Крысолов

Ring-a-round the rosie,

A pocket full of posies,

Ashes! Ashes!

We all fall down

***

      Впервые втроем они приезжают на ферму ранней осенью. До того отец бывал здесь один, пропадал иногда на несколько дней, не оставляя ни денег, ни инструкций.       Квадратное здание на вершине холма в окружении вскопанной земли и строительного мусора напоминает тюрьму. Крошечные окна и голые бетонные стены заранее пропитаны тоской.       Отец идет впереди, самозабвенно рассуждая о том, как хорошо их новой растущей семье здесь будет. «Клан» — так он это называет.       Ноги брата то и дело скользят на неровной сырой земле. Приходится подхватывать его за руку и дергать вверх, чтобы не упал. Грязная одежда разозлит отца так, будто это ему предстоит ее стирать.       В проеме еще нет двери, они беспрепятственно заходят в большой зал. Пахнет пылью и сырым бетоном. Все так же пусто, и при всем желании не получается представить, что здесь когда-нибудь будет кипеть жизнь.       Если это можно назвать жизнью.       Брат смотрит жалобно и дует губы. Его попытка прикинуться дурачком не вызывает ничего, кроме злости.       В восемь лет пора бы понимать, как это глупо.       — Мы переедем сюда уже весной, — провозглашает отец с благоговением.       — Как тогда я закончу школу?       Он оборачивается. Улыбка еще прилеплена к лицу, хотя во взгляде — угроза.       — Мы ведь уже говорили. Божественному наследнику не нужно тратить на это время.       Спорить с ним в который раз не хочется. Не хочется просить оставить этот бред для своих последователей. Напоминать, что постройка этой чертовой фермы сожрала все, вплоть до денег, что мама откладывала на колледж. С последним еще можно смириться — на фоне безумия, в которое катится жизнь их семьи после ее смерти, и армия представляется не худшей карьерной перспективой.       Персидский залив, Панама, Сальвадор — о чем еще говорили в новостях? — все лучше, чем здесь.       Вопрос упирается в пресловутый аттестат.       — Я хочу закончить школу.       Брат предупреждающе тянет за руку. А потом вдруг кидается к отцу и, обвив его талию тощими ручонками, лепечет:       — Папа, здесь очень красиво! И дом такой большой! Я очень хочу поскорее сюда переехать!       Пытается защитить. Но добивается обратного: погладив его по голове, отец косо улыбается.       — Твой брат — чистое и невинное дитя. Внешний мир не испортил его. И не думай, что я не понимаю, какие пороки ты прикрываешь желанием «закончить школу», — отец брезгливо морщится. — Я все сказал.       Пальцы сжимаются в кулак. Больно, ногти впиваются в ладонь. Только бы не сказать больше ни слова. Не дать повода унизить или ударить.       Снаружи осенний ветер гонит по холму пыль и сорванные листья. Отец уходит вглубь дома. Следом — брат, шлепая мокрыми подошвами по бетону.       Здесь нельзя оставаться. Прямо сейчас или через несколько лет, с братом или одному, отсюда нужно бежать.

***

      Обито просыпается абсолютно счастливым и несколько минут лежит неподвижно в теплой постели. Взгляд блуждает между трещинами и паутиной на потолке, нигде не задерживаясь. Одновременно и страшно пошевелиться и хочется, вскочив, распахнуть дверь спальни, чтобы пожелать Какаши доброго утра.       Настроение портится, стоит обдумать ситуацию еще раз. Каким бы очаровательным Какаши ни был, нельзя так сильно в него вовлекаться. А еще нельзя появляться на ферме, пока эмоции не улягутся. Обито себя знает, он не сможет промолчать, даже догадываясь, что Мадара вряд ли одобрит.       Обито ерзает в постели, скребет живот ногтями, хоть и не понимает где конкретно чешется и чешется ли вообще. Когда садится, обнаруживает то, чего не заметил сразу: болит голова, язык липнет к небу, стук сердца отдается в горле.       Он скидывает чувство вины, напомнив, что выпил вчера не для храбрости и не ради удовольствия — брошенное Ирукой невзначай упоминание алкоголизма, даже без полной картины, слишком плотно въелось в память.       Обито нравится думать, что он сделал доброе дело.       За окном ранние сумерки, но удержать себя в постели не получается. Обито находит ногами тапочки, надевает халат поверх пижамы и придирчиво поправляет его так, чтобы прикрыть как можно больше шеи. Без зеркала приходится довериться ощущениям.       В гостиную Обито старается выйти беззвучно. Какаши еще спит. Ему немного не хватило длины дивана, потому голова и стопы, не прикрытые одеялом, покоятся на подлокотниках. Обито на самом деле хотел предложить ему свою постель, но побоялся быть неправильно понятым. Чаще всего люди не рассматривают опцию спать вместе без какого-либо подтекста.       Обито застывает у спинки дивана, смотрит на безмятежное лицо, растрепанные волосы и мягкие приоткрытые губы. Смотрит и думает про другого мужчину, что был вхож в их дом очень много лет назад. Это не было детской влюбленностью, скорее трепетом от осознания, что люди бывают настолько красивыми. Обито видел его в основном украдкой: они с Мадарой появлялись поздно, приносили с собой звенящие от бутылок пакеты, курили на кухне и подолгу вполголоса разговаривали. К ним можно было выйти попросить стакан воды или даже бутерброд, но Мадара всегда ловил Обито с его неумелыми детскими хитростями и выпроваживал обратно спать.       В отличие от того мужчины, черты Какаши не настолько жесткие, а взгляд не пронизывает насквозь. Он красивый совсем по-другому, но как будто бы в той же превосходящей степени.       Обито не знает, как долго разглядывает его. Какаши открывает глаза, мелко вздрагивает от неожиданности, но больше никак не выражает недовольства.       — Привет, — Обито улыбается по-театральному зловеще.       Какаши сонно усмехается:       — И давно ты тут стоишь?       — Ну знаешь… люблю смотреть, как ты спишь и все дела.       — Ладно, Эдвард. Будем считать, что это романтика, а не красный флаг… — Какаши садится, упирается руками в диван и медленно разминает шею.       — Плохо спал?       — Как младенец. Но все затекло.       — О, — коротко выдыхает Обито. — Кофе? — и, не дожидаясь ответа, направляется на кухню. — Мне вот очень надо. Голова болит.       — После вчерашнего виски?       — Наверное, не стоило мешать его с таблетками, — Обито наполняет чайник водой, щелкает кнопкой.       — Что ты принимаешь?       — Ничего особенного. У меня синдром дефицита внимания и гиперактивности. Без таблеток трудно работать.       Какаши смотрит удивленно, даже немного растерянно, и со вздохом Обито поясняет.       — Мой мозг работает на другой скорости, мыслей очень много, и из-за этого сложно сосредоточиться на чем-то одном, — он крутит ладонями у висков в попытке проиллюстрировать то, что чувствует.       — Вот как… — Какаши выбирается из-под одеяла. И пока он берет с журнального столика и расправляет свои брюки, Обито беззастенчиво разглядывает белые поджарые ноги.       Но отворачивается на мгновение раньше, чем Какаши смог бы поймать его взгляд.       — Отвезти тебя домой?       — Лучше в участок, — Какаши зевает в кулак.       — Сегодня суббота, — тактично напоминает Обито.       — Знаю. Но я хочу забрать машину.       — А! Без проблем тогда.       — Я воспользуюсь твоей ванной?       — Конечно.       Пока его нет, Обито делает кофе и находит из чего собрать пару бутербродов. Относит все это на журнальный столик и замирает, когда, вернувшись, Какаши проходит мимо него к дивану. Чувствует тепло, движение воздуха, легкий запах табака и кажется даже след выветревшегося парфюма.       Обито сглатывает и пытается представить осуждающий взгляд Мадары, чтобы немного остудить собственный пыл.       — Спасибо, что приютил, — голос Какаши мягкий, чуть хриплый после сна.       — Да не за что, — смеется Обито и садится рядом. — Надеюсь, ты хорошо провел время, потому что лично я — да.       — Я давно не отдыхал.       — А я говорил!..       — Да-да, помню. Выгорание, бессонница, импотенция, — Какаши улыбается.       Разговор обрывается резко и ни один из голосов в голове Обито не подсказывает, как продолжить. Отчасти потому что он не уверен, не сделает ли его болтовня все нарочитым и неловким. Понимание, когда уместнее всего заткнуться, ему не дают ни аддералл, ни психотерапия, ни годы жизни с Мадарой.       Пока они пьют кофе и едят, Обито рассматривает руки Какаши. Крупные, узловатые с почти стертыми пятнами загара, по которым легко догадаться, что летом тот носил перчатки без пальцев.       — Это самое… — Обито наконец сдается, хоть и пытается говорить так, чтобы его голос звучал легкомысленно. — Если вдруг как-нибудь захочешь снова отдохнуть, то имей меня ввиду.       Какаши смотрит растерянно, прежде чем кивнуть.       — Буду знать.       Яснее не становится, но Обито хочет верить, что у него все получилось.

