Крысолов

***

      Звуки в доме — не те, что обычно, когда все на своих местах: шум воды на кухне, скрип стула из кабинете, включенный телевизор в гостиной. Сейчас в доме тишина, глухая, будто что-то затаилось в стенах.       Нет курток на вешалке. У двери не хватает отцовских ботинок и маминых туфель. На кухне чашки, из которых никто не пьет. В спальне кровать, которую никто не расправляет. Иногда туда заходит бабушка и закрывает за собой дверь. Тогда в тишину врываются звуки, будто кто-то пытается говорить сквозь ладонь, и становятся ее частью.       Спрашивать нет смысла. Бабушка всегда отвечает, что родители на работе. Воздух в доме тяжелый и слова не звучат, как правда.       Правда в том, что мир треснул, и никто не удосужился показать где.       Бабушка уходила утром, бросив наедине с молчащим домом. Вернулась недавно, вместе с Ооноки — оба в черном, которое никогда не носили. Голоса невнятным шепотом заполняют кухню, но обрываются, стоит ему появиться в дверях.       — Ты проголодался? — бабушка улыбается, но снова врет. Ее лицо красное и припухшее от слез.       — Нет.       Бабушка все равно усаживает его за стол и подает еду. Горячую и совершенно безвкусную.       Спрашивать снова нет смысла. Ответ и так очевиден.

***

      Разговоры об общем доме в их отношениях начались удивительно быстро. Настолько отчаянно Мангетсу мечтал жить не с родителями. Настолько тяжело Кисаме было, разменяв четвертый десяток, не иметь ничего своего, кроме машины. Сначала дом был абстрактным. Казалось подойдет и трейлер, и тесные апартаменты в дыре вроде Пайн стрит. Потом, совершенно неожиданно, в уравнении появился зеленый диван. Кисаме не понял, по чьей инициативе, но стало ясно, что никто из них не хочет трейлер. Вопрос о разных комнатах тоже не заставил себя ждать — Мангетсу раздражала привычка Кисаме в шесть утра заваривать ароматный кофе и садится за сценарий нового ролика, Кисаме в свою очередь плохо спал, пока Мангетсу в наушниках с весьма посредственной звукоизоляцией полночи бился над очередным заказом. Позже ко всему этому добавилась еще сотня мелочей из числа тех, что должны делать дом домом.       На поверку оказалось, что из них двоих к исполнению мечты был готов только Мангетсу. В его комнате появилась серая акцентная стена, каллиграфические плакаты с ироничными надписями в невесомых рамках, подсветка и миниатюры его любимых драккаров. Каждую вещь, будь то рабочий стол, покрывало или ящик для мелочей, он подбирал бескомпромиссно, должно быть, в попытке компенсировать первые двадцать лет в нищете. Кисаме же собрал кровать, стол и шкаф, заказал компьютерное кресло, купил текстиль в условно одной гамме и остановился на достигнутом. Единственный предмет декора, реплику «Большой волны в Канагаве», подарил ему Мангетсу.       Кисаме догадывается, что это происходит по той же причине, по которой он иногда просыпается посреди ночи с колотящимся сердцем и желанием, закинув только самое необходимое в спортивную сумку, сесть в машину и уехать. Мангетсу знает об этом и совсем не удивляется, когда Кисаме приходит к нему в постель, вцепляется судорожными руками и шепчет на ухо разные нежные глупости. Шепчет не для него, а для себя, чтобы напомнить — здесь дом, где ему хорошо. И об этом Мангетсу тоже знает.       По случайной традиции такие визиты чаще всего заканчиваются сексом.       Сегодня, скатившись с него и продышавшись, Мангетсу находит электронную сигарету на прикроватной тумбочке. Когда он затягивается, тусклый светодиод загорается и освещает его лицо голубым.       — Знаешь, ты в последнее время не в лучшей форме.       — Будь так великодушен, избавь меня от необходимости гадать, идет речь про мой пресс, мой член или мое эмоциональное состояние.       — Даже я не настолько мудак, чтобы говорить такое про пресс или член сразу после секса.       — Я это ценю, — хмыкает Кисаме и переворачивается на бок. Знает, что должен попросить пояснений, но оттягивает этот момент.       Мангетсу его не жалеет, продолжает сам:       — Тебя чаще крыть твоей тревожкой начало. Ты реже выпускаешь контент. И сценарий, который ты мне сегодня показывал… — он замолкает.       — Оставляет желать лучшего? — подсказывает Кисаме.       — Да не то чтобы… нормальный сценарий. Просто пустой какой-то, нет?       — В плане?       — Ты собрал немного инфы из открытых источников и подснял пару кадров. Ну, и Обито еще комментарий даст. На выходе получается обычный тру крайм, только еще и дело не раскрыто.       Мангетсу озвучивает ровно то, что сам Кисаме не хотел признавать вслух.       — К сожалению, сейчас мои возможности ограничены, — говорит он так, будто оправдывается.       Мангетсу резко садится.       — Да что ты так зациклился на этом? Пойди вон к тому детективу унылому или к пастору. Придумай что-нибудь.       Кисаме ничего не говорит, но, когда Мангетсу вдыхает, уже знает, что услышит. Будь у него хоть один легальный способ этому воспрепятствовать, Кисаме не побрезговал бы им воспользоваться. Но способа нет, Мангетсу спрашивает:       — Ты точно уверен, что тебе нужно то, чем мы занимаемся? Я, ребенок, вся эта история с семьей…       — Мангетсу… — Кисаме кладет ладонь ему на колено. — Я люблю тебя. И Суйгецу тоже люблю. Не стану отрицать, мне страшно. И даже предположу, что не готов к ответственности, которую собираюсь на себя взять. Но мы все решили.       — В уши мне не ссы. Ты это все делаешь ради меня или потому что хочешь со мной семью?       — По моему скромному мнению, разница не так велика.       — Блеск, — Мангетсу скидывает его руку с колена и снова прикладывается к электронке. — Знаешь, Кисаме, я, вообще-то, тоже тебя люблю и не хочу быть тем, кто задушит тебя своими проблемами.       — Напомню, что я сам это выбрал.       — Раздражаешь.       Мангетсу садится на край кровати, к Кисаме спиной. Момент, когда разговор по душам превратился в ссору, ускользает от понимания, теряется между слов и смыслов, которые, возможно, никто не вкладывал, но которые были услышаны.       Из них двоих злится только Мангетсу. Кисаме не знает, почему в отношениях это чувство ему не доступно. Глядя в спину, он испытывает только отчаяние покинутого ребенка, потому подается вперед и, обхватив поперек живота, тянет обратно на кровать.       — Пожалуйста, не уходи посреди разговора, — выдыхает он на ухо как может спокойно.       — Слушай… — Мангетсу подтягивает ноги на кровать, сводит колени.       — Прости.       Выдохнув сквозь зубы, он заводит руку назад, чтобы провести пальцами по виску Кисаме. Тот в ответ ластится к ладони.       — И ты. Я сам не в лучшей форме.       Кисаме целует его плечо.       Собирается с силами, с мыслями, чтобы пояснить если не все, то хотя бы что-то.       — Пойми меня правильно. Я абсолютно уверен в своем желании иметь дом и семью. Но… чем реальнее это становится, тем мне тревожнее.       — Почему?       Делиться даже тем, что Мангетсу уже известно, оказывается неожиданно трудно, но Кисаме продолжает давить из себя слова.       — Полагаю, я слишком привык к неопределенности и ненадежности всего того, что меня окружает. Я, если честно, уже не помню, сколько приемных семей сменил. Мать всегда возвращала меня. Через органы опеки, через суд, но чаще просто похищала. Я даже не успевал толком привязаться к новому месту и новым людям.       Мангетсу слушает внимательно, должно быть, пытается вникнуть, но едва ли может понять до конца.       — Сейчас-то тебя некому похищать.       — Верно, условия изменились, но привычки остались. Кроме колледжа, я нигде не задержался так долго, как в Чидори Хиллс.       — Так и в чем проблема?       — Преимущественно в том, что я боюсь привязанностей, — Кисаме невольно усмехается.       Мангетсу продолжает невесомо гладить его по голове, долго молчит. Наверное, знакомые факты, собранные в новом порядке, звучат для него совсем иначе. Зарывшись пальцами в волосы, он сжимает, крепко, но не настолько, чтобы сделать больно.       — Если захочешь сбежать, тебе придется сначала развестись со мной.       — Я правильно понимаю, что это угроза? — хмыкает Кисаме.       — Это гарантия, которую мы дали друг другу, — Мангетсу не позволяет отвлечь себя шуткой. — Мне, знаешь ли, тоже страшно привязываться. Особенно зная, что ты можешь свалить. Но мы оба пошли на этот риск.       Кисаме прижимает его к себе крепче. От всего сказанного проще не становится, в отличие от осознания, что Мангетсу с ним в одной лодке.       — Дай мне время, — просит Кисаме.       Мангетсу кивает, молчит недолго, прежде чем предложить:       — Хочешь еще посидим с твоим сценарием?       — Прямо сейчас?       — Почему нет? Все равно не спим.       — Ну в целом… — Кисаме усмехается, — не вижу причин отказываться.

