Крысолов

***

      Из Вьетнама отец возвращается не целиком. На месте руки и ноги, не хватает чего-то другого. Того, что не получается описать словами.       Теперь он ест так, будто у еды нет вкуса, и смотрит в окно так, будто кто-то оттуда смотрит в ответ. Громкие звуки заставляют его вздрагивать, прикрыв голову руками.       Громкие — это салют на День Независимости. Шум мотоцикла за окном. Иногда — упавшая посреди густого молчания за ужином вилка.       Мама делает вид, что ничего не происходит. Или действительно не видит. Слишком сосредоточена на мясном рулете, на мытье посуды, на рубашке, которую нужно погладить. Всего остального не существует, даже синяков у нее на руках.       Однажды ломается котел, и воздух в доме стынет. Это она замечает и зовет соседа помочь. Отец смотрит, как тот копается в механизме, и вдруг спрашивает, приходилось ли тому убивать. Сосед смеется. Отец — нет.       Другой раз он появляется посреди ночи и долго стоит неподвижной тенью над кроватью. Не двигается и, кажется, даже не дышит.       Страх сковывает тело.       Голос в голове упрямо подсказывает — он пришел убить. Может быть, у него в руках нож. А, может быть, ему и не нужен нож, чтобы сломать шею голыми руками.       Хочется заорать в голос, позвать маму. Но тогда отец испугается и точно убьет. Их обоих. Потому крик застревает в горле. Под веками копятся слезы. Прикрытые одеялом губы едва двигаются, повторяя только два слова вместо молитвы:       — Господи, пожалуйста. Господи, пожалуйста. Пожалуйста.       Бог слышит и отец уходит. Также беззвучно, как и появился. Остаются только тяжелый запах его пота и мокрое пятно в постели, о котором никто никогда не узнает.       Утром отец как будто ничего не помнит. Наливает себе кофе. Садится смотреть новости. Качает головой, шипит сквозь зубы:       — Три дня грязи и разврата. И ради этого дерьма мы там, блядь, умирали?

***

      Машина медленно въезжает на парковку за школой и ползет мимо двухэтажного здания из рыжего кирпича. Тензо уже ждут, но он, обычно собранный и расторопный, сегодня никак не может сосредоточиться. С усилием новичка он загоняет машину в пустующий лот.       Сквозь лобовое стекло ловит взгляд идущего навстречу Ируки и коротко улыбается, прежде чем выйти из машины.       — Привет, — Тензо неловко жмет ему руку. — Еще раз спасибо, что вызвался помочь.       — Это мой долг, как учителя.       Они не друзья, но церковь оказалась достаточно надежной точкой соприкосновения, чтобы договориться о неформальном визите в школу. О том, в курсе ли детектив Хатаке, Ирука не стал спрашивать, а Тензо — говорить. Но забыть так и не смог — сомнения зудят под кожей, требуют сделать шаг назад и согласовать свои действия со старшим по званию.       — Пойдем? — Ирука поворачивается к выходу с парковки, и Тензо старается не отставать. — Отведу тебя в учительскую, думаю, они охотно ответят на твои вопросы.       — Хорошо, спасибо.       О том, что едет проверять именно Акасуну, Тензо тоже решил не говорить, и что тот сегодня не работает, узнал самостоятельно. Ему показалось — так будет этичнее.       Сквозь забор он видит играющих на заднем дворе младшей школы детей. В цветастых осенних куртках они гоняют мяч по подернутому лужами асфальту, кричат и смеются.       Сай не воспринимает вещи, выходящие за монохромную гамму, не понимает большую часть игр и боится громких звуков, если их издают другие люди.       Несвоевременная мысль, от которой все равно тянет щемящей тоской.       Тензо отворачивается, спрашивает первое, что приходит в голову:       — Сколько лет твоей дочери?       — Пять, — улыбается Ирука. — В этом году пошла в детский сад.       — О, это здорово.       — Да. Уже отчитывает меня, если я слишком часто захожу ее навестить, — с теплом в голосе жалуется он.       Тензо усмехается в ответ — искренне, хоть и с запозданием.       В старшей школе они оказываются во время занятий. Вестибюль украшен ко Дню Благодарения. Сквозь пустые коридоры, быстро и не привлекая лишнего внимания, добираются до учительской.       За секунду до того, как Ирука нажимает на ручку двери, что-то внутри обрывается. Но стоит переступить порог — и тревога сменяется привычной сосредоточенностью.       Внутри пахнет растворимым кофе. На длинном столе стопки тетрадей, пара кружек с логотипом школы и оставшиеся после обеда пластиковые контейнеры. С маркерной доски не стерта повестка дня — «Подготовка ко Дню Благодарения».       На месте Тензо застает троих.       У окна сидит женщина с пшеничными волосами, собранными в низкий хвост. Ее лицо выглядит не по годам молодо, хотя руки выдают настоящий возраст. Рядом с ней вторая, еще не старуха, но уже с густой проседью в волосах. На ней круглые очки с тонкими металлическими дужками. Губы плотно сжаты, сухие пальцы торопливо движутся над клавиатурой ноутбука. Третий, лысый крепкий мужчина со шрамом на голове, куда больше похож на военного, чем на учителя, но все же он здесь, со стопкой рукописных листов перед ним.       — Коллеги, всем привет, — улыбается Ирука, привлекая внимание собравшихся. — Это сержант Ямато из нашего департамента. Он собирает информацию для расследования.       — Здравствуйте, — тут же подхватывает сам Тензо. — Я здесь неофициально, это не допрос и не под протокол. Просто хочу поговорить — буду очень признателен, если вы сможете уделить мне пару минут.       Он не уверен, получилось ли у него выглядеть безопасным и дружелюбным — учителей его просьба не то настораживает, не то сбивает с толку. Они переглядываются, пока женщина у окна не отвечает за всех:       — Только если недолго.       — Спасибо, — Тензо коротко склоняет голову и, наконец, решается сесть за стол.       — Я пойду, — предупреждает Ирука, мягко коснувшись плеча.       — Хорошо.       — Я буду в младшей школе. Можешь позвонить, если что-то срочное.       — Спасибо.       Он уходит, а трое учителей располагаются за столом напротив Тензо. И это уже не худший результат поездки сюда.       — Вы не против, я буду делать пометки для себя? — он достает блокнот из внутреннего кармана куртки и, не встретив возражений, продолжает. — Представьтесь, пожалуйста.       — Ибики Морино, учитель истории, — начинает мужчина.       — Я — Ноно Якуши, веду английский и литературу, — подхватывает за ним женщина в очках.       — Меня зовут Цунаде Като, веду биологию.       — Като? — переспрашивает Тензо.       — Да. Сестра моего мужа, Шизуне, как раз у вас работает.       — Понял… — Тензо записывает имена и в последний раз собирается с мыслями. — Я хотел попросить вас рассказать мне про Сасори Акасуну.       За его вопросом следует короткая напряженная тишина, которую первой нарушает миссис Като.       — А как Сасори, прости господи, связан с исчезновением того бедного мальчика?       — Я, к сожалению, не могу разглашать никакие детали расследования.       — Хм! — разочарованно выдыхает миссис Като, скрестив руки под грудью. — Акасуна довольно… как бы это сказать?..       — Нелюдимый и замкнутый, — приходит на помощь Якуши. — Он с нами почти не общается.       — Как это? — уточняет Тензо, оторвав взгляд от блокнота.       — А вот так, — хмыкает Морино. — Приходит, делает работу и уходит.       — Иногда, знаете, кажется, будто он нас всех тихо презирает, — продолжает Якуши. — Я понимаю, неформальное общение не должно быть ничьей обязанностью, но хотя бы границы вежливости можно соблюдать.       — Это точно, за языком он не следит, — подхватывает Като. — Очень… как это сейчас называется? Токсичный человек. Напрямую он, конечно, никогда не грубил, по крайней мере, не при мне, но от него это прямо исходит.       — Да ладно уж вам! — Морино фыркает. — Но да, парень… не душа коллектива. Хотя учит, вроде как, добротно.       Все трое солидарно кивают.       — А с учениками как он себя ведет?       — Я бы сказала, он довольно строгий и требовательный, — отзывается Якуши. — Иногда, пожалуй, чересчур.       — Но в рамках разумного, — возражает Морино.       — Думаю, дети его боятся, — уточняет Като. — Но не ненавидят.       — Я так понимаю, он не преподает в младшей школе?       — Нет, — Морино качает головой.       — Может быть, он контактирует с кем-то, кто не его ученик? — продолжает Тензо в надежде вытащить хоть что-то. — Или задерживается в школе после уроков?       — Уж вряд ли он вообще лишний раз с кем-то контактирует, — хмыкает Морино без улыбки.       — Но в школе в неурочное время он иногда задерживается, — замечает Якуши и Като удивленно вскидывает брови.       — Да ладно!       — Я видела его несколько раз.       — Может быть, он общается хоть с кем-то из сотрудников школы? — Тензо снова пытается взять хоть какой-то след.       Учителя переглядываются и единодушно опровергают эту версию.       Тензо щелкает ручкой и сам пугается звука на фоне заполонившей кабинет тишины. Осознание, что не узнал ничего полезного, неприятно задевает. Раз он взялся собирать информацию один, в обход Какаши, это должно окупиться.       — Я слышал одну историю, — говорит Тензо наконец. — О том, что Акасуна в юности отравил одноклассника. Это правда?       За столом на секунду повисает пауза. Като и Якуши переглядываются. Морино пожимает плечами.       — Да, было дело, лет десять — пятнадцать назад, — начинает рассказ Като. — Но вся эта история больше тянет на подростковую глупость, чем на преступление.       — Я не в курсе, кстати, — с интересом кивает Морино и Тензо остается только наблюдать за чужим диалогом.       — Ну, — Якуши поправляет очки, — Сасори выкрал рецептурное лекарство из аптеки своей бабушки и на школьной вечеринке подмешал в напиток одноклассника. Мальчику стало плохо, но, слава богу, обошлось без последствий.       — Почему никто не обратился в полицию? — Тензо отрывает взгляд от своих записей.       — Мальчик был из неблагополучной семьи, — пожимает плечами Като. — Насколько я знаю, бабушка Сасори договорилась с его родителями, даже что-то заплатила. Будто таким людям много надо.       — Мы со своей стороны отстранили его от занятий, — Якуши поджимает губы. — Но он довольно быстро вернулся.       Морино фыркает, качает головой, будто не может решить, раздражает его это больше или забавляет.       — У вас есть версии, какой у него мог быть мотив?       — Тот мальчик чем-то его обидел, насколько я знаю, — отвечает Якуши.       — Сасори уже тогда плохо ладил с другими людьми.       — Вы имеете в виду, что он подвергался буллингу? — уточняет Тензо.       — Ну, я бы не стала настолько драматизировать, — морщится Като. — Уверена, он бы влился в коллектив, если бы хотел. Но ему… как сказать? Нравилось противопоставлять себя обществу.       — Ясно, — Тензо тяжело выдыхает, покачивает ручку в пальцах. — Вы не помните, как звали того мальчика?       Женщины переглядываются, должно быть, напрасно понадеявшись друг на друга.       — Кажется… его звали Хируко. А вот фамилию не вспомню, — Като охотно встает с места. — Но можем посмотреть в архиве!       Тензо с охотой закрывает блокнот.       — Был бы вам очень благодарен!       Коридоры все так же пустуют.       Стук каблуков гулко отражается от стен, не встречая никаких преград. Тензо смотрит на обтянутую зеленым пиджаком спину и по-прежнему не может даже примерно предположить возраст Като.       Такие женщины, слишком прямолинейные и твердые, всегда немного пугали его. В каждой из них он угадывает что-то знакомое из детства и всякий раз чувствует себя не в безопасности.       Маленькая глупая тайна, о которой никому не хочется рассказывать.       Идущая впереди Като замедляет шаг так, чтобы они с Тензо поравнялись, и начинает говорить в полголоса:       — Не знаю, насколько вам нужна эта информация, но по школе ходят кое-какие слухи.       — Какие? — оживляется Тензо.       — Что он на чем-то сидит.       — Эм… а откуда такая информация?       — В школе к нему никаких претензий, но за ее пределами его несколько раз видели с красными глазами в… ну, не самом адекватном состоянии. Я сама — нет, так что настаивать не буду. Но ученики об этом шепчутся.       На десяток секунд Тензо остается с этой мыслью наедине.       Мелочь, конечно. Слухи, чьи-то догадки — он не хочет повторять ошибку Какаши, обвинившего пастора Шимуру без каких-либо доказательств. И все же ему кажется, что факты начинают складываться в форму, еще непрочную, но как будто узнаваемую.       Скрипит дверь, по коридору снова стучат каблуки. Не такие, как у Като. Тише и мягче. Им навстречу, прижав папку к груди, идет девочка лет шестнадцати. Светлые волосы собраны в два пушистых хвоста, взгляд прямой, а осанка почти военная.       Тензо невольно делает шаг в сторону, чтобы пропустить ее. Мысль, которую он держал в голове, снова распадается на составляющие.       Девочка проходит мимо, только коротко кивает учительнице.       — Она ходит на занятие Акасуны, — негромко говорит Като. — Хотите поговорить с ней?       — Да. Если она не возражает…       Тензо не успевает договорить. Като окликает школьницу.       — Казекаге! Подойди на минуту, пожалуйста.       Осознав, что за фамилию сейчас услышал, Тензо ловит себя на желании отказаться. Но ничего не говорит.       Девочка оборачивается и твердым быстрым шагом возвращается к ним.       — Это сержант Ямато. — Он собирает информацию для расследования. Можешь ответить ему на пару вопросов?       Чуть тише, Като добавляет уже для Тензо:       — Это Темари Казекаге.       Внутри нарастает не страх, но беспокойство. Неосторожный вопрос может обойтись их департаменту слишком дорого.       — Хорошо, — просто соглашается Темари и смотрит без какого-либо интереса.       — Если что, я в архиве, — предупреждает Като и, пропустив несколько дверей, открывает нужную ключом.       Тензо остается с Темари один.       — Спасибо, что согласилась, — говорит он, преодолев робость. — Это не займет много времени.       Она поправляет папки у себя в руках, ничего не отвечает.       — Я хотел спросить о вашем преподавателе, мистере Акасуна. Он ведь ведет у вас химию, так?       — Так, — соглашается Темари спокойно.       — Как вам его уроки?       — Нормально. Он немного… нервный, но у меня лично нет с ним проблем.       — Что вы имеете ввиду под «нервный»?       На лице Темари читается раздражение, но после паузы голос звучит спокойно.       — Буквально то, что он нервный. Плохо переносит, когда нарушают дисциплину или недостаточно стараются на его уроках.       — Он когда-нибудь при вас проявлял агрессию?       — Он может докопаться по мелочи, повысить голос или отчитать. Но я бы не назвала это агрессией. Только если пассивной.       Тензо берет короткий перерыв. Он не был готов беседовать с кем-то из учеников, особенно с дочерью Казекаге, оттого и разговор ощущается неумелым и неловким.       — Как думаете, у него есть любимчики?       Недолго подумав, Темари качает головой.       — Вряд ли.       — Бывает, что он… задерживается с кем-то из учеников или общается вне занятий?       Темари вскидывает брови, но больше никак не меняется в лице.       — С Дейдарой, я думаю.       — Почему вам так кажется?       — В младших классах, когда мистер Акасуна еще здесь не работал, он часто встречал Дейдару после школы. Какие у них сейчас отношения — не знаю, я лично их вместе не видела. Только с чужих слов.       — Что именно?       — Ребята говорят, что на прошлой неделе видели, как мистер Акасуна после занятий тащил Дейдару на парковку.       Выбор слов режет слух.       — Тащил? В смысле — силой? Или это фигура речи?       — Я не знаю, мне так пересказали, — Темари отводит взгляд, как будто сама уже жалеет, что сказала лишнего.       Тензо кивает, старается говорить ровно, со сдержанным дружелюбием, чтобы ни в коем случае не спугнуть.       — А вы знаете, кто именно это видел? Или от кого пошел слух?       — Мне рассказала подруга, но она тоже знает историю с чужих слов.       Стоило ожидать такого ответа, но Тензо все равно чувствует себя разочарованным.       — Насколько эта история гуляет по школе? Это общая сплетня или что-то из узкого круга?       Темари выдыхает с явным недовольством. Похоже, вся эта беседа начала ее утомлять.       — Дейдару… — она коротко задумывается, — не очень любят в школе. Так что, я думаю, эту историю перескажут еще тысячу раз.       Тензо склоняет голову набок, спрашивает мягче:       — Как вы думаете, вы бы заметили, если бы с ним что-то было не так?       В ответ Темари смотрит в глаза, неожиданно пристально.       — Офицер, я прошу прощения, конечно, но о каком конкретно «не так» идет речь?       Смущенный ее реакцией, Тензо совершает ошибку: он отводит взгляд. Сам не знает почему, он просто уверен, что это неправильно. Ответ тоже выходит скомканным:       — Ничего конкретного. Просто собираю информацию, которая может быть полезна. Темари вздыхает.       — Мне, если честно, плевать на Дейдару и то, что у него там происходит.       — Ясно, спасибо, — в спешке кивает Тензо.       Като появляется как нельзя вовремя: выходит из дверей архива с тонкой папкой в руках и победоносно сообщает:       — Нашла!       — Отлично, — отзывается Тензо и переводит взгляд обратно на Темари. — Спасибо за помощь.       — Не за что, — отвечает она без выражения. — Я могу идти?       — Конечно.       Осмотрев его в последний раз, Темари отворачивается и продолжает свой путь. Беседа с ней вызвала тревоги куда больше, чем с учителями. Тензо никак не может отделаться от чувства, что упустил нечто важное.       Он коротко выдыхает, собирается с мыслями и оборачивается всем корпусом в сторону архива. Возможно, хотя бы там его ждет что-то действительно стоящее.