***

      Утром выходит солнце, и весь вчерашний снег превращается в талые лужи. Город выглядит совсем по-весеннему, что так странно в конце ноября. После завтрака Данзо смотрел телевизор, там обещали скорые заморозки. Но прямо сейчас, выкатывая тележку из раздвижных дверей супермаркета, Итачи щурится от теплого света.       Парковка уже переполнена: повсюду слышны хлопки дверей, урчание моторов, детские голоса. Где-то близко брякает тележка, неловко задевая чужую машину. Все это нервирует. Итачи так и не смог привыкнуть к незнакомым людям, к хаотично бурлящей жизни и суете общественных пространств. Саске переносил это куда легче. Три недели назад он шел рядом, жевал шоколадный батончик и осматривал парковку так, будто они не приезжают сюда каждую субботу. За несколько дней до этого Саске сказал, что прощает Итачи за то, что он сделал с кланом. Сказал, что все еще скучает по маме, но рад тому, что больше не живет на ферме. Сказал совсем как взрослый. Казалось, все налаживается и у жизни все же может быть светлая сторона.       А потом наступило то утро, когда Итачи обнаружил его постель пустой.       Он останавливается у машины, невидящим взглядом смотрит, как Данзо открывает багажник и перекладывает туда пакеты с покупками. Итачи моргает, отгоняя отчаяние, и спешит помочь.       — Пастор Шимура, здравствуйте! — раздается мужской голос.       — Подожди здесь, — коротко просит Данзо и направляется к семейной паре, чья машина припаркована напротив.       Итачи старается не слушать, продолжает перекладывать пакеты, но все равно улавливает вопрос о делах некого Фуу и слово «рехаб», значение которого не знает. При случае он спросит у Дейдары — тот объяснит проще, чем Данзо.       Закончив с пакетами, Итачи везет тележку ко входу, пристраивает в общий ряд и неторопливо идет обратно. Он больше не думает ни о чем конкретном, остаются только болезненно пульсирующие под кожей эмоции.       — Эй!.. — детский голос звучит неуверенно, но настойчиво.       Итачи оборачивается, видит трех девочек и узнает их — одноклассницы Саске, видел их в школе.       Ту, что стоит ближе, он запомнил лучше всего из-за крашенных в розовый волос. Саске даже упоминал ее имя — Сакура.       — Ты же Итачи, да?.. — спрашивает она, чуть наклонив голову.       Две другие держатся позади. Блондинка осторожно улыбается, но будто не решается ничего сказать. Рыжеволосая в очках, наоборот, хмурится и беспокойно дергает лямку рюкзака. Что-то в ней цепляет взгляд, отдается тревогой, но Итачи не может понять что конкретно.       — Да, — отвечает он коротко.       — Мы… — Сакура запинается и начинает сначала. — Мы просто хотели узнать про… Саске. Нет никаких новостей?       Итачи холодеет и качает головой.       Глаза Сакуры гаснут. Она опускает взгляд и поджимает губы.       — Совсем ничего? — с надеждой подается вперед блондинка, но как будто сама понимает, как наивно звучит вопрос.       Итачи не отвечает, продолжает смотреть.       Девочка в очках поправляет куртку, тянет шнурок на шее. Из-под ворота ее свитера показывается крошечная подвеска в виде красной мыши.       У Итачи пережимает горло.       Он неловко указывает на украшение.       — Где ты это взяла?       То ли резкость движения, то ли вопрос, прозвучавший против желания грубо, пугает ее. Она накрывает мышь ладонью, отступает на полшага назад.       — Это… это не твое дело!       — Карин! — одергивает ее Сакура и смотрит на Итачи, говорит так, будто извиняется. — Это подарок от мистера Учихи, школьного психолога. Он многим таких раздает! Мне Наруто рассказал.       — Это секрет вообще-то! — шипит Карин со злостью.       Память живо рисует лицо Обито — слишком знакомое, словно отражение кого-то из прошлого. Тех, кто жил на ферме. Тех, кого Итачи надеялся больше никогда не увидеть. Одно только это — причина не подпускать его слишком близко.       Кажется, что факты должны складываться в общую картину, но вместо связующих их нитей находится только пустота.       Рядом появляется семейная пара, с которой уходил говорить Данзо.       — Ино, пойдем, — улыбается женщина и блондинка охотно хватает ее за руку.       — Извини, — бормочет Сакура, и они с Карин удаляются за родителями подруги в сторону супермаркета.       Итачи смотрит им вслед совсем недолго, прежде чем поспешить к машине.

***

      Национальный парк Кирин встречает солнцем и остатками снега. Не лучший сезон для поездок на природу, но, застав отца на кухне с пустыми глазами, Какаши не смог отказать.       Дорога мягко изгибается между холмами в окружении леса. По обочине текут ручьи, кое-где собираясь в мутные лужи с подрагивающим отражением бледно-голубого неба. Кроны корабельных сосен кажутся почти черными, на лиственных деревьях кое-где еще мелькают всполохи ржавой листвы.       Проступающие за ними холмы укрыты густым подлеском из ольхи, папоротников и кустарника, на удивление до сих пор зеленым. Вдалеке виднеются очертания горных вершин. Воздух прозрачный настолько, что, кажется, можно рассмотреть каждый обрыв и уступ.       Машина проезжает мимо старой таблички, предупреждающей об опасности встречи с дикими животными. Невольно Какаши бросает взгляд на деревья, но никаких животных там, разумеется, нет. Только мокрые кустарники и уходящие в чащу тропы.       Отец отворачивается от окна и, порывшись в куртке, достает мятую пачку. Какаши находит в кармане плаща свою.       Салон затягивает горьким дымом.       — Вот здесь поверни, — отец указывает тлеющим концом сигареты на дорогу и Какаши послушно крутит руль.       Он не знает, куда они едут.       В той части детства, что получается назвать таковым, Какаши любил парк Кирин. Поездки сюда веяли духом приключений, как в любимых книгах Лондона, Полсена и Олдриджа. Отец знал все дороги и тайные тропы. Было по-детски приятно думать, что дикий биолог — это тайный титул, а не просто профессия.       — Ты знаешь, что в волчьей стае на самом деле нет никаких альфа-самцов? — вдруг говорит отец, не отрывая взгляда от мелькающего за окнами леса.       — Вот как… — отзывается Какаши.       Он знает, но решает не мешать отцу говорить.       — Главный популяризатор этой идеи сам ее, в общем-то, и опроверг. Потому что вывод был сделан на основе наблюдения за волками в неволе. Тут налево, — отец снова указывает на дорогу. — В исследовании участвовали волки из разных стай, друг другу по сути чужие. Думаю, неестественная ситуация их дезориентировала, поэтому они и воевали. Волки все же менее адаптивные, чем собаки. В дикой природе стая — это в первую очередь семья. Родители и их щенки, иногда в нескольких поколениях. У них нет нужды простраивать иерархию. Они заняты совместным выживанием.       Машина поднимается на холм.       Парк отсюда как на ладони: с гор светящейся лентой спускается река, прорезает гущу леса, делает несколько поворотов, прежде чем впасть в озеро. По холму гуляет ветер, пригибая к земле сухие травы и редкие кусты. Кажется, воздух должен пахнуть сырой землей и свежестью, но сигаретный дым в салоне скрывает под собой все.       — Помню, наблюдал за одной стаей, — отец возвращается к рассказу после долгого молчания. — Там был щенок, самый слабый. Казалось, он точно не выживет. Но потом я заметил, как стая заботиться о нем. Они его кормили, шли, подстраиваясь под его скорость… ты представляешь?       Какаши тянет в ответ что-то неопределенное. Эту историю он тоже знает, настолько, что мог бы пересказать слово в слово. Хотелось бы найти в себе отголоски былого интереса, но внутри только усталость. Он не отмахивается только из надежды подбодрить сдающего позиции отца.       — Я следил за ним всю зиму. И к весне он уже выглядел не хуже остальных. Настолько, что увидишь — даже не подумаешь, будто что-то было не так, — отец притихает. Это конец истории, оттого Какаши совсем не ждет продолжения. — А потом меня уволили. Я даже не знаю, пережил ли он следующую зиму…       — Жалеешь?       Отец невесело улыбается, смотрит перед собой выцветшим взглядом.       — Слишком о многом.       — Эй, — Какаши спешно тушит сигарету в опустевшем стаканчике кофе, который купил по дороге, — ты держишься почти две недели.       — Да… но чуть не сорвался вчера…       «Я тоже» — думает Какаши, но вслух не говорит.       — Не сорвался же, — он коротко улыбается. — Я постараюсь ночевать дома, чтобы присматривать за тобой.       — Не нужно, Какаши, — вздыхает отец. — Ты и так слишком много делаешь для своего старика. Останови вот здесь, — он кивает на смотровую вышку на самой вершине холма.       Когда они выходят из машины, поникшая трава под ногами сочится влагой. Сегодняшний день по-прежнему худший для прогулок.       Отец запрокидывает голову, рассматривая очертания вышки. Та больше напоминает башню старого форта. Лестница огибает мощную металлоконструкцию, тянется к домику наверху. В детстве Какаши случалось ночевать там вместе с отцом — полная воздуха комната с окнами по четырем сторонам очаровывала его настолько, что план вырасти и стать рейнджером не вызывал сомнений.       Какаши приваливается к капоту, подставляет лицо солнцу и ветру.       Парк Кирин давно стал частью его истории, еще одним местом, наполненным щемящей тоской, которых в Чидори Хиллс слишком много.       — Где ты, кстати, ночевал? — спрашивает отец, присев рядом.       — Я встретил хорошего парня.       — Вот как, — он улыбается и получается даже не так вымученно, как обычно.       Над горами копятся тучи, очень скоро небо снова затянет. Начнется зима, снег вернется и в этот раз укроет землю плотным слоем. А значит, если Саске мертв, его едва ли найдут до весны.       Какаши коротко встряхивает головой, закуривает.       Отец уверен, что Какаши вернулся в Чидори Хиллс из-за него и в своем упрямом чувстве вины не слышит никаких опровержений. Какаши вернулся, потому что здесь, среди надсадных воспоминаний, болезненной ностальгии, знакомых лиц и не отданных долгов его место.

