуется помощь, и зверей, и сталкеров, и детей Монолита. Когда-то он помог Стрелку. Теперь его ищут люди, которые хотят пройти по следам Стрелка до центра Зоны, и они не должны отыскать его раньше нас: он знает слишком много. Тебе придётся идти в одиночку, Бродяга… отряд спугнёт его… он скрывается в Рыжем лесу, и я не знаю, как он сумел избежать глаз Монолита, поэтому не смогу помочь тебе советом. Найди и убей его до того, как его найдут другие. Если найдёшь его записи, забери их с собой, если не сможешь — уничтожь.       Бродяга кивнул.       — И если я опоздаю? — спросил он — не потому, что сомневался в ответе, но предельная ясность приказа наполняла голову приятным прозрачным холодом.       — Убей всех, кто говорил с ним. И будь осторожен. Их может оказаться больше, чем известно нам.       Бродяга кивнул снова. Страха больше не было — только свет, зовущий на север, но уже совсем не к Припяти.       — Монолит направит меня, — сказал он, отворачиваясь к выходу. Медлить не было причин.       — На всё Его воля, — тихо откликнулся Фауст за его спиной.       Уже покидая аванпост и направляясь к размеченным на КПК тропам, ведущим к Рыжему лесу, Бродяга воззвал к Монолиту ещё один раз. Не вслух — в одних только мыслях, потому что Монолит был повсюду, и ни к чему было тревожить тишину Зоны до срока.       Забери его сомнения, попросил он. Все братья служили Тебе верно, но Фауст нёс Твоё Слово, даже когда никто больше не слышал его; забери его сомнения, как Ты забрал мои.       Странные сны о жизни, которой никогда не было, всё ещё приходили к нему время от времени, но забывались легко.