Завтра будет солнечно

      Пси-излучатели купола дали сбой ближе к вечеру; показания на пульте дистанционного управления тревожно скакнули, немедленно отозвавшись тупой иглой в висках. Иногда такое случалось после Выбросов. Кайманов, поморщившись, дотянулся до пульта и перезапустил питание купола, но приборы всё никак не могли успокоиться. Собаки в клетках залились лаем: тревожным, потом испуганным, переходящим в тихий скулёж.       Помедлив, Кайманов щелкнул выключателем ещё раз и, тяжело поднявшись, вышел из дома.       Закат над северной Зоной был необычайно яркий после недавнего Выброса. Человек, что стоял перед ним, не прятал лицо; он был совершенно слеп, легко понял Кайманов по тому, как косил чуть в сторону его взгляд, и он прошёл по Рыжему лесу без защитного комбинезона и без подобающего сталкеру оружия. Артефакты могли защитить от радиации, но от причуд Зоны и голода мутантов те спасали редко.       — Спасибо, что отключили их, — сказал человек, чуть склонив голову. — Вас было трудно найти, Доктор. Теперь я понимаю, почему.       Кайманов никогда прежде не видел людей, способных пройти за его защитный купол, как через дырявый забор, едва заметив ударную дозу пси. Кроме монолитовцев, но те не ходили поодиночке.       Не считая того, что так упорно старался выманить его из убежища.       — Зачем же ты меня искал? — Кайманов бегло окинул незнакомца взглядом. Он не был ранен и не нуждался в помощи, вопреки кажущейся слепоте: слишком уверенно он держался. И не боялся замочить ноги в реке, протекающей по Рыжему лесу — не стал рисковать, обошёл «карусели» по воде. Значит, всё-таки монолитовец. Может быть, из бывших, кого не задел повторный Сигнал.       — Я ищу своего брата. Он добрался сюда, к излучателям, и здесь я потерял его след.       — Как звали твоего брата?       — Бродяга.       — Он мёртв, — сказал Кайманов. Старая усталость тяжело стиснула плечи, когда он увидел, как чуть дрогнуло лицо незнакомца при этих словах. — Прости. Я не сумел ему помочь.       Виски будто тронуло осторожное, незнакомое касание. Пси — при выключенных излучателях. Не будь при нём пси-защиты, не сумел бы и заметить.       Развернувшись, Кайманов отворил шире дверь, ведущую в дом.       — Заходи, если хочешь, — сказал он, ступая внутрь.       Человек за его спиной помедлил, но шагнул следом.       Убежать от прошлого никому ещё не удавалось, и Кайманов не тешил себя надеждой, что личина Доктора сумеет уберечь его от старых ошибок. Просто так и не привык встречаться с ними лицом к лицу.       К этому невозможно было привыкнуть.       — Вы убили его, — сказал Фауст. Почти неслышно, горько усмехнулся, точно подметив одному ему ведомую иронию. Его взгляд был направлен в ту сторону, где на полу так и остались грязные тёмные разводы — Кайманов вытер тряпками, сколько мог, но кровь трудно было стереть бесследно. В том числе и с собственных рук. — Я не виню вас. Я отдал ему приказ, но это было Слово Монолита. Он не послушал бы ваших слов.       Регенератор, добытый Скифом, тихо урчал своим электронным гулом в углу. До того дня Кайманов едва ли подозревал, что монолитовские устройства имеют такой большой радиус покрытия.       — Для чего Монолиту моя смерть? Вы долго не обращали на меня внимания.       Фауст отвернулся от кровавых разводов на полу.       — Вы представляете угрозу для О-Сознания, — сказал он. — Вы помогали Стрелку. Силы «Монолита» сосредоточены в Припяти и у Генераторов — вас будут искать не слишком усердно, но вас будут искать. Хотя мы уже опоздали в любом случае, не правда ли, Доктор?       Кайманов не сдержал невесёлого смешка.       — И чего же ты тогда ждёшь?       Фауст долго молчал. Не дожидаясь ответа, Кайманов поставил перед ним миску — миски у него все были одинаковые и для людей, и для зверей, да и тушёнка по вкусу не особенно отличалась, разве что была разогретой и с макаронами.       — Ешь, — сказал он, — вам тоже есть иногда нужно.       Монолитовцы этим от всех остальных тоже не особенно отличались. Слепая собака заскреблась в клетке, требовательно заныла, выпрашивая тушёнку. Фауст оглянулся.       — Ешь, — повторил Кайманов. Тяжело опустился на стул напротив. — Они сытые, просто клянчить любят. Ты за Барсом прошёл под купол, ведь так?       Фауст послушно принялся за еду.       — Для меня ваш купол практически невидим снаружи, — проглотив кусок тушенки, ответил он, всё так же невидяще глядя куда-то перед собой. Лёгкое касание снова замерло на висках и снова, помедлив, отступило.       — Я знал о проекте, целью которого было вырастить человека-контролёра, — негромко заметил Кайманов. — Боюсь, я не обращал тогда на это должного внимания. Но я думал, что проект оказался провальным.       — Я знал о проекте, целью которого было приручить мутантов, — в тон ему отозвался Фауст, — но тот проект доказал, что это невозможно без постоянного пси-контроля над подопытными.       Барс, цокая когтями по полу, безо всякого стеснения подошёл к столу и уселся рядом. Монолитовец выудил из миски кусочек тушёнки и протянул псу — Барс, приученный, аккуратно взял мясо с ладони. Кайманов соорудил для него самый простой ошейник из кожаного ремня, на который прицепил металлическую плашку с кличкой — в слабой надежде, что это может удержать случайного сталкера от выстрела. Верить в это всерьёз было глупо, и всё-таки это было лучше, чем ничего.       Передавать пси-сигналы такой ошейник не мог при всём желании.       Погладить себя Барс не дал: ловко увернулся от протянутой руки и снова уселся рядом с явным намерением выклянчить ещё тушёнки задарма. Доверял он только рукам самого Кайманова, да и это доверие было завоёвано долгим трудом; Фауст, видимо, знавший повадки диких псевдопсов, спокойно убрал ладонь и вернулся к обеду.       Проект «Контролёр». Кто же над ним работал? Двупалов, Чубко? Да, похоже на то; это было незадолго до рокового две тысячи шестого, в лаборатории пачками свозили и животных, и людей, от которых легко было избавиться и которых никто не стал бы искать. Проект не приносил результатов так долго, что даже бездонная кормушка бюджета на прорывные эксперименты устала его снабжать, и вот — гляди ж ты…       Кайманов глядел — и на душе становилось горько. Тошно от себя самого уже не бывало, он свыкся со старой виной, хоть и расстаться с ней не мог никогда, но от осознания того, каким они когда-то строили лучший мир, тошно было по-прежнему.       Не так он представлял день, когда лучший мир взглянет ему в глаза.       Фауст доел тушенку и осторожно отодвинул от себя пустую миску. Кайманову нестерпимо хотелось спросить его: ты хоть понимаешь, что ты такое? Ты понимаешь, какие чудеса Зона вложила в тебя, в твой разум, сколько прекрасного ты мог бы сделать, прислушавшись к ним?       Но он знал ответ заранее и потому не говорил ни слова. Это было нечестно — перекладывать вину с создателей Фауста на него самого.       — И всё-таки иллюзии Монолита не отобрали у тебя свободу выбирать, — тихо заметил Кайманов. — У твоего друга не было такой роскоши.       — Я хотел, чтобы он был счастливым, — сказал Фауст. — Все… все до единого.       Он беззвучно усмехнулся уголком рта; тихо, глубоко вздохнул. Повернул голову, безошибочно взглянул на Кайманова в упор — что бы он ни видел перед собой, он видел это не человеческими глазами.       — Вы знаете, кто я, Доктор. Скиф рассказал вам, что я сделал. Но я до сих пор не знаю, кто вы такой.       Фауст, не глядя, указал на толстый кабель, тянувшийся от излучателя в подвале до тех, что питали купол снаружи. Кайманов не сомневался, что от контролёра не ускользнула сложность настройки подобного пси-поля, откалиброванного с удивительной точностью, чтобы остаться безвредным для хозяина дома. Едва ли подобного можно было ожидать от доктора, отшельничающего в лесу.       — Моя фамилия — Кайманов.       Фауст смотрел на него, не произнося ни слова.       Кайманов и сам не знал, чего ждал. Наверное, пси-удара, который перемолол бы его рассудок в варёную кашу — он носил защиту на случай сбоя излучателей, но Скиф говорил, что Фаусту нипочём был даже специально созданный против воздействия контролёров Подавитель. С того момента, как подопытный-проповедник вышел из лаборатории Х5, прошло много времени. Едва ли Чубко и вся его подотчётная свора могли предположить, что станет с ним через пятнадцать лет.       