***

      Итачи сидит на корточках, привалившись к стене. Рядом два рюкзака. Когда Дейдара вернется из туалета, школьный день наконец закончится.       Они так толком и не поговорили о вчерашнем вечере. Утром в автобусе, заняв место рядом, Дейдара спросил, все ли в порядке. Итачи ответил, что да. Сомнения, был ли его ответ настоящим и полноценным, догнали с опозданием. Дейдара, поймав любопытный взгляд с соседнего сидения, буркнул «потом поговорим». Вывод, что потом — это после школы, Итачи сделал уже сам.       С Данзо они тоже не поговорили. Тот обычно последователен в том, что делает, и это одна из причин, почему с ним Итачи спокойнее, чем в секте. Запрета гулять после школы не было, было только требование впредь держать в курсе своих передвижений. Итачи находит это справедливым и надеется сегодня сыграть по новым правилам. Хотя переступать через себя, звонить и просить разрешения все равно страшно.       Итачи в который раз смотрит время на телефоне. Дейдары нет тринадцать минут. Всякое бывает, но Итачи решает через две минуты сходить проверить. На всякий случай, он подхватывает оба рюкзака, заранее подходит к основанию лестницы.       Наверху распахивается и хлопает дверь. Топот нескольких пар ног и смех отзываются тревогой. Итачи отступает с прохода. Двое парней проносятся мимо, мазнув по нему насмешливыми взглядами. С опозданием Итачи узнает расписное худи в руках одного из них, но перехватить не успевает. Бросается вверх по лестнице к мужскому туалету.       — Дейдара! — зовет он, толкнув двери.       Пол залит водой. В луже поблескивает пара знакомых пинов и порванная цепочка с шеи.       — Здесь я… — отзывается блеклый голос из закрытой кабинки. Итачи узнает тембр, но не интонации.       — Ты в порядке? — он дергает дверь, но та не поддается.       — Ага… только это… у меня шмотки отжали…       — Я верну.       Дейдара недолго молчит.       — В мусорке посмотри.       — Хорошо. Я сейчас.       Бросив рюкзаки, что так и не выпускал из рук, Итачи выбегает из туалета.       Те двое направлялись к выходу, так что начать поиски он решает с общего мусорного бака.       Итачи до конца не понимает, что произошло, но ощущает, как злость давит на горло. Это не похоже на его обычные приступы удушья. Это и не новое чувство, но то, что успело затеряться в памяти за два года. Разница только в том, что два года назад он не знал, как бить и как стоять на ногах, когда бьют в ответ.       У любого поступка есть своя цена. И эти двое заплатят ее сполна, в этом Итачи уверен.       Свернув в переулок между корпусами школы, куда Дейдара часто ходит курить, он распахивает мусорный бак и чувствует облегчение. Правда, до тех пор, пока не осознает, что худи Дейдары грязное и насквозь мокрое, а футболка еще и порвана у горла. Но это лучше, чем если бы они пропали безвозвратно.       Итачи собирает одежду и бегом направляется обратно в школу.       Преодолевает порог, но все на той же злосчастной лестнице сталкивается с учителем химии, лишь чудом в него не врезавшись.       — Простите.       — Осторожнее, — морщится мистер Акасуна, хочет пройти мимо, но замирает, уставившись на одежду в руках Итачи. Спрашивает похолодевшим голосом. — Где Дейдара?       — Наверху, — отвечает Итачи с беспокойным ощущением, что не должен был.       Мистер Акасуна больше не задает вопросов, только требует:       — Отведи меня к нему.       Итачи сглатывает, коротко кивнув, направляется вверх по лестнице.       В туалете ничего не изменилось.       Итачи хочет предупредить, что вернулся не один, но мистер Акасуна опережает его.       — Дейдара, — зовет он, остановшись перед дверью единственной запертой кабинки.       — Че надо?       — Выходи.       Итачи беспокойно мнется на расстоянии в несколько шагов и не знает, чем может помочь.       — Не хочу.       — Дейдара, — повторяет мистер Акасуна раздраженно, — тебе не пять лет. Выходи или я ломаю дверь.       Дейдара с той стороны не то всхлипывает, не то шмыгает носом. Не сразу, но он открывает и замирает в проеме. Мокрые волосы липнут к лицу и плечам, на голом теле те же следы, что Итачи вчера видел на руках.       Мистер Акасуна рассматривает его с ног до головы и, не отводя взгляд, зовет:       — Учиха. Одолжишь куртку?       — Да не нужно… — бормочет Дейдара сквозь зубы.       Итачи по привычке подчиняется и, сняв, передает учителю свою куртку. Тот накидывает ее Дейдаре на плечи и отворачивается.       — Я отвезу вас по домам.       — Не нужно, — повторяет Дейдара.       — Не пререкайся, — мистер Акасуна опускает ладонь ему на плечо и ведет к дверям туалета.       Итачи остается только подобрать рюкзаки и двинутся следом.       До школьной парковки они доходят в полном молчании. Дейдара, стянув края куртки вместо того, чтобы застегнуться, смотрит под ноги. Пытается стать невидимым. Но те немногие, кто до сих пор в школе, видят и провожают любопытными взглядами. Несколько раз Итачи слышит смешки. Не знает, адресованные им или нет, но сглатывает злость.       — Садитесь, — мистер Акасуна открывает заднюю дверь своей машины. И ждет, пока они сядут, прежде чем захлопнуть.       Все это мало похоже на фотографию, которая висит у Дейдары над кроватью.       Выезжая с парковки, мистер Акасуна поправляет зеркало заднего вида, спрашивает:       — Дейдара, кто это сделал?       — Какая разница, а? — огрызается тот сквозь зубы.       — Это недопустимо в стенах школы.       С неожиданной яростью Дейдара подается вперед, переходит на повышенный тон:       — И че ты сделаешь? Отругаешь их или типа того, а?! Ты мне этим, конечно, дохера поможешь!       От ответного взгляда, который мистер Акасуна бросает через зеркало заднего вида, холодок пробегает по спине.       — Я найду способ.       — Да черта с два я тебе что скажу! — Дейдара откидывается на сидение, скрещивает руки на груди. — И вообще с каких пор тебе не похер, а?!       — Я твой учитель.       — Охренеть теперь.       — Не выражайся.       — Или что, блин? Матери моей пожалуешься?!       — О, — мистер Акасуна коротко ядовито улыбается, — с ней мы сейчас обязательно поговорим.       Дейдара снова дергается.       — Да хер там, ага! Останови машину! Мне твоя помощь на хер не упала, понял?!       Мистер Акасуна игнорирует требование и Дейдара, снова выругавшись сквозь зубы, дергает ручку двери. Та не поддается, но Итачи раньше, чем успевает это понять, вцепляется в Дейдару обеими руками, тянет назад.       — Не надо.       — Слушай своего друга, Дейдара, — мистер Акасуна раздраженно морщится. — У него, в отличие от тебя, кажется, есть мозги.       — Отсоси, а.       На этом перепалка заканчивается. Дейдара еще несколько раз дергается, но Итачи не отпускает. Едва ли в этом есть необходимость, но так спокойнее. Когда Дейдара с тяжким вздохом наконец расслабляется, Итачи на грани слышимости спрашивает:       — Мне поехать с тобой?       — Тебе пастор башку скрутит, не? — мрачно возражает Дейдара.       — Я ему позвоню.       — Звони сейчас, ну, — Дейдара нервно поводит плечом.       — Ладно… — отстранившись, Итачи находит телефон в кармане, выбирает один из двух внесенных в список контактов номер.       Через пару гудков Данзо отвечает:       — Алло.       — Привет. Могу я зайти к Дейдаре?       — До девяти будь дома.       — Хорошо.       — Спасибо, что предупредил. Пока.       — Пока, — выдыхает Итачи и, кивнув Дейдаре, убирает телефон обратно в куртку.       Скоро они сворачивают на Блюбелл корт и паркуются около дома три. Дейдара больше не пытается сопротивляться, делает все с мрачной обреченностью. Даже не высказывает недовольства, когда мистер Акасуна уже на пороге беглым движением гладит его по спине. Зато Итачи в этот момент ловит себя на желании сломать учителю руку.       Внутри дома их встречает уже знакомая Итачи женщина, миссис Ивасаки — она выходит из кухни, вытирая руки полотенцем, и с удивлением смотрит на их процессию.       — Сасори? — бормочет она растерянно, прежде чем перевести взгляд на Дейдару. — Эй, приятель, что это с тобой?       — Ничего, ага.       — Дейдара, иди к себе, — мистер Акасуна скрещивает руки на груди.       Никто не решается с ним спорить.       Скинув обувь, они послушно поднимаются по лестнице. На верхних ступенях, что не просматриваются с первого этажа, Дейдара останавливается, прикладывает палец к губам. Итачи не пытается его отговорить.       Поначалу голосов не разобрать. Слышны только постепенно грубеющие интонации. Мелькают лишь отдельные, вырванные из контекста, а оттого непонятные слова, пока отчетливо не звучит целая фраза:       — Это ты мне скажи, почему у тебя ребенок весь расписной.       Дейдара вздрагивает, как от пощечины, и опускается на корточки в попытке хоть что-то разглядеть. Отложив сверток из его одежды, Итачи садится рядом.       — А я что могу сделать?       — Ты мать.       — И что с того? Ты думаешь, его это волнует? — в голосе миссис Ивасаки звенит недовольство.       — Будь на его месте Козучи, ты бы тоже так говорила?       Она переходит на крик.       — Не смей!..       Следом все затихает на бесконечные несколько секунд. Дейдара трясет ногой, не то грызет ногти, не то кусает себя за пальцы — Итачи, не разбираясь, перехватывает его за руку. Ему плевать, что внизу, он смотрит только на искривленное болезненным выражением лицо.       — Я не хочу выслушивать неудачника, который в свои двадцать восемь только и может, что дрочить на мультики!       Если мистер Акасуна и отвечает ей, то слишком тихо, чтобы разобрать слова.       — Я тут одна с больным отцом! Мой брак рушится, мой сын пропал, у Дейдары одна проблема на другой! И знаешь что?! Он из-за тебя такой! Так что закрой рот и свали из моего дома, Сасори!       Что-то с грохотом падает, миссис Ивасаки коротко вскрикивает.       — Всего хорошего, Куроцучи, — бросает мистер Акасуна. На секунду внизу лестницы мелькает его темная фигура. Хлопает входная дверь и все стихает.       Дейдара сидит неподвижно, смотрит перед собой широко раскрытыми глазами. Ничего не выдает его состояние, Итачи просто кожей чувствует, что он не в порядке.       — Дейдара! — зовет миссис Ивасаки раздраженно.       Тот подскакивает на ноги.       — Отвали, а! — и, потянув Итачи за шиворот, отступает в комнату.       Там он дергает щеколду на двери и бьет кулаком в стену.       — Сука!       — Не надо, — Итачи перехватывает его за руку и, притянув к себе, обнимает. Как много раз обнимал Саске, Шисуи, Изуми. И никогда тех, кто не был частью его семьи.       Дейдара говорил, что так себя вести нельзя. Что это стыдно и может быть неправильно истолковано. Почему — Итачи так и не понял, но сейчас, прижимая к себе до сих пор мокрого, дрожащего не то от холода, не то от злости друга, уверен, что все делает правильно.