***

      В понедельник приходят ответы из школы, опеки и департамента Отафуку.       Какаши надеялся поговорить с Тензо, но тот отсутствует с самого утра. Ни записки, ни звонка — ничего из того, что стало частью их совместной рабочей рутины.       Значит, разговор снова откладывается. Какаши принимает это с флегматичным смирением, почти безразлично, как факт, на который не может повлиять.       Он наливает себе кофе, выкуривает сигарету и закрывается в каморке, чтобы углубиться в чтение.       Личные дела из школы оказываются довольно куцыми, не сказать бы бесполезными. Без ордера не стоило рассчитывать на лучшее, но Какаши подбадривает себя тем, что хотя бы попытался.       Материалы по делу о человеческих останках на ферме воодушевляют куда больше. Отчасти потому что Какаши писал не на общую почту департамента, а детективу Хаяте Гекко лично. Они знакомы не близко, но все же достаточно, чтобы рассчитывать на профессиональную солидарность. Больше положенного тот не предоставил, но сделал все, что мог.       Дело закрыто, тело опознано.       Какаши внимательно вчитывается в отчет судмедэксперта, из которого узнает, что останки принадлежали женщине 18 — 20 лет, умершей почти три десятилетия назад. Признаки насильственной смерти обнаружить не удалось, но по тазовым изменениям можно предположить, что она была беременна.       Ее звали Наори Михара. В 1992 году она уехала из дома, чтобы присоединиться к секте Таджимы Учихи. И, согласно показаниям свидетелей, через год умерла при родах. Ее тело было похоронено во внутреннем дворе фермы.       Личность удалось подтвердить с помощью теста ДНК.       «Следствие классифицировало смерть как не криминальную, а действия по захоронению — как совершенные без должной правовой оценки, но не подлежащие дополнительному преследованию в силу срока давности» — читает Какаши в заключении и чувствует беспредметную тоску. От бессмысленности ее смерти, которая оказалась не интересна ни родителям, ни ребенку, которого она произвела на свет ценой своей жизни.       Он не винит в этом Обито. Едва ли тот обязан что-то чувствовать к женщине, которую никогда не видел. Ситуация отвратительная сама по себе, как, кажется, и все, связанное с фермой Учиха.       Чтобы открыть письмо из опеки, Какаши приходится выйти и покурить еще раз. Он знает, что просто делает свою работу, но после двух вечеров, что провел на Пайн стрит, не может отделаться от чувства, что без разрешения подглядывает за чужой жизнью. Будто сталкер, получивший слишком много власти.       Ни Обито, ни Мадара не являются подозреваемыми, но, как и Сасори, входят в список людей, которых стоит проверить.       Какаши это знает, и потому, вернувшись с перекура, открывает последнее письмо.       «Обито Учиха»       «Дата рождения: 10 февраля 1993 года»       На черно-белой фотографии мальчик с испуганными глазами. На шее и щеке свежий рисунок ожога.       8 сентября 2001 года его доставили в больницу с ожогами от кипятка II–III степени, после того, как он провел несколько часов без оказания медицинской помощи.       Какаши перечитывает врачебный отчет несколько раз и чувствует, как глухо ударяется о ребра сердце. Он вспоминает то, что на самом деле никогда не забывал: холл больницы, врачи и санитары, тощая рука, с которой будто слоями облезает кожа.       Отец тогда впервые попал в больницу. Закрыв глаза, Какаши пытается высчитать, в каком классе учился, сколько ему было лет и какой на дворе стоял год. Среди всех ориентиров находится тот, где он сидит один перед телевизором и смотрит, как за две с половиной тысячи миль от Чидори Хиллс рушатся небоскребы. А значит его воспоминание датировано 2001.       Он откидывается на спинку стула, сжимает переносицу пальцами и остается так, пока пульс не перестает толкаться в горле.       Тело словно на шаг опережает мысли. В нем поднимается что-то похожее на волнение — щекочущее, острое. Слишком живое для рабочего дня, слишком бессмысленное для ситуации.       Какаши останавливает себя.       Ладони холодные. Он трет одну о другую и с усилием возвращается к тексту.       Страница все та же.       На фото — мальчик, который теперь спрашивает, как Какаши может жить без музыки.       Какаши моргает, делает глоток остывшего кофе и продолжает читать.       Мадара получил временную опеку: сначала сроком на тридцать дней, затем, предоставив договор аренды и контракт с работодателем, добился продления еще на девяносто. Окончательное решение в его пользу было вынесено уже в 2002 году. Таджима Учиха ни на одном из заседаний не появился.       В конце отчета приложена положительная характеристика от соцработника Х. Сенджу.       Фамилия звучит знакомо, но Какаши не может вспомнить, где ее слышал. Он прокручивает в голове прошлые дела, служебные записки, даже школьные протоколы — пусто.       После пары секунд колебаний Какаши открывает новую вкладку и вбивает фамилию в поисковик.       Сайт недолго думает, прежде чем выдать результат: «Древо жизни. Поддержка детям и подросткам, оказавшимся в кризисной ситуации. Основатель и президент — Хаширама Сенджу». На фотографиях — приятный мужчина лет сорока с загорелой кожей и выразительными темными глазами, которого Какаши совершенно точно видит впервые. Зато с фондом он сталкивался, пусть и опосредованно, пока работал в Танзаку: несколько дел о сбежавших подростках из неблагополучных семей, для которых «Древо жизни» становилось вторым шансом.       Все факты складываются в сложную замысловатую картину. Далекую от расследования, но ту, о которой никак не получается перестать думать.       