Спустя несколько секунд Фауст отвернулся. Пси-воздействия Кайманов по-прежнему не чувствовал.       — Оставайся, — сказал он, поднимаясь из-за стола. Наверное, у его нового гостя было много вопросов. — Миску за собой помой, раковина вон там. Тебе нужен анти-рад?       Бывший монолитовец покачал головой. Кайманов не стал настаивать — регенератор всё ещё работал.       — Вы похоронили Бродягу? — спросил Фауст, вслед за ним поднявшись из-за стола. Про миску он не забыл.       — За мостом, в лесу. Я отведу тебя, если хочешь.       Мертвецов в Зоне хоронили редко. Что сталкеров, что монолитовцев — голодные мутанты изничтожали трупы, не привередничая насчёт принадлежности и прогрызая даже самую надежную броню. Кайманов был благодарен Скифу за то, что тот не оставил его в одиночку хлопотать с убитым — в его возрасте копать могилы становилось уже не слишком легко.       Фауст кивнул.       — Спасибо.       Кайманов, помедлив, остановился у выхода из комнаты. Обернулся.       — Другие твои братья живы. В старом госпитале — они все живы.       Он с трудом разобрал в тишине едва слышный смешок.       — Я знаю, — сказал Фауст. Он не отворачивался от раковины, но в негромком голосе сквозило что-то, похожее на признательность. — Будь иначе, я… мог бы встретить вас по-другому.

***

      Анти-рады в Рыжем лесу уходили быстрее витаминок. Кайманов к этому привык — хоть какой комбез носи, препараты всё равно придётся таскать со всей округи, тайно скупать у сталкеров, стараясь не выдать себя лишний раз. Это монолитовцам всё было нипочём — всё-таки технологии О-Сознания шагнули далеко вперёд с тех времён, когда он ещё думал, что решится лечь в восьмую капсулу.       До сих пор не жалел. Из всех решений о том, единственном, — не жалел.       — «Радугу-1» по моим наработкам строили. Подавитель агрессии… тогда не было ещё никаких идей о Монолите, об О-Сознании, — Кайманов остановился, задумчиво подмечая слабые колебания воздуха у реки. Недавно был Выброс, и карты аномалий вновь изменились. Как свойственно было тем, кто давно уже жил в Зоне, он не отмечал их на КПК, только в собственной памяти. — Но это так, мелочи, детали реализации. Идеи все текли в одном направлении. Что человечество по природе своей склонно к дурному, что не видать нам светлого будущего, если мы сами его не подкрасим… мол, что плохого будет, если никто больше убивать не станет? Это же ерунда. Это совсем немного. Пси-излучение и не на такое способно, оно человеку мозги вкрутую сварить может, а мы — аккуратно, мы только чуть-чуть подправим, по мелочи…       Фауст остановился рядом. Дико он смотрелся здесь — в одной только майке вместо защитного комбеза, и не отстранялся, когда случайные сосновые ветви норовили мазнуть его по плечам рыжей хвоей. Монолитовец, что с него взять.       — Но ты и сам уже понял, — сказал Кайманов, швыряя обломанную ветку в «воронку», преградившую путь. Та охотно приняла подарок и гулко лопнула, окатив всё вокруг тончайшей пылью из опилок, оставшихся от перемолотой ветки. — Мы подправили по мелочи, а личность — она гибкая, она компенсировала одно другим, и пришлось ещё немного подправить, а потом ещё, и ещё, ну и в конце концов разницы уже не стало. «Монолит»… фасовка, как на разделочной доске. Не вписываешься — лишнее обрубит и впишет, а если не впишет — то уж извините, сделали как могли. А что оно обрубало — лишнее или нужное — мы и сами не знали. Это потом стало ясно. Даже им, в этих проклятых капсулах — оттого они и спрятали Монолит, выдумали эту байку про исполнение желаний, чтоб побольше дураков шло прямиком на Выжигатель… на «Радугу» Кайманова.       — И всё же Монолит даровал единство, — сказал Фауст. — А с единством — счастье. Если бы у меня было время настроить «Дугу»… я бы не сомневался.       Кайманов остановился у низкого холмика свежей земли. Могила была надалеко от дерева, которое Скиф крыл последними словами, пока копал яму, сражаясь с корнями. Но в лесу найти место без корней было трудно, и Скиф, матерясь, копал дальше.       