***

      Переезд Тензо в новый кабинет отложился. Идею он принял с энтузиазмом, но не успел отключить компьютер, как его отправили на вызов. Какаши не стал вникать в подробности, просто взял обещание позвонить, если обнаружится хоть что-то подозрительное.       Сам он утром запросил материалы из Отафуку, отправил в опеку письмо о деталях усыновления Обито, связался со школой, чтобы получить их с Акасуной личные дела. Сразу после Какаши разбила жуткая усталость от осознания, что с Тензо или без, но он перестает справляться и постоянно что-то упускает.       В уме нужно держать не только Акасуну, но и пастора Шимуру, и Казекаге, к которому не получается даже подступиться, и всю семью Учиха.       Запустив руку в карман, Какаши находит деревянную крысу, ощупывает острие носа, выпуклости ушей, покатую спину. Эта привычка постепенно превращается в ритуал.       Удалось ли Саске сохранить свой амулет от психолога? Если да, то о чем он думает, поглаживая бока своей деревянной крысы? Находит ли в этом утешение там, где он сейчас? Какаши закрывает глаза и где-то на грани сна и метафизики представляет, будто вся эта крысиная стая связана воедино общими чувствами и мыслями.       Глубокий вдох, чтобы прийти в себя.       Надежнее ни о чем больше не спрашивать шефа. Внутренний архив точно ничего не забудет и не упустит по невнимательности.       Какаши вводит фамилию Учиха в строку поиска и тянется за остывшим кофе, пока система обрабатывает результат. На выходе пять записей:             CHPD-20-37, Исчезновение С. Учиха. Детектив: К. Хатаке. Открыто.             OFPD-18-184, Человеческие останки, ферма. Детектив: Х. Гекко. Закрыто.             FBI-18-CI-0112, Деятельность секты Учиха. Агент: Дж. Бива. Закрыто.             CHPD-12-96, Самоубийство К. Учиха. Детектив: М. Намикадзе. Закрыто.             CHPD-01-42, Подозрение на жестокое обращение с детьми. Детектив: Дж. Намикадзе. Закрыто. Передано в архив округа.       Разочарования список вызывает больше, чем интереса. Без дополнительного запроса Какаши может изучить только одно незнакомое ему дело. Он уже даже не удивлен тому, что слышит о нем впервые.       В отчете говорится, звонок в полицию поступил от пастора Шимуры, тот сообщил о совершенном в его доме самоубийстве.       Какаши чувствует, как сбивается пульс.       Летом 2012 года в Чидори Хиллс появился бездомный, который утверждал, что его зовут Кагами и он родился в семье Учиха. Документов у него при себе не было, возраст установить не удалось, но сам Кагами придерживался версии, что осознанно дождался совершеннолетия, чтобы покинуть ферму.       Приютить его вызвался пастор Шимура. Через неделю он обнаружил Кагами повешенным в подвале. Осмотр места преступления полностью исключил возможность насильственной смерти. Пастор в тот день находился в церкви, что подтверждено записями с камер и показаниями свидетелей.       На фотографиях с места смерти ничто не цепляет взгляд. Самый обычный подвал самого обычного дома в Чидори Хиллс. Если не считать тела в петле и опрокинутой табуретки.       Рассмотреть самого Кагами удается только на столе судмедэксперта и его принадлежность к семье Учиха не вызывает сомнений: острые черты, резкие росчерки бровей, разве что волосы кудрявые. Какаши не дал бы ему больше четырнадцати, но это только ничем не подкрепленное впечатление. Выросший в суровых условиях, тот вполне мог недоедать, и потому выглядеть сильно младше своих лет.       Минато расписал в отчетах все достаточно подробно, чтобы собрать детали в общую картину. И оттого так странно видеть в окончательном заключении сухую заметку:       «Предположительная причина суицида: нервный срыв на почве выхода из общины».       Какаши перечитывает фразу несколько раз, будто в поиске тайной подсказки, и никак не может понять, додумывает он или с заключением в самом деле что-то не так.       Он откидывается на спинку стула, допивает свой отвратительный кофе и пытается осознать, что прочел и увидел. С именем пастора Шимуры связано два инцидента, жертвами которых стали выходцы из секты, но в деле Саске он до сих значится, как свидетель. Ореол его святости и, как следствие, неприкасаемости встает поперек горла. Чем дольше Какаши об этом думает, тем тревожнее ему делается. Не только за Саске, но и за Итачи, который до сих пор там.       Не стоило в тот день отправлять Тензо одного. Вообще не стоило прислушиваться к его мнению на этот счет. Он очарован, как и все в этом городе.       Какаши встает, опускает крышку ноутбука, берет телефон и, накинув пальто, покидает кабинет. Он надеется уйти незамеченным, но на парковке его нагоняет голос:       — Какаши! — Тензо выходит из патрульной машины. — Ты куда?       Решение взять его с собой дается тяжело, хоть и не занимает много времени. Какаши чувствует, что не готов соврать ему. А еще, что совершит большую ошибку, если не попытается показать правду.       Он отвечает спокойно:       — У меня пара вопросов к пастору Шимуре. Садись, по дороге расскажу.       — Ладно, — кивает Тензо и направляется следом за ним к машине.

***

      Дейдара надевает чистую футболку, собирает волосы в хвост и пытается сделать вид, что все нормально. Подыграть ему в этот раз никак не выходит.       Не знать, что именно случилось в школьном туалете, тревожно, но Итачи не спрашивает. Суть ему и так ясна. Пока Дейдара молчит, Итачи расстилает его худи на полу, чтобы оценить ущерб. Роспись в порядке, но есть грязные пятна и характерный запах мусорного бака. Футболку же вряд ли можно спасти — горловина порвана даже сильнее, чем показалось сначала.       Дейдара цокает языком и, спрыгнув с кровати, опускается на корточки рядом.       — Срань, — подытоживает он через полминуты молчания.       — Можно постирать.       — Не, — Дейдара качает головой, — я в этом акриле не уверен. После машинки конец рисунку, ага.       — Давай я руками постираю.       — Ты умеешь? — Дейдара смотрит удивленно. — А… ну да, логично…       — Это просто.       — Ну, давай, если тебе не западло, — он встает и собирает одежду с пола. — Пойду пока кину сохнуть, а то воняет, ага.       Дейдара уходит и, наверное, из ванной не слышит, как скрипят ступени на лестнице. Итачи не знает, должен ли его предупредить, потому замирает, прислушивается.       — Эй, приятель, — обращается к Дейдаре мать.       — Я ж сказал, отвали.       — Нет, — отвечает она резко. — Ты мне ничего сказать не хочешь?       — Не, не хочу.       — Да ладно? Например, почему Сасори сюда вдруг заявился мне что-то предъявлять.       — Я его не просил, окей?       — Что у тебя опять происходит? — выдыхает миссис Ивасаки устало.       — Ничего, что тебя б касалось, ага.       — А руки твои? Ты считаешь, это нормально?       — А тебя с какого перепугу это волнует? Потому что Сасори сказал или что, а? — Дейдара злится. — Не трогай меня!       Итачи подскакивает, но не решается выйти. Замирает у чуть приоткрытой двери, видит Дейдару в тусклом желтоватом свете. Тот стоит, скрестив руки на груди и вскинув подбородок.       — Я тебя рожала вообще-то, могу и потрогать.       — Иди ты. Список твоих заслуг передо мной на этом начинается и заканчивается, окей? — Дейдара отворачивается, встречается с Итачи взглядами.       — Немного уважения прояви.       — Ага, — он идет обратно, — когда будет за что, то обязательно, ага.       Итачи отступает на шаг, пропуская Дейдару внутрь. Того снова мелко трясет, но в этот раз отчетливо видно — от злости. Когда Дейдара садится на кровать, Итачи опускается рядом, спрашивает:       — За что ты ее так ненавидишь?       — Я ее не ненавижу, окей? — огрызается Дейдара, но продолжает спокойнее. — Просто меня бесит, когда она делает вид, будто моя мать, ага.       — А она разве нет?       — Ну типа, — Дейдара фыркает и подается вперед, упершись локтями в колени. — Она меня родила в семнадцать от какого-то левого чела, с которым перепихнулась на вечеринке. И аборт не сделала, потому что дед запретил, прикинь? Она мне сама сказала. Нахера мне это вообще знать, ну? — он скалится. — Потом она типа закончила школу и уехала в Иву учиться, а меня скинула на деда. А дед на Сасори, которому вообще так-то платил, чтобы он со мной сидел. Им всем с самого начала было насрать, понимаешь? А потом она вернулась с новым мужиком, новым ребенком, вся такая охренительная, типа, мы теперь семья, блядь. Мне это уже нахер не надо, ну!       Дейдара снова откидывается назад, тяжело сглатывает и отводит взгляд. Итачи понимает не все из услышанного, но решает, что уточняющие вопросы сейчас неуместны.       — Ты говорил, что вы с Сасори были друзьями.       — Говорил. Потому что я тупой, — Дейдара поворачивает голову к фотографии, недолго смотрит, прежде чем сорвать ее со стены. Кнопка падает за кровать и даже ее звон кажется сейчас слишком громким. — Нахера ты его вообще притащил, а?       — Так получилось. Прости.       Дейдара шумно выдыхает.       — Забей, — и рвет фотографию на четыре части.       Они замолкают.       Итачи не знает слов утешения и вообще не уверен, что ими можно что-то исправить. Все, о чем говорит Дейдара, слишком далеко от привычного, чтобы получилось это осмыслить.       — Это самое… — Дейдара продолжает смотреть на обрывки фотографии в руке, — я тебе сказать кое-что хотел… а то не совсем честно получается…       Итачи смотрит вопросительно.       — Ну, как бы я с тобой же общаться начал, потому что мы как будто бы похожи… но вообще-то это неправда.       — О чем ты?       — Типа… я, в отличие от тебя, не особо-то и любил своего брата.       Итачи не чувствует ничего, кроме разве что разочарования. Не от того, что Дейдара не любил своего брата, а от осознания, что ему самому, возможно, не станет легче и через несколько лет.       — Все в порядке, — говорит Итачи. — У меня было много братьев и сестер, и немногих из них я любил.       Дейдара пусть не весело, но усмехается. Спрашивает:       — Хреново тебе, наверное, а?       Итачи кивает.       — А пастор че?       — Мы не говорим об этом. Но вчера он наказал меня, потому что подумал, что я сбежал.       — Охренеть логика, конечно, — кривится Дейдара. — Если б меня били, я б точно сбежал.       — Меня не бьют. Только ремнем по спине.       — Ну ты пришелец, — Итачи снова кажется, что Дейдара злится. — Какая разница, ремнем, не ремнем? Руку поднял — пошел нахрен, ага.       В образовавшейся тишине Итачи пытается осмыслить внезапно открывшуюся ему картину.       — То есть тебя никогда не били? — на всякий случай уточняет он.       — В детстве только от деда прилетало. Сасори на него, помню, наезжал за это, ха, — Дейдара усмехается, но это выражение стекает с лица, стоит ему опустить взгляд на обрывки фотографии. — Значит, это… тебе сильно досталось вчера?       — Нет.       По ответному взгляду Итачи догадывается, что ему не очень верят. Он бы ответил по-другому, если бы понимал, где для Дейдары пролегает граница между сильно и нет. Для него она там, где остаются синяки, ссадины, рассеченная кожа и на следующий день больно вставать с кровати. И то, что наказание от Данзо, далекое от его понимания «сильно досталось», для кого-то может быть уже чем-то нехорошим и неправильным, вызывает растерянность.       — Слушай, а пастор брата твоего тоже..?       — Да, конечно. — поймав недовольный взгляд Дейдары, Итачи поясняет, — в воспитательных целях, не больше. Правда.       — А ты не думал, что он поэтому сбежал, а?       Итачи не позволяет злости сковать горло. По крайней мере, Дейдаре он может сказать, как есть.       — Саске не сбежал.       — А че тогда?       — Я не знаю. Но знаю, что он не сбежал бы.       — Да откуда?       Итачи нечего ответить на этот вопрос, кроме того, что он уже сказал. Сил спорить об этом нет, он молча отводит взгляд. Рывком Дейдара садится, дергает за рукав и говорит так, будто просит прощения:       — Эй, я тебе верю.       Итачи медленно выдыхает через нос.       — Спасибо.