Какаши трет глаза, допивает кофе и выходит покурить.       День сегодня стоит поганый, ноябрь в худшем своем проявлении. Дождя нет, но мир ощущается серым, ветхим и сырым.       Какаши приваливается к стене, затягивается и думает обо всех Учиха вперемешку. Удивительно то, как один человек не наделенный особой властью, умудрился сломать столько жизней. Более удивительно только существование в этой истории таких людей, как Мадара или Итачи, сумевших выстоять и хоть что-то изменить.       Будь у Какаши такое право, он спросил бы Мадару, отчего тот не пошел до конца. Ради Обито? Суть их связи ускользает от понимания, не хватает фрагментов пазла, которые рассказали бы, что происходило на ферме до сентября 2001 года.       К участку подъезжает знакомая машина. Тензо выглядит мрачным, особенно когда скользит по Какаши взглядом.       — Привет, — говорит Какаши так, будто ничего не произошло.       — Привет, — откликается Тензо, останавливаясь в нескольких шагах, привычным движением отгоняет дым от лица.       — Где был?       — Работал.       — Над чем?       Он выдыхает и опускает взгляд.       — Собирал информацию на Акасуну.       Какаши не спрашивает, почему тот ничего не сказал. Злиться по-человечески не хочется, только отчитать в рамках субординации.       — Где?       — В школе.       Какаши медленно моргает, подавляет эмоции, что поднимаются в груди. Так много, что, кажется, если их отпустить, они вытеснят весь воздух.       — Ты хоть понимаешь, что только что сделал?       Тензо сжимает губы.       — У нас нет улик. Ни прямых, ни косвенных. А ты пошел в школу. Завтра весь город будет говорить, что полиция подозревает Акасуну. Ты это понимаешь?       — Я не хочу сидеть и ждать, когда пропадет следующий ребенок, — выпаливает Тензо со злостью.       Какаши щурится, говорит, как может, ровно.       — Ты думаешь, я хочу?       — Тогда объясни мне, что мы делаем. Потому что я, если честно, не вижу. Мы ходим по кругу, разговариваем, читаем бумажки.       — Потому что это и есть работа в полиции! — не сдержавшись, Какаши взмахивает сигаретой.       — И до чего мы доработались?       Молчание наступает резко, будто кто-то, утомленный их спором, выключил звук. Какаши сам знает, что результат их работы на нынешний момент — это пустота. Без улик, без подозреваемых, без серьезных зацепок.       Это то, о чем он думает каждый день.       Вот только это никак не оправдывает поступок Тензо.       — Ты поступил недальновидно.       Тензо не сдается.       — Если это поможет спасти следующего ребенка, то оно того стоило.       — Тензо, — выдыхает Какаши и слишком резким движением отправляет окурок в мусорку. — Даже если ты прав… расследованию ты только навредил. И помог ты не ребенку, а самому себе.       — Почему это?       — Ты действовал не потому что это единственный путь. А потому что тебе невыносимо бездействовать. Если он не виноват — ты только что сломал человеку жизнь. Маленький город, все друг друга знают. Поползут слухи. Он может лишиться работы.       — Я все равн…       — Тихо! — обрывает Какаши неожиданно даже для себя, и только сейчас понимает, сколько напряжения скопилось внутри. — А если он виноват — поздравляю! Ты только что сообщил преступнику, что мы его подозреваем. У нас ни ордена, ни ресурсов, а у него — все время мира, чтобы еще раз за собой убраться, придумать план Б, а, может, уехать к чертовой матери. Кто ему помешает? Ты?       Тензо скрещивает руки, вскидывает подбородок. Никогда раньше Какаши не замечал за ним подобного упрямства. И это злит еще больше.       — Я по крайней мере что-то сделал, — упрямо повторяет он.       — Спасибо, Тензо! — огрызается Какаши и тут же понимает, что пора остановиться.       Он глубоко вдыхает, дает себе несколько секунд перерыва и пробудет еще раз, без особой надежды:       — Наша работа — помогать людям, а не играть в героев.       — Так где мы помогаем? Ты не ответил, — злобно бросает Тензо.       — Кроме того, — продолжает Какаши, — как представители власти, если ты помнишь, мы обязаны в первую очередь «не навредить». Потому что мы это можем с большей вероятностью, чем человек без погонов. И еще: разговаривать и перебирать бумажки — это и есть большая часть нашей работы. Хочешь адреналина? Иди в армию.       Тензо молчит, но по его виду легко можно понять, что он весь кипит внутри. Кажется, какой-то последний рубеж удерживает его от того, чтобы послать к черту, а может и полезть в драку. В образовавшуюся паузу Какаши успевает подумать, что тот, возможно, вообще ничего не услышал — только разозлился. Надо было держать себя в руках. Не факт, что это бы помогло, но шансов было бы больше.       — Нашел что-нибудь? — спрашивает Какаши наконец.       — Ищу.       Ничего — читает он между строк и давит поднявшее голову злорадство. Даже пытается допустить, что ошибается, а Тензо прав. Но сил и желания быть понимающим и мудрым не остается.       — Подготовь отчет, — вздыхает Какаши и закуривает вторую. — И если к департаменту будут претензии, я вину на себя не возьму.       — Я и не прошу, — сухо отзывается Тензо и проходит мимо, закрывает дверь участка чуть тяжелее, чем нужно.       Какаши снова остается с собой наедине.       Взгляд скользит от зажженного кончика сигареты до неприкрытой рукавом полоске кожи на запястье. Глупость, одна из тех, что Какаши не позволял себе даже в подростковом возрасте.       Он запрокидывает голову, глубоко затягивается и не делает ничего.