На дереве он выцарапал ножом имя: Бродяга, и снизу даты — с две тысячи двенадцатого по двадцать первый. Две тысячи двенадцатый был заключён в кривые, глубокие скобки. В том году Стрелок расстрелял капсулы О-Сознания, а настоящего года рождения Бродяги уже, наверное, никто не знал.       Скиф обмолвился, что был знаком с тем совсем недолго — всего-то пару месяцев, да и те он, по большей части, таскался по болотам на Затоне. Для человека, который приходился бывшему монолитовцу совсем чужим, он сделал для Бродяги гораздо больше, чем можно было ожидать от случайного сталкера. Может, подумал Кайманов, его купол приманивал вот таких вот. Как Барса, на колбасу. Как Фауста на тушёнку.       — Легко даровать счастье, отняв всё прочее, — негромко ответил он. — Но иначе мы придумать не смогли. А ты, может, ещё придумаешь.       Он осторожно отступил с маленькой поляны, не намереваясь мешать прощанию. Если Далин был прав и Тонкая Материя и впрямь существовала, может, и контролёр-Фауст прощался с Бродягой не так, как обычные люди.       — Я жду Скифа обратно, — сказал он напоследок, прежде чем вернуться на тропу, — когда вернётся, я его предупрежу, чтобы не стрелял.       Скиф был ещё далеко, а Фауст вернулся совсем скоро, не прошло и пары часов. Теперь он расспрашивал обо всём — о «Радуге», об О-Сознании, о пси-излучении и Стрелке, зачем-то — о Барсе, о монолитовцах, которых Кайманову когда-то довелось лечить. Он был похож на пустошь, которая истосковалась по дождю. Сам Кайманов отвечал вначале неохотно, а потом втянулся, пустился в долгие объяснения о старых своих работах, которые Фауст не понял бы и через круглый год непрестанных лекций — если у него когда-то и было высшее образование, то ещё до Х5, да и то не бог весть какое. Но понять он старался. Кайманов надеялся, что там, где ему не хватит научных знаний, поможет интуиция и собственное контролёрское чутьё. В конце концов, всё это было неважно.       Важно было то, что он впервые пожелал выбраться из собственной клетки — сам, не по наущению Монолита или О-Сознания; пусть даже он ещё не был в этом уверен, пусть даже сам Кайманов не знал, чем закончится их долгий разговор. Это тоже было важно, но далеко не так.       Поэтому Кайманов сейчас остервенело копался в шкафах, пытаясь выискать старые записи, приборы, давным-давно заброшенные в ящики за ненадобностью — кто же знал. Фауста он занял работой: надо было выпустить ненадолго и потом покормить собак. Чужаков те не жаловали и при любом удобном случае норовили цапнуть, но контролёра не трогали, и не пользоваться этим было глупо.       Тяжелый шар замерцал тягучим сине-лиловым со дна ящика, когда Кайманов откинул крышку. Он лежал прямо здесь, с измерителями пси-излучения, варварски обмотанный проводами, с подоткнутой рядом тетрадью с замерами и вычислениями. Убрав провода в сторону, Кайманов бережно вынул артефакт из ящика, да так и застыл, обхватив тёмный шар ладонями.       Идея была до отчаянного безрассудной, и всё-таки…       — Фауст! — окликнул он. Подошёл к лестнице, крикнул ещё раз наверх: — Фауст, подойди!       Звонко лязгнул замок клетки. Фауст, вытирая на ходу руки, спустился в подвал и замер, точно боясь шевельнуться.       — Что это? — наконец спросил он.       — Стрелок принёс его с севера. Это электромагнитный усилитель пси-излучения, очень, очень мощный — и естественного происхождения. Ему нужен поток пси, чтобы заработать, поэтому в моих руках, сам видишь, толку от него нет… а если бы я его к куполу подключил — выжгло бы пол-леса. Поэтому смотри, аккуратней…       Фауст не сразу понял, что ему делать, когда Кайманов протянул ему артефакт. Впервые в движениях контролёра была неуверенность, точно такая же, какую он видел у слепых псов, которые порой так привыкали к своим железным клеткам, что отказывались выходить. Но всё-таки Фауст обхватил ладонями тяжёлый шар, осторожно прижимая кончики пальцев к матовой поверхности, и артефакт проснулся, взвихрил в глубине свой сине-лиловый водоворот.       Наверху завизжали датчики пси-излучения.       