***

      Тензо слушает молча и напряжение на его лице не предвещает ничего хорошего. Последнюю встречу с Мадарой они успели обсудить еще утром. Какаши говорит исключительно о самом деле Кагами, выводы и подозрения оставляет при себе. Весомых доказательств у него нет, а пространные рассуждения только разозлят Тензо и на место он приедет готовый защищать светлое имя пастора до последней капли крови.       От всего этого паршиво, но Какаши готов работать с тем, что есть. Хотя бы за неимением альтернатив.       Он смотрит на дорогу сквозь мокрые пятна растаявших снежинок, прежде чем зацепить переключатель у руля. Дворники со скрипом проезжаются по лобовому стеклу, резонируя с унылой тишиной в салоне.       Какаши выдыхает.       — Пастор никогда не рассказывал про этого Кагами, — наконец говорит Тензо.       — Как думаешь, что там произошло?       — Наверное, ему в секте сильно голову поломали.       — Это да. Но все же странно совершать суицид после того, как сбежал.       — Странно… — соглашается Тензо рассеянно, прежде чем посмотреть на Какаши. — К чему ты ведешь?       — Ни к чему, — он пожимает плечами. — Просто не понимаю.       Тензо не спрашивает, уж не подозревает ли Какаши пастора в доведении до самоубийства. По крайней мере вслух.       Они паркуются, поднимаются на порог бежевого дома и звонят в дверь.       В короткий зазор от звонка до щелчка двери Какаши охватывает непонятная тревога. Он представляет брызги крови, следы борьбы, нечто непоправимое, что можно было предотвратить, будь они с Тензо чуть внимательнее и расторопнее. Дверь открывается и Какаши смаргивает навязчивый образ. Пастор смотрит на них напряженно, говорит только:       — Вы…       — Добрый вечер, пастор Шимура. Мы хотели бы задать вам несколько вопросов, — спешит пояснить Какаши.       Побледневшее лицо пастора оживает и, выдохнув не то с облегчением, не то раздраженно, тот отступает от двери.       — Заходите.       — Вы в порядке? — неловко интересуется Тензо, пока они снимают мокрые от снега ботинки.       — Да, — отвечает пастор предельно сухо, но все же поясняет. — Вы без предупреждения явились ко мне на порог. Я подумал, сообщить лично, что нашли тело.       — Ох… простите, не хотели пугать.       — Все, будет тебе, Тензо.       Пока они обмениваются любезностями, Какаши осматривает прихожую. Видит на вешалке только серое пальто и одну пару ботинок на обувнице.       — А Итачи не дома? — Какаши оглядывается на пастора.       — Нет. Он у одноклассника, — спокойно отвечает тот, проходя вглубь гостиной.       — У Ивасаки?       — Да.       Они устраиваются за столом на небольшой кухне. Пастор кипятит воду на плите, находит в сушилке три вензельные белые чашки из одного сервиза. Старомодность этого дома показалась Какаши уютной только в первый раз, сегодня же он во всем выискивает тревожные звоночки. Возможно, более пристально, чем стоило бы. Пожилые люди часто застревают во времени и само по себе это ничего не говорит об их психическом здоровье.       Какаши решает не начинать с допроса, делая ставку на то, что в спокойном состоянии пастор скажет им больше.       — Как Итачи в целом?       — Тяжело. Но он хорошо держится.       — Не думали отправить его к психологу?       — Нет. Итачи закрытый ребенок, необходимость общаться с посторонним человеком не сделает ему лучше.       — Вот как… — Какаши беззвучно постукивает пальцами по столу, смотрит пастору в спину.       — А вы как? — интересуется Тензо.       — Судьба Саске сейчас в руках Господа. И, разумеется, в ваших. Мне остается только молиться и по мере сил заботиться об Итачи, — пастор оборачивается, чтобы поставить на стол три чашки черного кофе. — У вас есть новости? До меня доходили слухи про бочку…       — Очень маловероятно, что это связано с Саске, — Какаши придвигает свою чашку ближе.       — Дай бог, — пастор садится за стол. — Тогда что вас ко мне привело?       — Мы хотели расспросить об одном закрытом деле. Вы могли бы рассказать про Кагами?       Пастор смотрит на Какаши с неприятным удивлением, прежде чем отвести взгляд. Вопрос задевает что-то в нем. Какаши не торопит с ответом, дает столько времени, сколько пастор посчитает необходимым.       Тот молчит долго, прежде чем снова поднять взгляд.       — А что вам об этом известно?       — Что он сбежал из секты, провел с вами неделю, а после покончил с собой.       — И что вы еще хотите знать?       — Что происходило в эту неделю? О чем вы разговаривали? Есть ли у вас догадки, почему он покончил с собой?       Пастор тяжело выдыхает.       — Он рассказывал мне все то, что подтвердилось два года назад. О том кошмаре, что творился на ферме. Мы много говорили про Бога и про то, что все, на чем строилась идеология секты, ложь и способ их запугать. Кагами казался мне умным и очень светлым ребенком. Думаю, сложись все иначе, он вырос бы прекрасным человеком.       Выбранные слова режут слух, Какаши спешит уточнить:       — Простите… ребенком?       — Кагами было не больше шестнадцати. Нам с офицером Намикадзе это было очевидно, несмотря на отсутствие документов.       Подавшись вперед, Какаши пытается подобрать вопрос, но пастор продолжает сам:       — Мы не смогли договориться, как лучше поступить. Намикадзе предлагал соврать при оформлении документов. Мне это казалось неправильным. Я обещал Кагами, что смогу его защитить, потребую провести проверку его семьи, добьюсь опеки над ним. Тогда я решил, что он мне поверил и совершил большую ошибку, оставив Кагами одного. Случилось то, что случилось, — Данзо опускает взгляд, хмурится.       — То есть, вы полагаете, он покончил с собой, чтобы не возвращаться туда? — переспрашивает Какаши, кажется, упустив место для почтительной паузы.       — Если у него и были другие причины, мне о них неизвестно.       — А проверка? — вмешивается до того притихший Тензо. — Ее получилось провести?       — Да. Но безрезультатно. Я спрашивал Итачи и он подтвердил: после побега Кагами они знали, что к ним придут из полиции или опеки, потому успели подготовиться. Взрослые были в сговоре, а дети слишком боялись, чтобы говорить правду. К тому же Таджима Учиха… как бы сказать? Умел производить впечатление.       — Вы общались? — возвращает себе инициативу Какаши.       — Несколько раз, когда он переехал на ферму со своими первыми последователями. Я тогда только демобилизовался после Персидского залива, потому не исключаю, что мыслил не совсем адекватно… — пастор пространно поводит рукой около своего виска, — но он показался мне добрым и порядочным христианином. И я придерживался того же мнения вплоть до знакомства с Кагами.       — Почему вы поверили ему?       — Понимаю, как это звучит, но… по глазам. Я видел достаточно людей, которые прошли через ад на земле. Со взглядом на две тысячи ярдов… пока Кагами говорил, я даже не допускал мысль о том, что он может врать.       С каждым словом Какаши все отчетливее понимает, чем этот человек очаровывает горожан. Образ благородного и мудрого пастора не оставляет сомнений. Ему сложно не верить, потому что он сам верит в то, о чем говорит. Какаши тоже, возможно, поддался бы, если бы не знал о существовании по меньшей мере одного изъяна.       Он пока не спрашивает напрямую, заходит издалека.       — Вы поэтому взяли детей Учиха на воспитание?       — Именно так, — кивает пастор. — Я не смог сдержать ни одно из тех обещаний, что дал Кагами. Поэтому, когда появилась возможность, не мог поступить иначе.       Какаши медленно выдыхает, собирается с мыслями, чтобы сохранить спокойствие. Голос должен оставаться ровным, а лицо — пресным.       — Пастор Шимура, вы когда-нибудь применяли к Итачи или Саске физическую силу?       Пауза затягивается. Пастор смотрит Какаши в глаза, цепко, внимательно — словно ищет что-то. Неясно, находит или нет, но отвечает он совершенно спокойно.       — Детектив Хатаке, я посвятил жизнь заботе о тех, кто в ней нуждается. Эти дети… очень непростые.       — Да, но я ведь задал простой вопрос, — Какаши едва заметно улыбается, чтобы удержать то, что клокочет внутри.       Тензо ерзает на стуле — напряжение в комнате сгущается, и он не может этого не замечать.       — Ваш вопрос — довольно серьезное обвинение, — продолжает пастор. — Я имею право знать, на чем оно основано.       — Саске боялся вас, пастор.       — Возможно, я был слишком требователен, — пастор коротко прикрывает глаза. — Но иногда детям нужна твердая рука. Для их же блага.       — И что входит в эту вашу «твердую руку»?       — Воспитание. Иногда это означает строгость. Иногда — наказание.       — Вот как. Чем именно вы их «воспитывали», пастор? — пренебрежительные нотки едва заметно звенят в последнем вопросе.       Тензо подается вперед, явно собирается вставить слово, но слушается жеста, когда Какаши просит его помолчать.       — Что за инсинуации, детектив? Я никогда не проявлял к Саске жестокости.       — А к Итачи?       Молчание снова затягивается. Пастор по-прежнему сдержан и все же неровное дыхание выдает его не то страх, не то злость.       — Я был с ним строже. В силу возраста.       — Строже? — переспрашивает Какаши, невольно понизив голос. — Это значит, что вы били его сильнее или чаще?       — Вы все понимаете превратно, — сухо возражает пастор.       Его правая рука судорожно дергается в брезгливом жесте, каким люди обычно стряхивают грязь. Какаши замечает это, видит, что надавил в правильное место и, склонившись ниже к столу, продолжает:       — Когда вы били их, вы осознавали, что ретравматизируете? Думали о том «аду на земле», через который они прошли?       — Хватит, — пастор резко опускает ладонь на стол, заполняя кухню звоном подскочившей посуды. Звук медленно угасает, но тишина будто звенит на тех же частотах.       Взгляд пастора прямой, тяжелый, но Какаши не отводит глаза, потому что знает, что прав.       Тензо коротко прочищает горло.       — Какаши, успокойся. Мы ведь не на допросе.       — Я спокоен.       Пастор отводит взгляд первым, морщится устало и раздраженно.       — Вы переходите черту допустимого, тем более, без доказательств. Поэтому я попрошу вас уйти, — говорит пастор севшим голосом и снова смотрит Какаши в глаза. — А вас лично — в следующий раз приходить с конкретикой, а не пространными обвинениями.       — Разумеется, — Какаши коротко улыбается и встает из-за стола. — Всего хорошего вам, пастор Шимура.       Все получается слишком резким. В спешке влезая ногами в ботинки и накидывая плащ, он еще слышит, как Тензо извиняется на кухне. Хотелось бы не думать о нем, как о предателе, но голос в голове подсказывает, что свою сторону тот выбрал.       Какаши выскакивает на улицу и, нащупав в кармане пачку, закуривает. Припорошенная снегом машина стоит на подъездной дорожке. Тошно от мысли садиться туда, возвращаться в участок, попутно выслушивая претензии. Возможно, Тензо и будет прав, но только в профессиональном смысле, не в человеческом.       Какаши уверен, не ткни он пастора носом в лицемерие — никто этого не сделает. Никто, в том числе и сам пастор, не усомниться в праведности его поступков.       Дверь открывается. Тензо, сократив расстояние между ними быстрым шагом, смотрит с осуждением и его взгляд выдерживать куда сложнее, чем пастора.       — Какаши. Ты зачем это устроил?       — Я хотел услышать правду. Я ее услышал.       — Ты ведь с самого начала сюда ехал с этими выводами! И услышал то, что хотел услышать.       — Он ни разу не сказал, что я не прав. Ты же понимаешь, что это и есть признание?       Какаши глубоко затягивается, выдыхает. Он говорит все так же ровно, не повышает голос, не хмурится, но отчетливо видит, как предательски подрагивают руки.       — Какаши, — Тензо смотрит на него устало, почти просит, — пастор хороший человек, я это знаю.       — Тензо, нет никаких хороших и плохих. Только открытое дело и его фигуранты.       — Я понимаю, о чем ты, но… ты же сам видел, как он испугался, когда подумал, что мы с плохими новостями! — Тензо подходит еще на шаг ближе.       — Ты когда-нибудь поднимал руку на своего сына?       — У моего сына — аутизм! Это вообще другое.       — Другое. Но не потому что он аутист, а потому что ты его любишь.       Тензо отводит взгляд, недолго молчит. Упоминание сына задело, но все же он упрямо продолжает гнуть свое:       — Ты злоупотребил властью. Мы пришли поговорить про Кагами, а не устраивать допрос без ордера.       — Когда мы ездили к Акасуне, тебя это не беспокоило.       — Там у нас была хотя бы запись с камеры. А здесь только твое мнение, — Тензо снова злится. — И да, не спорю, пастор мог совершать ошибки. Но он, черт возьми, заботится о детях!       — Он их бьет, — повторяет Какаши по слогам.       Тензо хватает воздух ртом, хочет сказать что-то еще, но, видимо, не находит слов. Чем дольше Какаши смотрит в ответ, тем отчетливее понимает, насколько устал.       Ему не интересно, что Тензо скажет.       Зажав выкуренную почти до фильтра сигарету зубами, так, что дым щиплет глаза, он находит в кармане ключи от машины.       — Лови.       Тензо ловит, скорее рефлекторно, и его злость сменяется растерянностью.       — Возвращайся в участок. А мой рабочий день на сегодня, пожалуй, все.       — Какаши… — выдыхает Тензо, но не пытается остановить, когда тот отворачивается и уходит.