***

      Днем трейлерный парк выглядит чуть приветливее. Еще теплое солнце заливает площадку светом. В грязных лужах у колес автодомов отражаются обрывки неба.       Бесконечное множество мелких деталей делает это место живым. Выцветшее постельное белье покачивается на веревках будто паруса в безветренную погоду. Горшки с цветами выставлены прямо на землю, некоторые из них уже давно завяли, но хозяева не спешат убирать их. Издалека доносится музыка — старая, ленивая, впитавшая в себя десятилетия.       На замечание, что первые часы после исчезновения часто бывают решающими, Мангетсу огрызнулся, что Амеюри нет уже по меньшей мере две недели и один день ничего не изменит. Кисаме не стал спорить, смиренно сел в машину и поехал вместе с ним в трейлерный парк. Хотя мысленно уже подавал заявление в участке.       Мангетсу твердым шагом направляется к родительскому трейлеру, у дверей которого застает отца. Тот сидит на раскладном стуле у приоткрытой двери с банкой пива в руках. На нем шорты, солнцезащитные очки, резиновые сланцы и теплая защитная куртка, в каких мужчины его возраста предпочитают ездить на рыбалку. Завершает картину знакомая красная кепка, успевшая потемнеть по краям от кожного жира и пота.       — О, Мангетсу, — хмыкает он, спустив очки ближе к кончику носа. — А ебыря своего зачем притащил?       — Это мой муж вообще-то, — Мангетсу останавливается на безопасном расстоянии, скрещивает руки на груди.       — То, что чертовы либералы разрешили вам женится, не значит, что я это признаю.       — Да срать я хотел на твои политические взгляды. Ты здесь один?       — Вроде мелкий где-то бегал, — мистер Хозуки осматривается так, словно вспомнил о существовании Суйгецу в своей жизни буквально только что.       — Мать где?       — Да хер ее знает. Где-то шляется.       Надо отдать должное, отсутствие жены поблизости, а, быть может, пиво вместо коктейля из травки и крепкого алкоголя, делает мистера Хозуки куда более выносимым. Кисаме разжимает интуитивно собранные кулаки, но, стоя за спиной Мангетсу, полностью не расслабляется, чтобы в случае чего перехватить через грудь и утащить в машину.       — Я хотел с вами обоими поговорить.       — Нахера? — мистер Хозуки прикладывается к своей банке, жадно глотает. — Суйгецу мы тебе не отдадим и точка. Я так думаю, нашел бы себе бабу хорошую, вот тогда был бы другой разговор.       — Я не про него, а про Амеюри.       — А с ней-то че тебе надо? Она ж взрослая.       — Я не могу с ней связаться. И никто не может. Где она? Когда последний раз была дома?       Звучно прочистив горло, мистер Хозуки сплевывает на землю.       — Амеюри вся в мать. Злобная сука, которая никого не любит.       По тому, как Мангетсу поводит плечами и склоняет голову, Кисаме догадывается, что он в ярости. И чувствует гордость за его выдержку. Мангетсу, с которым он познакомился два года назад, перешел бы в нападение после первого выпада.       — Ты знаешь, где она или нет?       — Не знаю и знать не хочу.       — Она говорила что-нибудь? О своих планах или новых знакомых?       Мистер Хозуки смотрит на Мангетсу, как на идиота, прежде чем закатить глаза.       — Ты в уши с ним, что ли, ебешься, я не понимаю?       Мангетсу делает полшага вперед и, когда Кисаме уже готов одернуть его, из-за трейлера появляется Суйгецу.       — Мангетсу! — он тут же кидается к брату и, обвив талию руками, утыкается лицом в живот.       Их отец фыркает и качает головой, прежде чем снова глотнуть пиво.       — Вы нашли Амеюри? — Суйгецу задирает голову.       — Ищем, — отвечает Мангетсу тихо.       — А можно с вами?       — Эй! — тут же напоминает о себе мистер Хозуки. — Никуда ты с ними не поедешь. Прошлого раза не хватило?       Суйгецу оборачивается на отца.       — О, а ты, оказывается, помнишь, что у тебя дети есть!       — Ты повыебывайся еще и я же встану, — без охоты ругается мистер Хозуки в ответ и, наконец прикончив свое пиво, сминает банку в руке.       Жест, должно быть, задуманный, как угроза, не производит должного впечатления. И все же Мангетсу опускает ладонь брату на плечо.       — Хватит.       — А что я сделал? — Суйгецу хмурится, скрещивает руки на груди. — Я ж просто спросил!       Мангетсу отвечает шепотом:       — Не нарывайся.       — Да не хочу я тут с ним сидеть! — Суйгецу тычет пальцем в сторону отца и тот со злым недоумением разводит руками.       — Че сказал?       — Ты останешься здесь. Сам знаешь почему, — говорит Мангетсу твердо.       Суйгецу переводит взгляд на Кисаме и тот тоже качает головой.       — Сожалею, приятель.       — Совсем страх потеряли… — бормочет мистер Хозуки и, подняв с асфальта новую банку, шипит язычком.       Суйгецу отскакивает на полшага, смотрит с вызовом:       — Ага. А мне и тут неплохо! — он улыбается, не скрывая злости.       — Послушай… — выдыхает Мангетсу мрачно, но закончить не успевает.       Взмахнув рукой, Суйгецу просто сбегает за трейлер, откуда и появился.       Через несколько секунд тишину надрывает хриплый смех мистера Хозуки.       — Схавали, педики? — он скалит желтые зубы в ухмылке.       — Гори в аду, — Мангетсу отворачивается и уходит к машине первым под новую порцию отцовской ругани.       Кисаме только и остается, что снова смиренно последовать за ним. Оказавшись внутри, он на секунду теряет бдительность и позволяет себе сказать первое, что крутится на языке.       — Смею напомнить, что предлагал сразу ехать в полицию.       Мангетсу больше не сдерживается, бьет кулаком об руль и смотрит на Кисаме воспаленными от злости глазами.       — И что ты, блядь, за это хочешь?! Чертову медаль?!       У Кисаме нет ответа. Ни честного, ни саркастичного. Он, как и Мангетсу, почти не спал в эту ночь. Как и он, успел посетить, кажется, все злачные места Чидори Хиллс и Котон Крик, хотя стрелка часов еще не добралась до полудня.       В сущности ему плевать на Амеюри. Но не плевать на Мангетсу. И это повод не только участвовать в поисках, но быть осторожнее в выборе слов.       — Прости, — Кисаме отводит взгляд первым.       — О боже, завали уже ебало, — Мангетсу откидывается на спинку кресла, трет лицо ладонями, прежде чем подрагивающей рукой вытащить из кармана электронку.