***

      Итачи снова врет Данзо о своих планах на день.       Он не знает, вызывает это вину или просто страх перед наказанием. Похоже, что второе. Граница между этими чувствами кажется слишком эфемерной. Стоит спросить Дейдару — за время их дружбы Итачи привык сверять свои ощущения с реальностью по нему.       Он поворачивает голову. Дейдара сидит рядом, ковыряет ноготь большого пальца указательным. Черная краска отслаивается крошечными чешуйками. Выглядит неприятно, но Итачи не решается его остановить. На Дейдаре все те же черные куртка и шапка. Он сменил кеды на сапоги, похожие на армейские, но и в них вставил разные шнурки.       Итачи не знает, в какой момент его начала интересовать одежда Дейдары. Но вместе с этим интересом пришел вопрос, может ли он сам позволить себе что-то более примечательное, чем свитера и клетчатые рубашки.       На остановке неуютно. От металлической скамейки тянет холодом. Асфальт потрескался, под ногами затертый рисунок мелом — не то птица, не рыба. Дейдара трет ее носком ботинка.       Автобус старшей школы давно уехал.       Если бы кто-то спросил, что они двое здесь делают, Итачи не сумел бы ответить.       Расследование — громкое слово, на фоне которого он чувствует себя бессильным и ничтожным. Но он не отступает, потому что не отступает Дейдара.       Сначала слышен только гул — голоса, топот, крики наперебой. Потом на остановку с шумом вваливаются младшие.       Слишком громко смеются и ругаются, толкают друг друга, перекрикивают. Ненароком Итачи замечает в толпе Карин — светловолосый мальчишка сдергивает шапку с ее головы, за что получает рюкзаком. От них отвлекают другие — двое падают на скамейку рядом и рассматривают Дейдару со смешливым интересом, но сбегают, стоит ему резко обернуться.       Саске мог быть одним из них.       Но его здесь нет.       Итачи ищет глазами знакомое лицо. А как находит, подталкивает Дейдару локтем.       Наруто перетягивает рюкзак с одноклассником в серой куртке с подбитым мехом капюшоном. Выигрывает, но отлетает на силе сопротивления, шлепается задом на асфальт. Итачи, спугнув второго парнишку, торопится к нему, чтобы помочь встать. Потому что хочет помочь и потому что это, как ему кажется, хорошее начало разговора.       — Итачи? — удивляется тот, уцепившись за протянутую руку. — Ты чего тут делаешь?       — Мы пришли с тобой поговорить.       — Э? — Наруто заглядывает ему за спину, чтобы увидеть Дейдару.       — Привет, ага, — хмыкает тот.       — Давай мы проводим тебя домой, а ты по дороге ответишь нам на несколько вопросов? — предлагает Итачи.       Наруто отскакивает на шаг назад, подозрительно щурится.       — А вдруг вы меня украдете, блин!       Итачи с Дейдарой переглядываются. Аргументов против этой версии они не придумали. Благо, Наруто хихикает, явно довольный их реакцией, и чуть не подпрыгивает.       — Да пошли!       Между делом Итачи думает: наверное, плохо, что Наруто так легко соглашается. Но оставляет свои мысли при себе, чтобы не отклоняться от плана.       Втроем они отходят от остановки шагов на десять, когда Наруто оборачивается.       — А что вы хотели спросить?       — Про Саске.       Вместо пиццерии, чтобы не делать крюк, они идут в закусочную неподалеку.       Внутри пахнет кофе и сладкой выпечкой. Пол выложен черно-белой плиткой, у окон диваны с потертой от старости кожаной обивкой.       Итачи кажется, что он видел подобные интерьеры раньше, может быть, по телевизору, но он не уверен до конца.       Главное, что посетителей немного, а музыка достаточно громкая, чтобы скрыть их разговор от других, но не настолько, чтобы не слышать друг друга.       От денег, что дал Данзо, осталось еще двадцать долларов и немного мелочи. Итачи предлагает в этот раз заплатить за них обоих и Дейдара только пожимает плечами. До этого платил он, так что все справедливо.       Итачи узнает женщину за стойкой, видел ее в субботу около супермаркета. Рабочее платье и фартук делают ее старше и как будто более усталой. Она узнает Итачи в ответ, ласково улыбается, называет по имени, и говорит, что нальет им кофе бесплатно. Заплатить приходится только за две порции пирога, который выбрал для них Дейдара — Итачи все равно, что есть.       Ощущения от разговора с Наруто остались странные, тяжелые. Не терпится обсудить их, просто чтобы не переживать с собой наедине.       Дейдаре особое приглашение не нужно. Он начинает говорить, как только они садятся за столик:       — Я че думаю… то, что Саске назвал Наруто хорошим другом в последний день… ну, это как-то стремно звучит, не?       Итачи кивает.       Саске прощался с Наруто. Как прощался и с самим Итачи за пару дней до этого, сказав, что больше не злится. Вывод напрашивается только один: он знал.       Итачи сидит, уставившись в чашку. Поверхность черная, гладкая, чуть покачивается и ловит белые блики. И кажется наблюдение за ней — единственное, что удерживает в равновесии.       Итачи не знает, когда это понял. Сразу после рассказа Наруто или только сейчас, когда Дейдара указал на неоднозначность слов.       Саске знал.       А Итачи должен был быть тем, кому он скажет прямо. Или хотя бы намекает, что что-то не так.       Сердце пропускает удар.       Нет, он должен был понять сам. Но не понял и все эти недели держался за идею, что Саске похитили, как за оправдание собственной слепоты.       Дейдара тоже все понял. Он смотрит на Итачи с состраданием и не говорит очевидное первым.       Молчание затягивается.       Наконец Итачи находит в себе силы произнести это вслух:       — Саске сбежал.       — Слушай… — выдыхает Дейдара, — это же все равно не значит, что он сделал это сам, а?..       — В смысле? — Итачи поднимает на него взгляд, с усилием фокусирует зрение.       — Ну ему же типа восемь лет. Куда бы он один делся, что его столько времени найти не могут, ну?       Итачи медленно крутит эту мысль, кивает.       — Просто… — Дейдара трет нос, отводит взгляд. — Ну, даже если он сам ушел, кто-то мог забрать его. Не сразу типа. Потом. Или он сам к кому-то пошел, а? К кому-то, кто ему что-нибудь обещал, ага. Не знаю… побег, новый дом, отвести к маме… тебе виднее.       В последнем Итачи уже не уверен. Привычная картина, в которой он считал Саске понятным и предсказуемым, пошла трещинами. Ничего ему не виднее.       Итачи собирается с силами, чтобы заговорить:       — Саске не поверил бы чужому. Я так думаю.       — Так нет же ж! Если этот кто-то не был чужим, ну?       — Кого ты имеешь ввиду?       Дейдара пожимает плечами.       — Да не знаю я! Кого-то, кому он верил, ага.       Итачи снова опускает взгляд в чашку. Там все так же: черная поверхность, белый блик. Слово «верил» болезненно резонирует с чем-то внутри.       — Обито?.. — тихо спрашивает он.       — Не, — Дейдара скрещивает руки, откидывается на спинку дивана. — Если их с Козучи забрал один человек, то Обито здесь три года назад не было, ага.       — Почему ты уверен, что один?       Дейдара быстро отпивает кофе, перед тем, как начать говорить.       — Ну давай сравним!..       — Давай, — Итачи кивает и, ощутив облегчение от смены темы, тоже вспоминает, что перед ним тарелка и чашка.       — Когда они пропали, то были примерно одного возраста, так? — Дейдара принимается загибать пальцы. — Они оба никому ничего не сказали. Саске, получается, вообще молчал. Козучи сказал матери, что едет домой от друга, хотя был вообще в другом месте, ага. Это второе. Они пропали, скорее всего, где-то на дороге через лес, ну, в одном и том же месте получается. И это уже прямо подозрительное совпадение, не? Это третье. Ну и четвертое… они типа просто испарились? Никаких там зацепок, улик, свидетелей. Даже тел не нашли, — последнее Дейдара произносит так, будто тут же пугается собственных слов, и спешит их перекрыть чем-то другим. — Да и, знаешь, они же оба темноволосые, темноглазые, вот это все. Это, конечно, ни о чем не говорит, но как будто тоже совпадает, а.       Пока он загибает пальцы, Итачи ест и пьет кофе. Механически, потому что все внимание уходит на разговор. В голове складывается новая, непривычная форма происходящего.       — Но если это не Обито, то кто? — говорит он наконец.       — Не знаю, — Дейдара втыкает вилку в пирог, не ест, просто ломает его на куски. — Наверное, кто-то из школы. Ну, чтобы он мог незаметно с детьми общаться, ага. Втираться в доверие вроде как.       — Кто-то, кто выглядит неопасным, — подхватывает Итачи.       — Ага… — Дейдара активно кивает.       Они замолкают на пару секунд.       — Наверное, он… — Итачи чуть медлит, — он должен быть взрослым. Не старшеклассником, я имею ввиду.       — Ну да. Хотя… — выдыхает Дейдара, изумленный своей догадкой. — А вдруг он сам не в школе, но типа… ну, знаешь, действует через другого ребенка?       — Что ты имеешь ввиду?       — Я как-то подкаст слушал…       — Что?       — Да черт. Запись, типа, когда люди разговаривают или рассказывают что-нибудь и выкладывают это в интернет. Неважно! — он взмахивает рукой. — Короче, криминальный подкаст про то, как мужик украл мелкого пацана. Держал его у себя, всем говорил, что это его сын. И, типа, заставлял себе помогать, чтобы похищать других детей. Ну, потому что дети же ровеснику скорее поверят, чем стремному взрослому мужику, ага.       Дейдара говорит так быстро, что Итачи с трудом поспевает за ним. Взяв паузу, чтобы осознать услышанное, он уточняет:       — И что случилось потом?       — Потом?.. ну, он вроде вместе с другим похищенным пацаном сбежал и пришел в полицию, ага. Его типа… семь, что ли, лет искали. Семь, Итачи! А он все это время жил в другом округе под чужим именем.       Закончив, Дейдара смотрит прямо, всем собой показывает, что ждет реакции.       — Ты думаешь, в школе может быть такой ребенок?       — Ну да! Это бы объясняло, почему никто ничего найти не может. Он им плетет что-нибудь про Неверленд в лесу…       — Про что?       — Да забей, а! Это неважно сейчас, окей? Важно, что они с ним уходят, а в лесу их уже настоящий похититель забирает.       Все эти разговоры должны вносить ясность в происходящее. Но делают только тяжко и душно. Итачи снова думает про педофилию и чувствует, как сжимается горло. Почти до тошноты.       Нет.       Чем больше времени он тратит на бесполезные эмоции, тем дольше Саске остается с похитителем.       Он крутит в руках чашку, теперь пустую — только несколько бурых капель бегает по дну.       — Они пропали на одном участке дороги, — говорит Итачи, будто сам себе.       — Ну.       — Значит…       — …что надо сходить туда? — догадывается Дейдара. — Думаешь, мы что-то найдем? Там же волонтеры были, полиция, вот это все.       — Они чужие, — возражает Итачи. — И могли упустить что-то, что мы поймем.       Дейдара смотрит в темнеющее окно. На небольшой парковке около закусочной пусто, горят одинокий фонарь и тусклая гирлянда. Вид тоскливый. Как и все в Чидори Хиллс этим ноябрем.       — Хм, — Дейдара усмехается. — В лесу мы еще не были, ага. Только это…       — Что?       — У тебя же нет велика, ага?       — Велосипеда? Нет.       — Ну ладно, прогуляемся значит, — наконец соглашается Дейдара. — Послезавтра короткий день, как раз успеем до темноты, ага. Норм?       — Хорошо, — Итачи чувствует, как с появлением конкретики становится проще дышать.