***

      Мангетсу устало трет глаза, прежде чем вернуть взгляд на монитор. Новые правки от заказчика, даже при условии прописанной в договоре доплаты, откровенно раздражают.       В последнюю неделю все дается сложнее. Примерно с того дня, когда матушка решилась заявится к ним на порог в компании патрульных. Чувство безопасности оказалось хрупкой иллюзией. Плач Суйгецу, когда Кисаме на руках выносил его из дома, до сих пор звенит в ушах, отдается болью и дезориентацией, как удар под дых, которого не ждал.       Мангетсу злится. На родителей, на Кисаме, на полицию и в первую очередь на себя. Как будто всему миру очевидно, как поступить правильно, но никто этого не делает.       Он откидывается на спинку стула, прикрывает глаза.       В отличие от Кисаме, Мангетсу не может пойти в соседнюю комнату и попросить о помощи. Знает, что имеет такое право, но никогда им не пользуется. Боится показать слабость, а еще больше — зависимость. Дистанция, которую он держит с собственным мужем, мешает, но она необходима, чтобы твердо стоять на ногах. Пока она есть, Мангетсу знает, что справится, даже если завтра останется один.       Звонок заставляет вздрогнуть. Скосив взгляд на дисплей, он узнает номер матери, но сомневается, что это в самом деле она. Тревожно дернув значок ответа, Мангетсу прижимает смартфон к уху.       — Слушаю.       — Привет, — голос брата приносит облегчение, но не снимает тревогу.       — Привет. Ты чего?       — Да просто… мама ушла, а телефон оставила. Решил тебе позвонить.       — Будь осторожнее с этим.       — Да я дверь изнутри запер! — радостно сообщает Суйгецу и его сообразительность вызывает улыбку.       — Ясно. Как ты там?       — Ну, вроде как обычно. Обито рассказал, что познакомился с вами! Сегодня вот дал мне кучу всяких тестов. Говорит, для суда надо.       — Ты потише про суд. Родителям ничего не нужно об этом знать.       — Да помню я! — Суйгецу вздыхает с показательным недовольством.       — Молодец.       — Слушай, а это… — он замолкает и Мангетсу невольно напрягается. — Ты с Амеюри не виделся?       — Нет. А что?       — Да просто она так и не возвращалась. Я ей звонил, а телефон выключен. Мама с папой не хотят говорить про нее. Это как-то… ну… — Суйгецу не заканчивает фразу. Мангетсу и так понимает, о чем он, и чувствует то же самое.       — Наверное, у кого-нибудь вписалась. Я позвоню паре ребят. Не парься.       Про себя он уже перебирает списки общих контактов и варианты произошедшего, примерно половина из которых заканчивается опознанием тела.       — Ладно… — тянет Суйгецу.       — Давай закругляться тогда, пока не спалили.       — Ага.       — И журнал вызовов не забудь почистить.       — Да знаю я! Не дурак! — возмущается Суйгецу. — Все, пока.       — Пока.       Вызов обрывается.       Мангетсу смотрит на экран телефона и застывает. Ему нужно совсем немного, чтобы собраться с мыслями и начать действовать.       С сестрой всегда было сложно. Они слишком похожи там, где это вредит, и слишком разные там, где важно сходиться. И все же Амеюри была и остается его сестрой — для Мангетсу это никогда не перестанет иметь значения.       Он вслепую находит на столе электронку, затягивается и первым делом звонит сам. Быть может, Амеюри просто тихо уехала и заблокировала номера родителей. Успокаивающая мысль, которая ломается о монотонный голос:       — Номер, по которому вы звоните, сейчас выключен или недоступен.       Несмотря на все шероховатости их отношений, Мангетсу не видит причин блокировать и его тоже.       Пальцы спешно скользят по экрану. Он открывает мессенджер, пишет коротко и сухо «Привет, не знаешь, где Амеюри?». Копирует и начинает рассылать всем общим знакомым, одно за другим. Некоторые отвечают, но ничего по существу: «Не в курсе», «Давно ее не видел», «Нет, а что?».       Мангетсу выдыхает подступающую панику вместе с очередной затяжкой.       Экран молчит.       Вариантов не остается и Мангетсу звонит снова, уже другому человеку. Гудки тянутся бесконечно долго.       — Алло.       Мангетсу узнает глухой голос Кушимару и преждевременно чувствует облегчение.       — Привет, это Мангетсу. Амеюри не у тебя?       — Нет, — отвечает тот безразлично. — Ты не в курсе? Мы разбежались еще летом.       Мангетсу выдает разочарование слишком резким выдохом. Кушимару уточняет:       — Что-то случилось?       — Ее, оказывается, уже пару недель нет дома. Телефон отключен.       — Вот дерьмо… я поспрашиваю у своих.       — Дай знать, если кто-то ее видел.       — Конечно. Ты тоже.       Мангетсу сбрасывает вызов, даже не попрощавшись. Мысли путаются, но он заставляет себя дышать ровно.       Перед глазами мелькают имена из списка контактов, номера телефонов, ники в соцсетях. В голове пусто. Пальцы замирают над экраном и сквозь усилие Мангетсу признает — он больше не знает, что делать.       В последние два года они почти не общались. Амеюри не нравился Кисаме, Мангетсу не нравилось, что она чуть ли не каждый день курит травку. Окончательной ссоры не было, дистанция просто росла, незаметно и неминуемо. И вот Мангетсу здесь, не знает, с кем она общалась, где бывала и чем жила.       Он прячет телефон в карман худи и через минуту уже стоит на пороге соседней комнаты.       Кисаме отрывает задумчивый взгляд от ноутбука и тут же меняется в лице.       — Что-то случилось?       — Суйгецу звонил. Говорит, Амеюри все это время не появлялась дома. Телефон отключен, никто не знает, где она, — монотонно отчитывается Мангетсу.       Кисаме особо не думает, сразу предлагает:       — Подадим заявление в полицию?       Внутри скручивает, хоть Мангетсу и знает, что это самый правильный путь.       — Давай пару мест проверим и дождемся ответа от ее бывшего — он собирался тоже поспрашивать. Если ничего, то в полицию.       — Хорошо, — Кисаме встает из-за стола и едва заметно расправляет руки.       Мангетсу понимает предложение без слов и, наконец переступив порог комнаты, позволяет себя обнять.       — Все будет в порядке, — говорит Кисаме над ухом, так ровно, что ему сложно не поверить.