***

      Звонок с работы застает Какаши, когда он с усилием скребет плиту, покрытую многолетним слоем из пыли и жира. Он не может с уверенностью сказать, зачем взялся за уборку — привычная разруха давно перестала мозолить взгляд.       Какаши вытирает пот со лба, стягивает резиновую перчатку с правой руки, чтобы ответить. Потому что сослуживцы не имеют привычки звонить лишний раз без причины.       — Какаши, — голос Котецу звучит неуместно бодро. — Тут Хозуки с мужем, хотят подать заявление о пропаже человека.       — Ребенок? — спрашивает он, уже готовый к худшему.       — Нет. Сестра Хозуки, совершеннолетняя.       Он берет короткую паузу, пытаясь привести мысли в порядок и сбросить накатившую усталость. Снимает зубами вторую перчатку, прикрывает глаза. Кошелек, удостоверение, ключи — все на месте. Можно ехать.       — Есть причины подозревать насильственный характер исчезновения?       — Вроде бы нет.       По дороге в прихожую Какаши замечает отца в гостиной, и на секунду их взгляды пересекаются. Он не позволяет себе остановиться, хоть и чувствует, как подступает к груди тревога. Послевкусие от их утренней поездки осталось кислое, хоть по сути ничего и не произошло.       — Но они говорят, что она уже долго не выходит на связь, — продолжает Котецу. — Не знаю, срочно ли это, но решил тебя предупредить.       — Все правильно.       Какаши садится на банкетку у входной двери, вслепую находит мокрые ботинки. Давно пора сменить их на что-нибудь теплее, вот только старые стоптались еще прошлой зимой, а на покупку новых нет ни времени, ни сил.       — Так ты приедешь?       — Приеду. Пусть дождутся меня, оформляй пока заявление, — отвечает Какаши, влезая в плащ.       Отец появляется в прихожей. Глаза у него, как у брошенной собаки, или Какаши просто ловит в них отражение собственного чувства вины.       — Все в порядке?       — Относительно, — коротко отвечает он, одергивая плащ. — Нужно поехать в участок. Не знаю, когда вернусь.       Отец не задает лишних вопросов. Только прячет ладони в карманы, кивает.       — Береги себя.       Какаши натягивает дежурную улыбку:       — Постараюсь.       Закрывая за собой дверь, он жалеет, что сейчас не лежит на диване в захламленной квартире на Пайн стрит.

***

      Вода стекает по рукам, смывает с тарелки разводы томатного соуса. Итачи по привычке моет холодной, трет дочиста, не доверяет глазам, всегда проверяя пальцами, не упустил ли чего. Изуна в отличие от отца ненавидел грязь, с которой не могли справиться ни жены, ни братья и сестры, ни дети. Она нарастала на всем в считанные секунды: покрывались следами полы, на вещах оседала пыль, на стеклах разводы, постели пахли потом, а кухня — тухлыми тряпками. Одной такой Изуна отхлестал Итачи по лицу за плохо вымытую посуду. Не худшее, что происходило на ферме, но отчего-то все равно въелось в память.       Данзо сидит позади, пишет карандашом в блокноте черновик завтрашней проповеди. На столе перед ним стынет чашка кофе.       Он так и не рассказал, зачем к нему приходила полиция. Но Итачи принял на веру, что, если это не касается Саске, то не касается и его.       Телефон звонит в кармане джинсов, Итачи от неожиданности чуть не роняет тарелку. Спешно закручивает кран и, обтерев руки полотенцем, отвечает.       — Алло.       — Привет. Занят, не? — бодро начинает Дейдара. Это радует, вчера казалось он будет приходить в себя долго.       — Нет.       Губы тянутся в улыбке, которая быстро гаснет под внимательным взглядом Данзо. Возникает желание уйти в комнату или хотя бы в гостиную, но Итачи боится выглядеть так, будто что-то скрывает.       — Давай прошвырнемся, а? Типа, не знаю… сможешь подогнать к пиццерии через полчаса, м?       — Подожди, — Итачи опускает телефон к груди, смотрит на Данзо. — Можно мне увидеться с Дейдарой сегодня?       Тот едва заметно морщится, но разрешает:       — Будь на связи, вернись до девяти.       Кивнув, Итачи подносит телефон обратно к уху:       — Я буду.       — О, класс! Встретимся внутри. Давай, ага.       Он уходит к себе переодеть домашнюю футболку на что-нибудь потеплее. Воспоминания о секте остаются на кухне, стекают в раковину вместе с остатками грязной воды.       Когда Итачи спускается, то застает Данзо в прихожей, убирающим кошелек во внутренний карман пальто.       — Возьми, — он притягивает три десятидолларовые купюры.       — Что купить? — уточняет Итачи, принимая деньги из его рук.       — Ничего. Это тебе на расходы.       Итачи несколько раз моргает, со скрипом пытается свести детали воедино, но терпит поражение.       — Почему?       — Ты взрослеешь, — Данзо отходит и, остановившись в проеме между прихожей и гостиной, оборачивается. — У тебя появляются потребности. Я это понимаю. Я тоже был подростком и мой отец не мог дать мне денег.       Итачи смотрит удивленно, чувствует, что за парой фраз лежит какая-то история, но не решается спросить. Потому что не уверен, что это его дело, и что ответ будет коротким. Благодарит бесформенным «спасибо» и наклоняется, чтобы обуться.       — Вот только друга ты себе выбрал сомнительного, — продолжает Данзо.       Резко распрямившись, Итачи вскидывает на него взгляд, спрашивает почти испуганно:       — Ты против?       — Против, — соглашается Данзо.       Что-то в груди оборвается и ухает вниз.       — Но не стану запрещать, — с паузой заканчивает Данзо.       Итачи замирает, не уверенный, как реагировать и какой вывод нужно сделать из этих противоречивых инструкций.       — В твоем возрасте делать ошибки нормально. Я только надеюсь, они не обойдутся тебе слишком дорого, — тем временем продолжает Данзо, как будто сам не видит никаких противоречий.       Неуверенно Итачи позволяет себе расслабиться. Похоже, Данзо не ждет от него никакой реакции — по крайней мере, в это хочется верить. На самом деле, неважно, что он думает про Дейдару, пока не ставит запретов.       Вернувшись к обуви, Итачи смелеет настолько, чтобы спросить:       — Почему ты против?       — Дейдара… весьма своеобразный юноша. Такие, как он, умеют создавать неприятности себе и другим. Не думаю, что тебе стоит на него равняться.       Слова в этот раз не затрагивают ничего внутри. Итачи решил, что защитит Дейдару от любых неприятностей вне зависимости от того, создаст их кто-то другой или он сам. Но Данзо об этом знать необязательно.       — Ясно, — Итачи снимает ключи с крючка. — Спасибо за деньги.

***

      С Мангетсу Хозуки Какаши сталкивается впервые, хоть и наслышан. С чужих слов тот представлялся без пяти минут уголовником, внешне под стать супругу. На деле же это симпатичный, не сказать бы смазливый парень с чистым лицом и отросшими волосами.       Его взгляд тревожно движется между зеркалом, кадкой с цветком и глазами Какаши до тех пор, пока сидящий рядом Хошигаки не накрывает его руку своей.       — Так… — Какаши открывает блокнот и несколько секунд бесцельно смотрит на чистые разлинованные страницы.       За время совместной работы с Тензо он совсем отвык делать записи самостоятельно. Сегодня Какаши не позвонит ему и не предложит присоединиться. По крайней мере, до тех пор, пока это не будет оправдано ситуацией.       — Давайте начнем с основного. Когда вы в последний раз общались?       — Давно, — Хозуки отвечает сквозь зубы. — Девятого числа я разговаривал с младшим братом, и на тот момент ее несколько дней как не было дома.       — Вот как… Брат или другие члены семьи не отмечали чего-то необычного или тревожного в ее поведении?       — Нет.       — Вы часто общались до этого?       — В последние пару лет — не особо.       Взгляд Хозуки соскальзывает на мужа, всего на несколько секунд, прежде чем вернуться к Какаши.       — У вас был конфликт?       — Нет.       — Это мы с ней не ладили, — вставляет Хошигаки как будто между делом.       — Ясно. Когда вы заметили, что она пропала?       — Вчера мне позвонил брат, сказал, что она все это время не появлялась. Мы обзвонили общих знакомых, съездили к родителям, связались с больницей и моргом. Никто не в курсе. Телефон отключен.       Какаши делает несколько быстрых неаккуратных пометок, из которых ценность имеет только число.       — Она раньше так пропадала?       — Нет, — в который раз повторяет Хозуки.       — У нее могли быть причины исчезнуть? Проблемы с деньгами или законом? Кто-то преследовал ее? Была в депрессии?       — У нее всегда были проблемы с деньгами. Про все остальное не в курсе, но на человека склонного к депрессии она не похожа.       Какаши хочет спросить, был ли у нее парень, но, мазнув взглядом по чужим сцепленным рукам, выбирает другое слово:       — У нее был партнер?       Хозуки морщится.       — Возможно.       — Что значит «возможно»?       — Значит, что я не знаю, — с раздражением Хозуки высвобождает руку, и Хошигаки не пытается прикоснуться к нему снова.       Какаши отмечает детали по привычке, но не делает никаких выводов.       Следующий выдох ненамеренно получается тяжким. Попытки следовать стандартной процедуре не внесли ясности. Зацепиться решительно не за что. Мысленно Какаши уже запрашивает биллинг звонков и активность банковской карты, отправляет ориентировку владельцу городской группы и бесконечно осматривает видео с камер.       Он не знает, почему сегодня не находит в себе сил на сочувствие.       — У вас есть хотя бы фото?       Кивнув, Хозуки недолго ищет, прежде чем протянуть телефон через стол.       На экране профиль в социальной сети. Семейное сходство выдают цвет кожи, тонкие некрупные черты и презрительный изгиб бровей. Несмотря на гриву ржаво-рыжих волос, Амеюри больше похожа на мальчика-подростка. Какаши смотрит внимательнее, скашивает взгляд на распечатку протокола, где в особых приметах указан рост «приблизительно 4’9», и понимает, что видел ее.       На секунду он задерживает дыхание. Сверяется сам с собой, но не видит причин сомневаться.       — У нее были знакомые на Пайн стрит?       Хозуки опускает телефон перед собой, экраном вниз, и ожидаемо отвечает:       — Не знаю.       Быстро написав свои контакты, Какаши вырывает лист из блокнота, передает ему.       — Пришлите мне фотографию и ссылки на ее страницы в соцсетях. Я съезжу, проверю одну версию. Сообщу, если будут новости.