Уши заложило, как будто он разом оказался на глубине. Море сомкнулось над головой: море сине-лиловой темноты, пылавшей ярким-ярким белым огнём, точно пожаром. Огонь сжигал его изнутри, переполняя до краёв, как взрыв, выворачивающий наизнанку свою свинцовую оболочку, и Кайманов ещё успел подумать, что так, наверное, полыхала его «Радуга».       Как ни странно, он всё же сумел проснуться.       Даже на собственной кровати, как ни странно; Барс лежал рядом на полу и обрадованно ткнулся мордой в лицо, стоило только шевельнуться. Спасибо пси-защите, всё-таки та приняла на себя основной удар, но даже от лёгкого движения пожар в его висках вспыхнул снова, принеся с собой чудовищную головную боль.       Фауст подсунул ему бутылку воды и розоватую таблетку блокады. Толку от неё уже никакого бы не было, поэтому Кайманов только вяло отмахнулся и прошептал:       — Аспирин.       После аспирина и получаса мучения полегчало. Фауст всё это время терпеливо молчал где-то в комнате, явно понимая, что воспринимать речь Кайманов сейчас не в состоянии, и контролёрские способности держал при себе — после такого пси-выплеска лучше бы от них не стало.       Артефакт, нетронутый, лежал на столе. Его было видно краешком глаза.       — Извините, — наконец сказал Фауст. Он подвинул к кровати стул, чтобы не стоять на ногах. Кайманов, изловчившись повернуться, взглянул на него внимательней; что-то изменилось в его лице, будто старые жёсткие морщины, врезанные усталостью, чуть сгладились. Уступили место чему-то новому. — Не рассчитал. Вы мне не всё сказали про артефакт, Доктор.       — Остальное, — Кайманов слабо кашлянул, — непроверяемое научными методами. По крайней мере, теми, что были доступны мне.       Фауст повернул голову в его сторону и, скрестив руки на груди, неожиданно улыбнулся.       — Однажды вы увидите, — сказал он, не дожидаясь вопроса. Он не спрашивал ничего в ответ, словно знал — не нужно.       Кайманов тяжело потер пальцами глаза. Ему казалось, он устал так, как не уставал никогда за все эти пятнадцать лет.       — Когда мои коллеги, — тихо заговорил он, — те, кого ты называешь О-Сознанием, вздумали исправить весь мир по своему лекалу, я хотел… чтобы эксперимент был проведён для всех разом. Для всех… жителей Земли. И пусть бы она сгорела, если бы мы того заслужили… или пусть бы случилось что-то совсем новое. После чего мы все проснулись бы другими. Великое благо… для него мало восьми человек. Для него было бы мало и восьми тысяч.       — Восьми? — переспросил Фауст.       Все об этом переспрашивали.       — Но это было невозможно, — не обращая внимания, продолжил Кайманов. — Подключить всех к Ноосфере, всех разом, просто невозможно. На восьмерых мощности хватало. Я думал иногда… может, у них бы всё получилось, если бы я сомневался чуть меньше? Если бы я лёг в ту капсулу и мы разделили бы О-Сознание, как было запланировано, может, это бы всё изменило, может, не было бы тогда Монолита и всей этой дряни…       Он беззвучно засмеялся — сам над собой. Так легко было тешить себя несбыточными надеждами, будто его собственные желания были чище, чем у Далина, или правильней, или светлей.       Фауст молчал, не перебивая.       — Эта вещь, — сказал Кайманов, — если подключить её к Генераторам, выдаст достаточную мощность, чтобы обеспечить полное одиночное слияние с Ноосферой. Тебя создавали, чтобы ты вёл армии фанатиков… а ты вдруг сдурел, как и я. Захотел счастья для всех. Понимаешь, почему я не тронул этот артефакт?       — Потому что вы всё равно попытались бы всё исправить.       Кайманов скользнул взглядом по его лицу. Фауст был спокоен, хоть и печален; на мгновение стало жаль — что он вновь складывает свою вину, свои долги на чужие плечи — и всё-таки хотелось верить, что старые легенды сталкеров врали не во всём.       — Тебя воспитывали мои коллеги, — пробормотал Кайманов, устало прикрыв глаза, — это видно.       — Стрелок отыщет вас, Доктор. Он идёт на север, и он больше не сомневается.       — Пусть.       — Он убьёт вас, если придётся.       — Может быть, — согласился Кайманов, не открывая глаз, — а может быть, и нет. А что будешь делать ты?       На несколько секунд Фауст задумался над ответом.       — Покормлю собак, — наконец сказал он, — они с утра голодные.