***

      Какаши мысленно проложил маршрут от дома пастора к своему, но в середине почти осознанно сбился. Снег падает редкими мокрыми хлопьями, липнет к волосам, тает на разогретой коже.       Он больше не злится. Тензо, пастор, дети — все слипается в единый ком, где одно неотделимо от другого. В начале расследования было легко, приосанившись, кичиться перед самим собой опытом работы в крупном департаменте. Сейчас Какаши видит, что те годы не сделали из него детектива. Что хуже, обстоятельства не оставляют выбора, справляться или нет. Кроме себя, рассчитывать не на кого. Шефу все равно, Тензо слишком наивен, а до Саске настолько никому нет дела, что его судьбой за последнюю неделю не поинтересовались ни СМИ, ни офис окружного прокурора.       Какаши ничего не замечает вокруг до тех пор, пока ноги не приводят его на главную улицу. Там, согревая снежинки светом, горит старенькая вывеска «Ичираку». Взгляда на нее хватает, чтобы ощутить, как замерзли уши, руки и даже стопы в не предназначенных для такой погоды ботинках.       Какаши не пьет. Глядя на отца, никогда не пил. Даже на корпоративах умудрялся провести много часов с нетронутым стаканом виски, который под конец обычно где-то невзначай забывал.       Он не уверен, зачем подходит к двери и тянет руку, чтобы ее открыть. Точно не для того, чтобы выпить бутылочку колы, немного согреться и вызвать такси домой.       Бар встречает его мягким полумраком и музыкой, которая казалась старой и добротной еще в его детстве. Такую слушал отец в машине до того, как лишился прав за вождение в нетрезвом виде.       Какаши замирает на пороге и ощущение собственной неуместности только усиливается. Все здесь, как картинка из сериала: потертые деревянные панели на стенах, красные лаковые диваны, мутное зеркало за барной стойкой, ряды бутылок, содержимое которых ни о чем ему не говорит.       Желание развернуться и уйти еще теплится, но вместо этого Какаши подходит к стойке, кивает Теучи. Они знакомы, он бывал здесь, как сотрудник полиции. Бывал, как сын Сакумо Хатаке. Но как просто Какаши он здесь впервые.       — Что для вас? — улыбается Теучи.       Какаши улыбается в ответ и надеется, что не выглядит, как человек доведенный до отчаяния.       — Виски.       Бармен кивает и отворачивается к рядам бутылок.       Какаши садится, опускает руки на стойку и думает о том, что для окончательного драматизма ему не хватает сигареты. Спасает только запрет курения в общественных местах, к счастью или к сожалению.       Получив свой стакан, Какаши кивает и остается с ним один на один. Золотистая жидкость обещает облегчение. Иначе у отца не было бы причин рушить жизнь им обоим. Хватит ли Какаши одного стакана, чтобы разрушить свою? Он знает про алкоголизм достаточно, чтобы оценивать свои риски как пятьдесят на пятьдесят. Решение как будто уже принято, но он все крутит стакан в ладонях и смотрит как плещется по стенкам виски.       — Привет, красавчик! Часто здесь бываешь? — оказавшийся рядом парень пытается картинно опереться о стойку, но локоть скользит по лакированной древесине. Он заваливается, но тут же подскакивает и натягивает широкую улыбку, заставив усомниться, не было ли падение частью плана.       Какаши прикрывает лицо ладонью, смеется.       — Здравствуйте, мистер Учиха.       Обито в сползших очках и безразмерной черной куртке все такой же очаровательный, каким Какаши его запомнил.       — Отдыхаете? — Обито смотрит на его стакан и от этого становится беспричинно стыдно. — Колу, пожалуйста, — обращается он к вновь подоспевшему Теучи.       Тот достает из-под стойки стеклянную бутылку и, щелкнув открывашкой, ставит ее и стакан со льдом перед Обито.       — Хорошего вечера.       — Спасибо, и вам, — отзывается Обито и поясняет уже для Какаши, — я так-то лекарства принимаю. Ничего такого, но не хочу мешать с алкоголем.       — Что же тогда привело вас в бар?       — Вообще-то, я искал туалет. Но на обратном пути встретил вас и не мог не попробовать составить вам компанию. Если вы, конечно, не против.       — Совсем не против, — Какаши щурит глаза в улыбке.       — Здорово! А вас что привело в бар? Еще и в одиночестве…       — Само получилось.       — Сложный день?       — Последние две недели.       — Ох… — Обито перестает улыбаться. — Вы хоть на терапию ходите?       — Да как-то не было необходимости… — смущенно признается Какаши.       — Вот очень зря! — заявляет Обито с самым авторитетным видом. — Потом вам это выйдет бессонницей, депрессией и инфарктом в сорок.       — Вы сгущаете краски.       — Совсем нет. Но если вы о себе не хотите заботиться, то подумайте вот о чем: сколько своих не проработанных проблем вы можете случайно тащить в работу! А вам ясная голова нужна, беспристрастный взор, — Обито говорит так, будто шутит, хотя Какаши понимает, что тот предельно серьезен.       — Вот как.       — Ладно… я, наверное, не в свое дело лезу. Такая уж профдеформация. Не в смысле, лезть не в свое дело, а в смысле рассказывать каждому встречному о важности профилактики ментального здоровья, — забавно тараторит Обито и снова скашивает взгляд на стакан виски у Какаши в руках. — Простите, не слишком нагло будет попросить у вас глоточек? Целый мне многовато, но так хочется горло смочить…       — Пожалуйста, — Какаши чувствует облегчение, когда его стакан оказывается в чужих руках.       — Возьмите колу, — Обито придвигает ему свою бутылку. — Честный обмен.       — Как скажете, — смеется Какаши и наливает напиток в наполненный льдом стакан.       — Знаете, — продолжает Обито, глотнув виски и едва заметно поморщившись, — я убежден, что нашему поколению просто необходима психотерапия. Мы, как бы сказать, впитали худшее из двух миров. Я имею ввиду… ой, простите, вам интересно вообще?       — Конечно.       — О, здорово! Так вот я имею в виду, что ребята помоложе попали в этот тренд на осознанность и контакт с собой в относительно нежном возрасте и уже приняли его как данность. У меня некоторые старшеклассники на сеансах так рассуждают, что я себя дурачком чувствую! А до нас, причем, далеко не до всех, что-то начало доходить вот недавно совсем, когда надо вообще-то жить свою взрослую жизнь и решать свои взрослые проблемы, а не учиться контактировать со своими эмоциями. Понимаете, о чем я?       — В общих чертах.       — Так это уже хорошо! — Обито в очередной раз прикладывается к стакану. — И это, вообще-то, только полбеды. Куда хуже что у девяти из десяти наших ровесников есть какой-нибудь там батя, который еще в детстве объяснил, что «мы и без этих ваших психологов нормальными выросли», — произносит Обито страшным голосом, вновь заставив рассмеяться. — Особенно если ты мужчина. Нам вообще эмоциональный интеллект иметь не положено. Ты или отрицаешь наличие у человека психики или педик.       — Ориентация не сильно спасает.       — Если бы я хотел сказать про ориентацию, я бы выбрал более политкорректное слово! — возмущается Обито. — Смейтесь-смейтесь, детектив, а я вам о серьезных вещах говорю! Вспомните мои слова, когда у вас лет через пять от хронического стресса стоять перестанет.       Какаши прикрывает лицо ладонью, никак не может успокоиться. По сути он со всем согласен, дело в форме, в том, как Обито отстаивает свою позицию, какие слова выбирает, как живо и гротескно жестикулирует.       Какаши и вспомнить не может, когда последний раз смеялся до слез и боли в щеках. Наконец убрав руку, он смотрит на Обито. Тот сидит полубоком, все же опершись локтем о стойку, беззастенчиво пьет виски и смотрит в ответ с теплой улыбкой.       — Вы не потеряли свою мышь? — спрашивает он и Какаши рефлекторно накрывает карман брюк ладонью.       — Мне сказали, это крысы.       — Вопрос субъективного восприятия, — пожимает плечами Обито. — Дети по умолчанию считают, что это мыши.       — А вы?       — Мое мнение не репрезентативно, потому что я знаю правильный ответ.       Веселье обрывается холодком. Какаши вспоминает участок, где то ли он не задал правильные вопросы, то ли Обито умело ушел от честных ответов.       — А что написано на ценнике магазинчика в Катон Крик? — спрашивает Какаши все так же миролюбиво, но Обито будто чувствует перемену.       — Не знаю, — он пожимает плечами. — Никогда там не был.       — Почему вы не рассказали про Мадару, когда давали показания?       Обито округляет глаза.       — А вы не в курсе, что ли, были?       Какаши отводит взгляд, хочет попросить свой виски назад и все же опрокинуть то, что осталось, в рот. Но вместо этого прикладывается к торчащей из колы трубочке.       — Простите, — Обито треплет волосы на затылке. — Глупо как-то получилось.       — Да нет, вы правы. Это мой недосмотр.       — Нет, ну, слушайте, — Обито меняет позу и теперь их локти соприкасаются. — Чести ради, я правда привык не говорить об этом, если прямо не спросят.       — Почему?       — Ну, знаете, то, что я из секты, уже накладывает определенный отпечаток. А если еще и прознают про родство с «безумным стариком», — он рисует пальцами в воздухе кавычки, — то вообще не продохнуть будет.       С усилием Какаши отцепляет от себя роль детектива. Хватит с него на сегодня провокационных вопросов и попыток отделить правду от лжи. Он пришел в этот бар с единственной целью — не думать. И, с алкоголем или без, намерен этой цели следовать.       — Тяжело, наверное, когда каждый считает своим долгом спросить об этом… — тихо предполагает Какаши ради поддержания разговора.       — Вы не представляете! А я не хочу об этом говорить! А если бы хотел, то написал бы книгу или что там люди делают в подобных ситуациях.       — Как бы вы ее назвали?       — Кого? — Обито склоняет голову на бок.       — Книгу.       — А… «Мальчик, который зачем-то выжил», — усмехается он и пальцем рисует крест на лбу. — А вы?       — Мне особо не о чем писать автобиографию.       — Всем есть о чем написать. Каждый из нас, знаете ли, специалист по самому себе.       — Ладно… — Какаши ненадолго задумывается, прежде чем сказать первое, что приходит в голову, — как насчет «Потерянный в супермаркете»?       — Оо… все так плохо? — Обито поджимает губы, но тут же хитро щурится. — Но у меня есть и хорошая новость.       — Какая же?       Он тянет губы в улыбке, неторопливо снимает очки и прячет в карман, растягивая паузу. Какаши нисколько не сомневается — вполне целенаправленно.       — У вас отличный музыкальный вкус, детектив.       — Вот как…       — Ага, — Обито крутит опустевший стакан в руках. — Ой… простите, я, кажется, выпил весь ваш виски! Взять вам еще?       Какаши не знает, зачем Обито это сделал, но благодарен ему.       — Нет, я уже передумал.       — Ну, оно, может, и к лучшему. Но мне все равно стыдно, так что я оплачу!       Какаши поводит плечами.       — Ни в чем себе не отказывайте.       