***

      На улице все так же солнечно.       Итачи идет знакомым маршрутом. Мысли разрозненные, то про странное поведение Данзо, то про красную мышь на шее девочки, то про вчерашний день у Дейдары дома. Слишком много событий, чтобы легко управляться с ними. С детства Итачи казалось, что жизнь медленная и тягучая, а дни всегда похожи друг на друга. Так было в секте, так было после. С исчезновением Саске что-то треснуло и хаос полился в его жизнь бесконтрольным потоком. Данзо прав в том, что Дейдара стал одним из его источников. Но это не отвращает. Итачи смотрит на хаос как на еще одну фатальность и учится принимать вещи такими, какие они есть.       Дейдара, хоть и обещал ждать внутри, курит за углом пиццерии. Вместо неизменного худи на нем черная куртка и вязаная шапка. На руках перчатки без пальцев, но Итачи еще в первую неделю перестал удивляться его рваной одежде.       — Привет.       — Привет. Извини, я не успел постирать твое худи.       — Да пофиг, — отмахивается он и выдыхает дым. — Ты че как, нормально?       — Данзо ведет себя странно.       — Это в смысле?       — Он дал мне денег, — Итачи говорит, как есть, и не понимает, почему Дейдара смеется.       — Ну да, это капец как странно, ага. А я уж смирился, что буду тебя до выпускного кормить. Хм.       Терпеливо дождавшись возможности вставить слово, Итачи продолжает:       — Он сказал, к нему вчера приходили из полиции, но это не связано с Саске.       — Блин, а это уже стремно, — уцепившись за плечо Итачи, Дейдара тушит сигарету о подошву кеда. — И че думаешь?       — Не знаю.       Они идут внутрь пиццерии, где сегодня людно и шумно. Но не настолько, чтобы им не нашлось места за небольшим столиком в углу. Дейдара расстегивает куртку, стаскивает перчатки, но остается в шапке.       Взяв по стакану колы, они возвращаются к разговору.       — Может, он в какое-то дерьмо влез, а? — Дейдара подпирает щеку ладонью. — Или опеке кто-то донес, что он руки распускает? Не я, если что!       — Тогда бы со мной тоже поговорили.       — А, ну да, логично.       Дейдара стучит пальцами свободной руки по столу, придвигает стакан ближе и пьет. Итачи не спрашивает, зачем он накрасил ногти черным.       — Слушай, а может это… ну типа, он же священник, все дела. Ему там все в своих грехах исповедуются или вроде того, ага. Ну, и, может, кто-то что-то такое рассказал, что надо в полицию нести, а? Или копы, наоборот, сами справки такие наводили?       — Разве он имеет право рассказывать об этом?       — Ну блин, — Дейдара кривится. — Это ж полиция!       Итачи опускает взгляд, пытается представить, о чем могла идти речь и почему это так потрясло Данзо. Но натыкается только на обиду от осознания, что, если полиция была у них дома по другому делу, то они, скорее всего, перестали искать.       С самого начала Итачи знал, что Саске не вернется домой. И в который раз он не понимает, отчего любое тому подтверждение режет по живому.       — Че такое?       — Значит, они его больше не ищут, — на последние слова едва хватает воздуха. Итачи замолкает раньше, чем начать задыхаться.       Но Дейдара все равно замечает.       — Эй, ну че ты?..       Итачи только качает головой и через усилие вдыхает полной грудью. Убедившись, что боли нет, он кивает в знак того, что готов продолжать.       Дейдара уточняет:       — Точно нормально?       — Да.       — Блин… — он растерянно молчит, прежде чем откинуться на спинку стула и заговорить с неожиданной злостью. — Да потому что все копы — ублюдки, ага.       Итачи бегло вспоминает полицейского с добрыми светлыми глазами, которых в первую секунду с непривычки испугался. Того, что умер на ферме ради тщетной надежды спасти Шисуи с Изуми. Но ничего не говорит, потому что и сам не хочет оправдывать полицию.       — Я вот до сих пор думаю, — продолжает Дейдара, — че этот детектив тогда хотел? С какого хера они вообще решили, что Сасори до меня домогался, а? Не его, блин, собачье дело так-то! Надо будет — сам скажу, м.       — Что делал?       — Да черт, пришелец, ты до знакомства со мной, че, кроме дома, школы и церкви вообще нигде не бывал?       — Нет.       Дейдара закатывает глаза, но, как обычно, терпеливо поясняет:       — Короче, сексуальное домогательство — это когда один человек хочет от второго секса при условии, что второй не хочет, но первого это не останавливает. Ну, и он начинает какие-то мерзкие вещи говорить, трогать там, где не надо, или еще что похуже делать. Так понял?       — Понял, — Итачи кивает и, взяв свой стакан, тоже пьет. — Зачем Сасори до тебя домогаться? Ты ведь был ребенком, когда вы дружили.       — То есть, про педофилию ты тоже не в курсе, что ли?       — Нет.       — Это, короче, когда взрослый хочет трахнуть ребенка. У нас один такой живет, он даже в тюрьме за это сидел. Ну, типа, потому что это незаконно, ага.       Итачи отодвигает стакан, резко почувствовав как снова сводит горло. Он думает про Саске и руки пробивает дрожью. Впервые хочется верить, что тот и правда просто сбежал.       — Эй, эй! — суетится Дейдара, замахав руками. — Мы не знаем, почему Саске и Козучи пропали, окей?       Итачи не отвечает. Из всех вероятностей он привык всегда выбирать худшую.       — Пойдем воздухом подышим, а? — Дейдара через стол дергает его за рукав.       Итачи послушно встает.       Бездумно прихватив стаканы, они выходят на улицу. Дейдара ведет их за угол, где снова закуривает. Он протягивает Итачи раскрытую пачку, и тот привычно думает про Данзо, правила и вездесущую карающую руку. А потом решает — к черту это все — и берет предложенную сигарету.       Вкус все такой же горький и странный. Но, вдыхая, Итачи чувствует, как расправляется то, что было зажато. Вдох дается легче и это пусть немного, но успокаивает.       — Слушай, я это… не просто так тебя позвал сегодня, ага.       Итачи смотрит вопросительно.       — А давай… ну, сами их искать будем, а?       Осознав смысл слов, он воодушевляется, но ровно на секунду.       — Как?       — Да придумаем что-нибудь, ну. Нам это хотя бы надо, ага.       — Ты сказал, что не любил своего брата.       — Ну да. И че? Это ж не значит, что его не надо искать, окей?       Итачи осматривает Дейдару с ног до головы. Он не понимает, что делать, с чего начать, как ответить.       Саске, как и Козучи, скорее всего, больше нет. Так же необратимо, как нет больше Изуми и Шисуи. С этим нужно смириться и учиться жить дальше. Итачи не понимает, почему Дейдара отказывается принимать вещи такими, какие они есть. Он снова цепляется взглядом за черные ногти и с удивительной ясностью осознает, что Дейдара накрасил их после вчерашнего. И вряд ли он снимет краску в понедельник перед школой.       — Давай попробуем, — Итачи пытается улыбнуться, но выходит так себе.

***

      Утром, потеряв бдительность, Какаши подумал, что Пайн стрит не так уж и плоха. Не уютная, но со своей атмосферой. Вернувшись сюда в ранних сумерках, он больше так не думает.       Какаши видел Амеюри здесь, все того же девятого ноября, когда ездил проверить Орочимару. Ее и темноволосого парня, которых принял за парочку наркоманов. Он надеется, что ошибся, хотя такая версия объясняла бы ее исчезновение.       Притормозив у минимаркета, Какаши заходит внутрь. Продавщица средних лет, оторвавшись от телефона, смеряет его оценивающим взглядом.       — Добрый день, — заученным движением он показывает удостоверение. — Детектив Хатаке, полиция Чидори Хиллс.       Женщина тут же подбирается, говорит едва заметно дрогнувшим голосом.       — Здравствуйте.       — Подскажите, — Какаши меняет удостоверение на телефон с открытым фото, — вы видели эту девушку?       По тому, как тень сомнения скользит по лицу продавщицы, Какаши догадывается, что она не уверена, стоит ли отвечать. Он не торопит и не давит, дает время все обдумать и принять решение.       — Вроде да… — она поджимает губы. — Похожа на новую подружку Райги.       — Это кто-то из местных?       — Ну да. Он живет в конце улицы, кажется, в доме двадцать семь.       — Большое спасибо, — коротко улыбнувшись, Какаши убирает телефон.       Все идет слишком гладко, и беспокойства это вызывает куда больше, чем облегчения. Какаши успокаивает себя тем, что ему помогла счастливая случайность, без которой поиски заняли бы значительно больше времени.       Проезжая мимо дома, откуда вышел сегодня утром, он видит свет сквозь жалюзи в гостиной. Отворачивается почти через силу, сглатывает нарастающее волнение и возвращает мысли в прежнее русло.       По левую руку мелькают неказистые разношерстные дома. Одни выглядят просто скромно, другие оставляют немой вопрос, как можно так жить. Двадцать седьмой оказывается посередине между этими двумя крайностями. Слишком шикарная на его фоне машина — черный Шевроле Камаро — цепляет взгляд. Какаши видел такие контрасты и раньше, в неблагополучных районах Танзаку.       Он паркуется и подходит к двери. Осматривается, прислушивается, но ничего, кроме густой тишины внутри, не замечает. Какаши нарушает ее нажатием звонка. Звук прокатывается по дому и все снова замолкает.       Какаши ждет, треплет пальцем уголок удостоверения. По прошествии нескольких десятков секунд звонит снова и отходит на шаг назад. Жалюзи опущены, свет не горит, по крайней мере в передней части дома.       Если никто не ответит после третьего звонка, он проверит заднюю дверь, — обещает себе Какаши. План без ордера неоднозначный, но лучше так, чем бездействовать. Особенно если внутри девушка. Возможно, еще живая. Возможно, нуждающаяся в помощи.       Позвонить в третий раз Какаши не успевает. Улавливает чуть слышное движение внутри, следом за которым щелкает замок.       Он узнает девушку с фото. Та, зажав тлеющую сигарету в зубах, смотрит снизу вверх с выражением недружелюбного ожидания. Огромная мужская рубашка скрывает почти все ее тело, но на голых участках кожи Какаши не находит следов насилия.       — Добрый вечер. Детектив Хатаке, полиция Чидори Хиллс, — он расправляет удостоверение и девушка морщится так, будто под обложкой смазано дерьмом. — Хозуки Амеюри?       — Ну, допустим, я, — отвечает она и, перехватив сигарету, стряхивает пепел себе под ноги.       За ее спиной появляется парень, тот самый, темноволосый. Не то латинос, не то выходец с Ближнего Востока. Его мягкое, почти миловидное лицо странно сидит на высоком мощном теле и без рациональных причин вызывает неприязнь.       — Здравствуйте, — Какаши поднимает удостоверение повыше и парень, впившись в него взглядом, щелкает выключателем у двери.       При свете легче рассмотреть нездоровый цвет их лиц, воспаленные глаза и грязные волосы. Из дома пахнет чем-то душным, залежавшемся, как заношенная одежда и давно нестиранные простыни.       Даже если Амеюри в порядке, ничего хорошего здесь точно не происходит.       — Какие-то проблемы, офицер? — парень улыбается, закинув руку Амеюри на плечи.       — Райга — это вы, если я правильно понимаю? — Какаши наконец убирает удостоверение.       — Куросуки Райга, все верно.       — А проблема-то в чем? — Амеюри запрокидывает голову, даже не пытается скрыть раздражения.       Какаши смотрит на нее в ответ.       — К нам обратились ваши родственники. Они обеспокоены тем, что не знают где вы и не могут с вами связаться.       — Ой, бля, — она скалит мелкие ровные зубы и обращается к своему сожителю, — где мой старый телефон?       — Детка, я не в курсе. Вроде где-то валялся.       Амеюри снова стряхивает пепел, обращается к Какаши все еще недовольно, но уже без отвращения:       — Неужто мать с отцом зачесались?       — Нет. Заявление подал ваш брат.       — Мелкий? — удивляется Райга и Амеюри фыркает.       — Да не, Мангетсу, наверное. Это тот, который гомик.       — А, этот.       Какаши чуть слышно вздыхает, ощутив, как дневная усталость накатила с новой силой.       — Значит, вы здесь по своей воле и вам ничего не угрожает?       Амеюри усмехается, скосив взгляд на Райгу.       — Еще бы мне что-то угрожало.       — Тогда я закрою заявление? Но мне нужно зафиксировать, что вы в безопасности.       — Ну, фиксируйте, — смеется она.       — Мне передать что-нибудь вашему брату или вы сами с ним свяжитесь?       — А это, что, обязательно?       — Нет, — Какаши пожимает плечами.       — Да свяжусь я, как найду гребаный телефон, — Амеюри бросает на Райгу испепеляющий взгляд и тот поднимает руки в примирительном жесте.       — Да сейчас, не психуй, — отзывается он и, бегло кивнув вместо прощания, скрывается в глубине дома.       Какаши выжидает с десяток секунд, прежде чем окончательно очистить совесть:       — Если вам потребуется помощь, дайте знать.       Она тушит сигарету прямо о скос двери, смотрит, насмешливо вскинув брови, и ответ становится очевиден.       — Если потребуется, копы — последние, у кого я ее попрошу.       — Вот как, — Какаши сохраняет на лице дежурную улыбку. — Тогда хорошего вам вечера.       Вернувшись в машину, он складывает руки на руле и машинально прокручивает в голове итог поисков. Мысль о том, что эти двое на чем-то сидят, тревожила бы меньше, если бы не вопрос, где они это берут. С травкой на школьных вечеринках Какаши смирился давно, вот только в затхлом воздухе этого дома не пахло марихуаной.       Какаши откидывается на спинку сидения.       Тревожит не только возможность наркоторговли в Чидори Хиллс, но и то, что на фоне такого расследования пропажа Саске легко отправиться на полку с нераскрытыми делами.       Какаши постукивает пальцами по рулю, ждет, сам не понимает чего, прежде чем заставить себя завести и развернуть машину. В обратную сторону он едет на минимальной скорости. И уже знает, что снова посмотрит, горит ли свет у Обито в гостиной. Честнее было бы написать, начать ненавязчивую беседу с вопроса о делах. Какаши это обязательно сделает, просто не сегодня, когда мысли вязкие и из всех желаний реальным ощущается только желание принять ванну с включенным в сеть тостером.       Почти добравшись до дома Обито, Какаши смотрит не на окно, а на детскую фигуру во дворе. Карин сидит на краю матраса и, кажется, не торопится никуда уходить. В густых сумерках и контексте недавних событий Какаши не может проехать мимо.       Он тормозит, открывает дверь, но не успевает выйти из машины — с проворностью и недоверием уличной кошки девочка подрывается с места и отбегает к подъезду. Но внутрь не заходит, оборачивается, должно быть, в попытке понять, преследуют ее или нет.       — Карин, привет, — Какаши делает несколько шагов в ее сторону. — Не бойся. Я полицейский, детектив Хатаке. Помнишь, мы с напарником приходили к тебе домой?       Карин смотрит с подозрением и, кажется, нисколько не успокаивается.       — Тебе не стоит гулять одной. Тем более вечером.       Она отступает еще на шаг назад стоит Какаши только двинуться.       Зеленая дверь на первом этаже с щелчком и скрипом открывается. Карин тут же срывается с места, но не в свой подъезд, а за спину появившемуся в проеме Обито.       Растерянность на его лице сменяется злостью, когда он переводит взгляд с девочки на Какаши. Но и она не задерживается надолго.       — Детектив?.. — переспрашивает Обито и тут же смеется. — Ты зачем детей пугаешь?       — Я просто хотел убедиться, что все в порядке, — отвечает Какаши и в этот раз беспрепятственно подходит ближе.       Карин жмется к боку Обито, но больше не пытается сбежать.       — Солнышко, это детектив Какаши Хатаке. Его не нужно бояться. Он точно хороший человек.       — Он полицейский, — бурчит Карин, не отрывая от Какаши обиженного взгляда.       — А тебя разве когда-нибудь обижали полицейские? — Обито гладит ее по непослушным рыжим волосам.       Она дует губы, но отвечает:       — Нет.       — Значит, бояться нечего? — Обито легонько подталкивает ее в спину и после недолгих сомнений Карин отпускает, делает шаг Какаши навстречу.       — Здрасьте.       — Привет, — он улыбается. — Почему ты не идешь домой?       — Просто так.       — Маленьким девочкам сейчас небезопасно гулять в одиночку.       Карин морщит нос, поправляет очки.       — Я не гуляла. Я жду брата.       — Где он?       — Наверху. Сейчас спуститься.       Обито перехватывает Карин за руку.       — Хочешь мы с детективом подождем вместе с тобой? — спрашивает он ласково, и Карин, немного подумав, кивает.       В домашней одежде и тапочках Обито выходит за порог, прикрывает за собой дверь. Когда Какаши в неловкой попытке деть куда-нибудь руки закуривает, он смотрит на него и прикладывает два пальца к губам. Вытащив сигарету из протянутой пачки, кивает в знак благодарности. Прикурить в этот раз Обито не просит — берет предложенную зажигалку и, несколько раз щелкнув, ловит ненадежный огонек кончиком сигареты.       — Солнышко, — он снова обращается к Карин, — а куда вы с Нагато собираетесь?       — К его друзьям.       — Ты их знаешь?       Карин снова кивает и поднимает на Какаши взгляд. Она ни о чем не спрашивает, только осматривает с осторожным любопытством. А потом вздрагивает на хлопок двери и оборачивается.       За безразмерной курткой и низко надвинутой на глаза шапкой ее брата почти не разглядеть, но не по годам острые скулы выдают худобу и общую болезненность. Нагато смотрит на них с тем же испугом, с каким поначалу смотрела Карин, но никак его не выражает.       — Привет, — просто кивает он.       — Привет, Нагато, — отзывается Обито. — У вас там все нормально?       — А?.. — тот глубже зарывается в высокий воротник своей куртки. — Да.       — Ну ладно, — Обито осматривает его с сомнением, но все же отпускает руку Карин и коротко гладит ее по голове на прощание. — Беги, солнышко.       — До свидания.       Нагато не берет ее за руку. Карин, низко опустив голову, просто уходит за ним следом.       Какаши долго смотрит на их быстро удаляющиеся спины, прежде чем спросить без надежды на исчерпывающий ответ:       — И часто у них так?       — Бывает, — Обито поднимает взгляд к едва подернутому светом окну на третьем этаже. — Наверное, Фусо ждет кого-нибудь из своих дружков, вот и попросила детей погулять.       — Так она правда проститутка?       — Похоже на то, но мухой на стене не был, — Обито хмурится.       Докуривают они в молчании. Какаши отрывочно думает о том, чтобы навести справки про семью Узумаки и начать с Кушины. Одни кусочки их с Фусо семейной истории ему хорошо известны, другие — полностью ускользнули от внимания.       Поверх, слой за слоем, накладываются мысли про Амеюри, про пастора и конфликт с Тензо, про Саске, про бочку с неопознанными останками, про стыдливый взгляд отца, который вот-вот снова сорвется. Они давят грузом на плечи, копятся, сплетаются в сложные узоры… а потом резко осыпаются к ногам, когда Обито, затушив сигарету, кивает на дверь:       — Зайдешь?       — Зайду, — соглашается Какаши без тени сомнений. — Только сделаю один звонок.