Пока Обито подзывает Теучи, с шутками и смешками объясняет ситуацию и ищет кредитку по карманам, Какаши рассматривает его украдкой. Рассматривает не просто как нового забавного знакомого, а как красивого молодого парня, про которого может смело сказать «мой тип». Все, кто ему нравился, были такими: милыми, улыбчивыми, но не лишенными мужественности в лице и фигуре.       Какаши три года один, потому даже не пытается осудить себя за эти взгляды и мысли.       Оплатив напитки, Обито тоже на него смотрит, улыбается, немного растерянно и неловко. Когда пауза между ними затягивается, он поигрывает бровями:       — Ну что, к вам или ко мне?       Какаши сдерживает смех, отвечает предельно серьезно:       — Я не занимаюсь сексом на первом свидании.       — Оо, детектив, так у нас свидание! — Обито манерно прижимает ладони к щекам.       Сложно сказать, кто сдается первым: они прыскают от смеха почти одновременно. Обито шмыгает носом, размашисто хлопает Какаши по плечу:       — Давайте на улицу, мне бы воздухом подышать.       Он кивает и, выскользнув из бара, закуривает. Обито выходит следом, опирается на багажник помятого жизнью Доджа, скорее всего, немногим младше, чем они сами.       — Угостите? — он машет рукой около лица и Какаши охотно протягивает открытую пачку.       Нетвердой рукой Обито вставляет сигарету в рот, подается вперед, глянув исподлобья. Какаши считывает намек и, прикрыв от ветра, прикуривает ему сигарету. Огонек зажигалки озаряет лицо рыжими пятнами, отражается в глазах. Какаши впервые может рассмотреть их не через стекла очков, огромные, черные, в обрамлении густых ресниц. От ответного взгляда живот обдает жаром.       Наваждение длится всего несколько секунд, пока горит зажигалка и Обито смотрит в ответ. Он затягивается, выпрямляет спину и прикрывает глаза.       — Я бы подвез вас домой, детектив, но стакан виски немного мешает…       — Давайте тогда я вас подвезу?       Обито ненадолго задумывается, прежде чем кивнуть.       — А давайте, — и, порывшись в карманах, протягивает Какаши связку ключей. Их руки на секунду соприкасаются, пальцы Обито кажутся ледяными.       Какаши сжимает ключи в кулаке.       В дороге они болтают о чем-то приятном и несущественном. Обито шутит, Какаши смеется и чувствует себя так, будто все же выпил тот стакан виски. В голове шум и нет ни одной мысли о работе.       — Вы же зайдете? — спрашивает Обито уже на Пайн стрит.       Это в планы Какаши не входило, но он не видит причин отказываться.       Двор перед домом не изменился, матрас с прожженной дырой все так же лежит на газоне, только теперь сырой и присыпанный снегом. Даже приятная компания не делает эту улицу лучше.       — Почему вы снимаете квартиру именно здесь? — спрашивает Какаши, когда они выходят из машины.       Обито останавливается перед некогда зеленой дверью, чтобы открыть. Он не кажется слишком уж пьяным, несмотря на немного манерную плавность движений.       — А что не так? — Обито удивленно оглядывается через плечо и, рассмеявшись, распахивает дверь.       Какаши решает не уточнять, просто ступает следом и уже с порога чувствует сладковато-пыльный запах ветхости. Когда Обито щелкает выключателем, с небольшим промедлением прихожую обдает тусклым желтым светом. Придверный коврик с изображением геометки и надписью «Вы находитесь здесь» выглядит неприлично новым.       — Прошу! — Обито снимает кроссовки и бросает куртку на стул, судя по количеству одежды, заменивший ему вешалку.       Прихожая кажется тесной, несмотря на высокие потолки. На старую тумбу свалены в беспорядке бумаги, мелочь и баночки крема для обуви. Завершает композицию пустая кружка с дорожкой подсохшего кофе на внешней стенке.       Выбравшись из обуви и перекинув плащ через спинку стула, Какаши чувствует, как по полу тянет холодом.       В гостиной царит тот же хаос. Это не беспорядок в привычном смысле, просто весь этот дом пропитан ощущением незавершенности. Книги рассортированы по цветам и убраны в шкаф только наполовину, остальные стоят на полу стопками. Рядом с диваном недопитая бутылка колы, плед валяется на журнальном столике, два из трех растений на подоконнике засохли.       Так же странно, как и коврик в прихожей, выглядят яркие постеры на стенах.       — Хочу кофе, — сообщает Обито. — Вам сделать?       — Не поздновато ли?       — Не, на меня кофеин не действует.       — Вот как. Я, пожалуй, воздержусь.       Какаши следует за ним на кухню, отделенную от гостиной обеденным островком. Тот на удивление идеально вымыт и даже украшен подставкой для фруктов, на которой, впрочем, нет ничего, кроме яблок. Раковина же, напротив, забита грязной посудой. Плитой Обито, видимо, не пользуется: на ней аккуратно сложены коробки от пиццы.       Все это не вызывает у Какаши брезгливости — его собственный дом не видел ремонта лет тридцать, а на уборку там не хватает кому времени, кому мотивации. Отец, чести ради, пытается в последнюю неделю, но, Какаши уверен — там уже нечего спасать.       Обито ставит чайник и, пока тот закипает, набирает в чашку воды. Уверенным движением он извлекает из недр хаоса таблетницу, вытряхивает содержимое ячейки себе на ладонь и, кинув в рот, запивает.       Какаши не спрашивает, что это было.       — Точно ничего не нужно? — Обито заглядывает в холодильник.       — Точно.       — Стул шатается, — предупреждает он раньше, чем Какаши успевает сесть. — Диван понадежнее будет.       — Понял.       Какаши возвращается в гостиную. Обито шумит на кухне — достает ложку из грязной посуды, моет, ищет по шкафчикам кофе. Обилие резких звуков не раздражает, напротив, создает ощущение жизни рядом.       — Какаши, — зовет Обито, и он вздрагивает от того, как непривычно вдруг звучит собственное имя. — Какую музыку ты слушаешь? Ну, кроме The Clash.       Вопрос смущает отсутствием ответа. Нехотя, но честно Какаши признается:       — Я особо не слушаю музыку.       Обито появляется по ту сторону кухонного островка с чашкой кофе и телефоном в руках.       — Ладно. А раньше что слушал? В старшей школе, например.       — Мм… разное, — тянет Какаши задумчиво. — Больше всего, кажется, Nirvana.       — Пахнет, как единственная песня Nirvana, которую я знаю, — смеется Обито и недолго возится в телефоне, прежде чем комнату наполняет вступление знакомое настолько, что пальцы рефлекторно выстукивают ритм по подлокотнику дивана. — Шучу. Я тоже их слушаю. Хотя в старшей школе мне нравилась немного другая музыка.       — Какая, например? — Какаши наблюдает, как, отложив телефон, Обито обходит островок и покачивается в такт музыке.       — Slipknot, System of a Down, Korn, Disturbed, Linkin Park, Papa Roach… — перечисляет он, отпивает и коротко усмехается. — Ну, и так далее… думаю, основную мысль ты понял. Музыка злых подростков, которая дает ощущение, что кто-то чувствует то же, что и ты. Я тогда носил рваные джинсы, цепи и вот такую гриву, — Обито обводит рукой свою голову, не внося никакой ясности.       — Интересно было бы на это взглянуть.       — У нас никогда не было традиции делать семейные фото или что-то типа того, — Обито улыбается и продолжает переваливаться с ноги на ногу. — И все-таки… как можно не слушать музыку? Подо что тогда танцевать?       Какаши смеется.       — Уж точно не под Nirvana.       — Почему нет? — Обито смотрит на него лукаво, прежде чем глотнуть кофе и оставить чашку. — Ты знал, что нет ни одной известной этнической группы, у которой не было бы музыкальной традиции? Двигаться под музыку — у нас внутри от природы. Сердце, дыхание, шаги. Понимаешь? Это не только про развлечение. Это способ социализации, коммуникации и эмоционального выражения. Так что танцевать можно под любую музыку, если в ней есть ритм. А он есть везде.       Он прикрывает глаза, качается, двигает руками. Это мало похоже на танец, Обито словно проваливается в состояние на грани транса и бодрствования. Глядя на него, Какаши чувствует себя так же и сам не замечает, как начинает кивать головой в такт.       — Когда ты последний раз танцевал? — вдруг спрашивает Обито, в очередной раз за вечер поставив в тупик.       — Не помню.       — Как я и думал! Хочешь попробовать сейчас?       Прежде чем Какаши успевает отшутиться, Обито протягивает ему руку. Какаши смотрит — длинные пальцы, раздраженная кожа вокруг ногтей, на ребре ладони пятно от гелевой ручки — и чувствует, как внутри что-то сжимается.       Обито дает ему несколько секунд, чтобы передумать, а затем, словно ничего и не было, возвращается к островку за чашкой.       — Я ведь тебя не отвлекаю? — он падает на диван рядом, вылив себе на рубашку немного кофе и не обратив на это никакого внимания. — Просто… вдруг тебя дома ждут, а я тут со своим инфодампингом.       Какаши качает головой.       — Нет, не ждут.       — Ладно. Но ты учти, что мне всегда можно сказать «достал ты меня, Обито, не хочу тебя слушать».       — Мне все нравится.       — Выходи за меня, — смеется Обито и забирается на диван с ногами.       — Еще пара таких свиданий, и я соглашусь.       Они обмениваются взглядами. Какаши улыбается:       — Расскажи еще что-нибудь.       — Хорошо! Но учти, ты сам попросил!       И Обито рассказывает. Его мысль льется плавно, хоть и постоянно меняет направление. Какаши слушает, кивает, иногда задает вопросы и сам не замечает, как совсем нехарактерно для себя тоже залезает на диван с ногами.       Они говорят о музыке — о том, что их как будто разные плейлисты не помешали одним и тем же песням стать для них знаковыми и особенными. Говорят о школе, но без лишних деталей, больше о подростковых кризисах и о том, как странно вспоминать о своих прошлых решениях сейчас. Говорят легко, без напряжения и необходимости заполнять тишину.       Иногда Обито замолкает, запрокидывает голову и выглядит так, будто вот-вот уснет. Но проходит несколько секунд и он подскакивает, чтобы сообщить о чем-то, не всегда имеющем отношение к прошлой теме.       Музыка так и играет фоном. Какаши упускает момент, когда и голос Кобейна, и странная квартира Обито начинают казаться уютными.       — Ты выглядишь уставшим, — замечает тот. — Хочешь остаться на ночь?       Какаши хочет, но вместо этого поводит плечами:       — Как-то неудобно.       — Я помню про секс на первом свидании! Ляжем на разных краях кровати и в знак целомудрия положим посередине меч. У меня как раз где-то был лазерный! — с воодушевлением говорит Обито и тут же добавляет уже спокойно. — Все в порядке, я постелю тебе на диване.       Шутка о том, что его устроит кровать и даже без меча между ними, застревает у Какаши в горле. Потому что это и не шутка вовсе.       Обито не торопит с ответом. Потягивается, громко хрустнув шеей, проверяет, остался ли в чашке кофе. Какаши смотрит на него, будто на старого друга, улыбается.       — Давай на диване. Спасибо.