***

      Мангетсу сидит на диване в гостиной и смотрит в экран выключенного телевизора. Он не знает, как долго это продолжается. Тело и разум перешли в режим упрямого ожидания. Без конечного срока, без понимания, куда себя деть. Без чего-либо, кроме сосущей пустоты внутри. Кисаме с самого возвращения домой стал невидимым и беззвучным. Кажется, он на кухне, Мангетсу не уверен. Он не уверен даже, когда на журнальном столике появилась чашка. Достаточно давно, чтобы кофе успел остыть. Пить его в любом случае не хочется. Сил хватает только на механические движения, необходимые, чтобы затянуться электронкой.       Когда зажатый в руке телефон звонит, Мангетсу не сразу осознает реальность происходящего.       Из оцепенения выводит только номер детектива.       — Алло? — отвечает Мангетсу, уверенный, что готов к любым новостям.       — Я нашел ее, она в порядке.       Все слова знакомые, но смысл обретают не сразу. Грудную клетку тянет изнутри и Мангетсу только сейчас замечает это чувство. Замечает вес телефона в руке. Замечает, как затекли от долгого пребывания в одной позе ноги.       — Где она?       В проеме кухни появляется Кисаме. Останавливается, смотрит и ничего не спрашивает.       — Я не имею права сообщать, — отвечает детектив так, будто извиняется. — Но она не планировала исчезать и собирается с вами связаться.       Толком разозлиться на то, что в другой ситуации привело бы в ярость, не выходит.       — Спасибо, детектив.       — Рад помочь. Обращайтесь, если что. Хорошего вам вечера.       — Вам того же.       Когда звонок завершается, Мангетсу наконец позволяет себе вдохнуть и выдохнуть полной грудью. И уже не важно какой Амеюри человек и что у них за отношения, главное, что она жива и, возможно, скоро сама расскажет, что случилось.       Кисаме подходит все так же беззвучно, садится в кресло напротив.       Они так и не помирились. Но не настолько, чтобы не сказать ему:       — Амеюри в порядке.       — Хорошо, — Кисаме задумчиво кивает. — А ты?       — Да что мне будет? — Мангетсу скалится, но сил изобразить уверенность не хватает.       Кисаме коротко хмыкает и смотрит так пристально, будто ждет, когда Мангетсу развалиться окончательно.       Тот подбирается, готовится к нападению, но Кисаме только качает головой:       — Не понимаю, зачем ты делаешь вид, что все это тебя не задело.       Мангетсу морщится, снова тянется к электронке, но, сделав пару затяжек, раздраженно откладывает ее на стол. Задело — слабое слово. Он знает об этом, но никак не может признать вслух. Проглотив раздражение, Мангетсу отводит взгляд и предпочитает соврать:       — Я просто устал.       — Мангетсу… — Кисаме тяжело вздыхает, — я ведь не прошу о многом. Я не твой враг. Не отрицаю, я не идеальный партнер, но я точно не жду, когда ты проявишь слабость, чтобы ударить в спину.       — Причем здесь слабость? — Мангетсу запрокидывает голову. — Ты полез мне под руку со своим ценным мнением, когда я был, блядь, в ярости.       — И я признаю, что был не прав. Но проблема не в этом, а в том, что ты не позволяешь себе помочь.       — Мне нужна была помощь днем. Сейчас я в порядке.       — Ты не в порядке, — упрямо возражает Кисаме.       Тело распрямляется, как разжатая пружина, подброшенная собственной силой сопротивления. Первый импульс — собрать пальцы в кулак и ударить. Потому что Мангетсу слишком привык решать проблемы именно так.       Непонятная сила тормозит руку. Мимо Кисаме он идет на кухню, дергает ручку бутылочницы и, не глядя выбрав джин, скручивает крышку. Мангетсу пьет крупными глотками, жадно, как пьют воду в жаркий день. Рот обжигает хвойной горечью, за которой, несмотря на крепость напитка, не сразу ощущается спирт.       Резко поставив бутылку на стол, Мангетсу шумно вдыхает и не чувствует никакой злости, когда руки Кисаме смыкаются кольцом вокруг плеч.       — Я не хочу разговаривать про наши отношения сейчас, — говорит он наконец честно. — У меня были очень дерьмовые сутки. И я правда очень устал.       — Справедливо, — дыхание Кисаме щекотно задевает макушку. — Что я могу для тебя сделать?       — Можешь отсосать.       Кисаме коротко усмехается.       — Надеюсь, это предложение, а не посыл.       Мангетсу проводит ладонями по разогретому от алкоголя лицу.       — Мне нужно расслабиться и наконец-то поспать. Это все, чего я хочу.       — Понял, — Кисаме за плечи увлекает его с кухни. — Сделаем все в лучшем виде.

***

      Какаши не верит, что прошли сутки, а он сидит в то же время в том же месте. Но здесь ему хорошо, и нет ни одной причины это отрицать.       Комната наполнена теплым светом – не слишком ярким, мягким, как в старых лампах.       Обито ходит по кухне, босиком, в штанах, домашней рубашке и футболке с застиранным принтом. Он уже трижды предлагал Какаши еще чаю – тот трижды отказывался, но кружка перед ним заполняется снова, как будто сама собой.       Трезвым Обито кажется чуть менее хаотичным. Он говорит тише и меньше скачет с темы на тему, но разговор все равно течет без запинок.       Оказавшись на диване рядом, Обито улыбается:       — Мне, конечно, приятно думать, что ты приехал ко мне, но у тебя ведь тут другое дело, да?       — К сожалению.       — Снова работа?       — Да. Искал кое-кого.       — О, — Обито коротко выдыхает и бездумно треплет деревянную крысу у себя на шее. — Нашел?       — Нашел… — эхом отзывается Какаши и не чувствует никакого облегчения от этого факта.       Блуждающим взглядом Обито осматривает свой дом. Когда он поворачивает голову, под сползшим воротником становится заметна деформированная кожа на шее. Вряд ли огонь, скорее кипяток или кислота. Рана старая, давно зарубцевалась, но кожа осталась чуть бледнее. Какаши замечает еще кое-что — едва различимые пятна на щеке. Замечает и не может взять в толк, почему не видел их раньше.       Обито оборачивается, вопросительно приподнимает брови и, смущенный своей находкой, Какаши спрашивает первое, что приходит в голову:       — А где твои очки?       — Ой, — Обито смеется, треплет волосы на затылке. — Вот ты меня и раскусил!       Какаши склоняет голову на бок.       — У меня вообще-то почти идеальное зрение. Ну, кроме астигматизма, — поясняет Обито. — Просто в очках я выгляжу… хм… не настолько как Учиха, понимаешь?       — Если честно, не очень, — отвечает Какаши с невольной улыбкой.       — Знаешь, у нас ведь у всех этот тяжелый взгляд, злые брови и лицо такое, будто говна поел, — смеется Обито.       — Разве? Мне кажется, вы довольны красивые. Хотя лица действительно необычные.       Обито забирается на диван с ногами, одергивает ворот рубашки так, чтобы прикрыть ожоги — или это просто совпадение.       — Мадара говорил, у нас по отцу сложная родословная. Кто-то из коренного населения, евреи, итальянцы и что-то там с британских островов, — Обито неопределенного машет рукой. — Я ему как-то в шутку предлагал сделать ДНК тест, но он почему-то не захотел.       — Звучит так, будто ваша семья впитала в себя всю культуру этой страны, — усмехается он вместо этого.       — В каком-то смысле. Ну а ты? Выглядишь очень белым.       Какаши коротко усмехается.       — Никогда не спрашивал отца об этом. А его, полагаю, волки и олени интересовали больше, чем собственные корни.       — Ученый или рейнджер?       — Биолог, — отвечает Какаши и невольно прибавляет. — Был.       — Ох… мои соболезнования.       — Нет-нет, он жив. Просто больше не работает.       — Аа. Неловко получилось.       — Все в порядке.       Обито скачком подрывается с дивана, возвращается на кухню, чтобы порыться в шкафчиках. Какаши снова думает про ожоги у него на шее, но решает, что это не та тема, которую стоит поднимать на их нынешней дистанции. Мысль о том, чтобы ее сократить в любом доступном смысле, кажется приятной. С момента возвращения в Чидори Хиллс его круг общения ограничивался Кушиной и Тензо, и только сейчас, впервые задумавшись, Какаши понимает, насколько это неправильно.       — Будешь печенье? — спрашивает Обито.       — Спасибо, не люблю сладкое.       — Очень зря, — он возвращается на диван с пачкой, встряхивает ее, будто прикидывая вес. — Ты, наверное, из тех, кто пьет кофе всегда черным и без сахара?       — А что плохого в черном кофе без сахара?       — В общем-то ничего. Но звучит крайне депрессивно.       — Вот как… — лениво улыбается Какаши. — И что об этом говорит психология?       — Психология говорит не делать далеко идущих выводов на ровном месте, — Обито шутливо закатывает глаза, прежде чем посмотреть неожиданно пристально. — Что тебе нравится, кроме работы?       Какаши теряется от неожиданного нападения, отвечает первое, что приходит в голову.       — Ну, свежий воздух.       — Это не считается. Всем нравится свежий воздух.       — Крепкий сон?       — Ты не выглядишь как человек, у которого он есть, — сообщает Обито назидательно и, отломив кусок печенья, отправляет его в рот. — А еще?       — Мне кажется или ты пытаешься вытащить из меня что-то компрометирующее? — смеется Какаши и совсем не ждет того, что Обито, опершись рукой в диван, наклонится вперед. Их лица оказываются в опасной близости и от того, как пристально он смотрит и лукаво улыбается, становится жарко.       — А что, есть что-то, о чем ты не хочешь рассказывать?       Напряжение между ними остается осязаемым, даже когда Обито откидывается обратно на спинку дивана. Какаши почти уверен: если он сейчас потянется ближе, его не оттолкнут. Но вместо этого он вытаскивает печенье из пачки и неторопливо крутит его в пальцах, будто сосредоточен на чем-то важном.       — А у тебя? — Какаши бросает внимательный взгляд.       На улице шумит и затихает двигатель — Обито упирается взглядом в опущенные жалюзи и едва заметно вздрагивает в ответ на хлопок дверцы.       — Если бы было, я бы все равно сказал «нет», — хмыкает Обито после паузы.       — Звучит как вызов.       — Не переусердствуйте, мистер детектив. А то найдете что-нибудь, к чему не были готовы, — он улыбается, показав зубы. — Просроченный штраф за парковку, например.       — Какой кошмар, — выдыхает Какаши со всем драматизмом, на который способен.       Обито снова тянется к нему, но не успевает ничего сказать или сделать — мягкую тишину его квартиры прорезает трель дверного звонка. Так резко и не вовремя, что пульс меняет ритм.       Поморщившись, Обито встает с дивана и направляется в прихожую. Он выглядит достаточно растерянным, чтобы предположить: звонок и для него стал неожиданностью.       Какаши не видит, только слышит, как щелкает замок и скрипит дверь.       — О, привет… — бормочет Обито на грани слышимости. — Ты чего тут делаешь?       — Тебя навестить приехал, — голос Мадары на контрасте звучит слишком громко и твердо.       — Просто так?..       — Ты не привез продукты, так что я решил сам… — он осекается. — У тебя гости?       — Ну да. Встретил знакомого…       — Ясно. Значит, вот как ты болеешь.       — Я, между прочим, правда плохо себя чувствовал! Я выпил вчера и…       — Какое выпил, Обито? Ты на таблетках.       Какаши медленно встает с дивана, догадываясь, что ему, скорее всего, придется уйти.       — Да ладно… — тянет Обито, появляясь в гостиной с лицом провинившегося ребенка.       — Не «ладно», Обито, — Мадара входит следом и мажет по Какаши взглядом, в котором читается неприятное удивление. — Добрый вечер, офицер.       Подавшись вперед, Какаши здоровается с ним за руку.       — Добрый.       У Мадары крепкое рукопожатие, кожа на ладони мозолистая — сразу выдает рабочего человека. Он не сдавливает намеренно грубо, но это не мешает оценить, насколько тяжелая у него рука.       — Не знал, что вы знакомы, — Мадара опускает ладонь Обито на плечо. — Я имею ввиду, не в рамках расследования.       — Случайно оказался рядом.       — Занятно, — медленно тянет Мадара.       Наступившее между ними молчание кажется достаточно красноречивым, чтобы принять окончательное решение.       — В любом случае я уже собирался домой.       — Хорошего вам вечера, офицер, — прошествовав к дивану, Мадара садится и осматривает окружающий его беспорядок с выражением на грани брезгливости.       — Взаимно, — Какаши кивает и, убедившись, что Обито собирается его проводить, направляется в прихожую.       Он хочет уйти без лишнего шума, но, втиснув ноги в ботинки и накинув плащ, спрашивает чуть слышно:       — Все в порядке?       Обито смотрит на него удивленно.       — Конечно, — и вместо рукопожатия коротко обнимает. Его дыхание обжигает шею, когда он шепчет, — я позвоню.       Какаши улыбается, говорит уже в голос:       — Ладно. Спасибо за чай.       — Спасибо за компанию!       К машине Какаши возвращается в смешанных чувствах, на грани радости и тревоги. Сначала думает выкурить сигарету, но решает не задерживаться на чужом пороге.