***

      Итачи вставляет ключ в замок и с удивлением понимает, что дверь не заперта. Это было одно из первых правил, что Данзо установил. То, которое они не нарушали никогда, вплоть до момента исчезновения Саске.       Итачи сглатывает, открывает дверь и по оттенку тишины чувствует — что-то не так. Она густая, вязкая, и ему приходится сделать усилие, чтобы переступить порог.       В прихожую из гостиной льется свет, совсем тусклый. Так горит торшер у дивана — Данзо не любит полумрак, поэтому редко его включает.       Первое, о чем Итачи думает, разувшись и повесив куртку — беззвучно добраться до лестницы. Но, из страха этим усугубить свое положение, проходит вглубь дома.       Данзо сидит в кресле, неподвижный и мрачный, смотрит перед собой. На коленях раскрытая Библия обложкой вниз, руки лежат на подлокотниках — расслабленные, не сказать бы безвольные.       Итачи пытается понять, что сделал не так. Он ведь предупредил, куда идет, получил разрешение и вернулся раньше оговоренного. Все сходится, но сердце все равно стучит у горла.       — Я дома, — против желания выходит слишком тихо.       Данзо поднимает взгляд — в нем нет гнева или осуждения. Но есть что-то другое, тяжелое и непривычное. После короткого облегчения страх нагоняет с новой силой.       Саске.       Итачи хочет верить, что ошибся.       — Все в порядке?       Секунда тишины между ними кажется невыносимой.       — Да, — отвечает Данзо.       Итачи не верит. Он не привык задавать лишние вопросы, но чувствует — если промолчит сейчас, они задушат его. Преодолев гостиную, Итачи садится напротив, ловит взгляд.       — Тебе звонили из полиции?       Данзо тяжело выдыхает:       — Ко мне приезжали детективы, но это никак не связано с исчезновением Саске.       Итачи продолжает смотреть, и лицо Данзо едва заметно смягчается.       — Я бы сказал тебе правду. Ты имеешь право знать ее не меньше меня.       Медленно, через усилие, Итачи выбирается из накатившего отчаяния. Признает, что прямо сейчас находится в безопасности. Признает, что статус Саске по-прежнему не определен. Дышать становится немного легче.       Кажется, с таким же усилием Данзо откладывает Библию на журнальный столик.       — Ты голоден?       — Нет.       — Ясно. Хочешь потренироваться?       В рюкзаке Итачи лежит пакет с испачканным худи, которое он обещал постирать. Он хорошо помнит все, что сегодня случилось.       — Хочу, — Итачи с готовностью встает. — В подвал?       Данзо открывает рот, но замолкает, словно что-то некстати вспомнил.       — Нет. Надень куртку, пойдем в гараж.       Итачи не спрашивает почему, просто принимает новое условие. В конце концов подвал ему никогда не нравился.