***

      В их доме редко бывают гости. Так получилось, что Кисаме не завел друзей в Чидори Хиллс, а Мангетсу потерял интерес к контактам из прошлой жизни. Или они потеряли интерес к нему на почве банальной бытовой гомофобии. В любом случае это были люди, которые по большей части не могут предложить ничего, кроме алкоголя, наркотиков и мелкого криминала.       Кисаме знает, что Амеюри — одна из них. Накуренной он видел ее чаще, чем трезвой, и даже удивился, когда сегодня она явилась не под веществами. Но все равно заметил, как потускнели ее глаза и заострились скулы. Говорить ничего не стал, обошелся даже без пассивно-агрессивного обмена любезностями.       В гостиной звучат их с Мангетсу голоса, иногда смех. Непривычно громко.       Кисаме хочет верить, что накрутил себя из-за личной неприязни к Амеюри, но он не может отделаться от ощущения, что рядом с ней Мангетсу скатится назад. Собственные рассуждения кажутся лицемерными, ведь именно таким Кисаме встретил его впервые.       Мангетсу тогда брал у него заказы уже полгода, был буквами в переписке и голосом на созвонах. Оказавшись в его родном городе, Кисаме предложил познакомиться лично. Без конкретной цели, кроме разве что надежды выйти на кого-нибудь из местных, чтобы посмотреть на секту Учиха их глазами.       Смазливое лицо и удивительно широкий кругозор Мангетсу странно сочетались с характером. Как и ориентация, которую он не скрывал, с типичными для консервативной глубинки взглядами на мир.       Они говорили о чем угодно, кроме секты Учиха. Кисаме выкрутил обаяние до предела своих возможностей и результат превзошел ожидания: в мотель около Котон Крик, где он тогда жил, они уехали вместе.       Через пару дней Мангетсу скатался в родительский трейлер за сменной одеждой. Закончив съемки, Кисаме предложил забрать его с собой. Статус отношений никто не обозначал, все казалось и так очевидным.       Мангетсу отказался.       Не потому что не хотел, а потому что не мог бросить Суйгецу здесь одного.       Так Кисаме остался в Чидори Хиллс.       По прошествии двух лет он признает, что нездорового в их истории куда больше, чем романтического.       Когда взгляд прояснился, они оказались двумя почти незнакомыми людьми в тесной комнате мотеля. Чудо, что Кисаме не сбежал. Чудо, что Мангетсу ни разу не попытался воткнуть в него нож. Они ругались, даже дрались, но никогда всерьез не думали расстаться.       И со временем стало лучше. Это не заслуга Кисаме. Он так и не изменился. Изменился Мангетсу — повзрослел, стал последовательным, научился договариваться. Не ради Кисаме, а потому что сам так решил.       Это то, чем нельзя не гордиться.       А еще то, что страшно потерять.       Кисаме думает об этом слишком много и никак не может сосредоточиться на работе. Все материалы лежат в отдельных папках: интервью, вырезки из новостей, съемки с мест. Осталось самое сложное — собрать их в живую последовательность, выстроить ритм, подтянуть смысл.       Но Кисаме ежеминутно ловит себя на досадной прокрастинации. Мысли не принимают форму, слова не собираются в предложения. Все внимание — на голоса в гостиной.       Он сдается.       Чашка кофе — хороший способ выдохнуть. А еще легальный повод выйти из комнаты и своими глазами убедиться, что все в порядке.       Мангетсу сидит на диване, развалившись. В руке бутылка пива. Голос ленивый, расслабленный. Амеюри устроилась напротив, в кресле. Ее ноги перекинуты через подлокотник, вольготность позы цепляет взгляд, хотя Кисаме уверен, что никогда не страдал излишней щепетильностью. Ему просто не нравится. И то, как насмешливо она на него смотрит — тоже.       Кисаме не задерживается дольше, чем на пару секунд. Проходит мимо с пустой чашкой в руках, но слушать не перестает.       — Так он сейчас, получается, толкает дурь в Аме? — спрашивает Мангетсу в ответ на историю, которую Кисаме пропустил.       — Ну да. Это и есть его «стартап, который точно выгорит», — усмехается Амеюри.       Кисаме открывает крышку, засыпает кофе, не отмеряя, и наполняет резервуар.       — Он сам-то в это верит?       — Да ты же знаешь, он всегда был придурком, просто пиздел хорошо.       — Но ты же повелась.       — Я? Какого это хуя я повелась, по-твоему?       Под их голоса и бульканье кофемашины Кисаме открывает холодильник, где обнаруживает пустой пакет молока. Хмыкает, выбрасывает, находит новый.       — Сама сказала, что думала, ехать с ним или нет.       — Ах это!.. — Амеюри заходится смехом. — Да не, я сразу знала, что никакого бизнеса у него там не будет.       — Тогда зачем?       — Если б ты знал, как он трахается, ты бы развелся, я отвечаю.       Кисаме морщится. Не из-за слов, а из-за того, что Мангетсу оставляет их без комментариев. Сам знает, что мелочно. Отреагировал бы иначе, если бы мог.       — Да и к тому же… — продолжает Амеюри, — не всю же жизнь в Чидори сидеть.       — Это да. Залупа редкостная, — в тишине после шипит электронная сигарета. — Мы думаем после суда в Кири уехать.       Кисаме доливает молоко в кружку, убирает пакет обратно в холодильник и вопреки привычкам оставляет кофе в воронке. Идет обратно.       Он уверен, что Амеюри — последний человек, которому стоит знать про суд.       — А что, твой муженек зарабатывает достаточно, чтобы вам на троих жизнь в Кири обеспечить? — она ловит взгляд Кисаме, даже не пытаясь прикрыть провокацию.       Мангетсу только едва заметно поворачивает голову в его сторону.       — Во-первых, да. Во-вторых, я и сам неплохо зарабатываю.       Кисаме прячет улыбку за глотком кофе, никак не выдает свою вовлеченность в чужой разговор. И все же приятно.       В комнату он возвращается воодушевленным, будто сбросил с плеч то, что давило.       Над его рабочим столом — реплика «Волны в Канагаве». Подарок, который никогда бы не сделал тот парень, что поехал с ним в мотель два года назад.       Кисаме садится за стол, снова пробует кофе. Горячий, чуть горчит — самое то для работы.       Файл снова открыт. Тайминг размечен, структура почти выстроена. Кисаме осматривает фрагменты, сверяет дубли, делает пометки.       Работа идет. Ненадолго забирает с головой, но потом Кисаме снова спотыкается. Не сразу понимает обо что и, откинувшись в кресле, прислушивается к своим ощущениям.       Мало. По-прежнему слишком мало.       Все косвенно, вторично, перекручено чужими словами.       Кисаме пересматривает список основных тезисов, и вновь натыкается на пустоту вокруг главного. Саске. Ни личности, ни характера, ни истории. Только имя, которое само по себе ничего не значит.       Кисаме возвращается к тексту, что прислал Обито. Перечитывает, но не чувствует удовлетворения. Тот слишком старался сохранить конфиденциальность их с Саске встреч, а потому обошелся общими сухими формулировками, о чем честно сказал в недавнем телефонном разговоре. И трудно его за это винить.       Кисаме знает, что делать.       Решение ненадежное, зато простое и изящное.       Заглушив разыгравшийся азарт, он пытается объективно оценить риски. Пока не приходит к выводу, что рискует только получить отказ.       Кисаме оставляет недопитый кофе на столе, открывает шкаф и доведенными до автоматизма движениями собирает оборудование в сумку. Быстро переодевается, выбрав самое нейтральное, что есть в его гардеробе.       В гостиной Кисаме ловит удивленный взгляд Мангетсу. Не успевает ничего пояснить — тот спрашивает первым:       — Куда ты?       Кисаме огибает кресло, на котором сидит Амеюри.       — Хочу кое-что подснять еще.       — Подожди, — обращается Мангетсу к сестре и, отставив бутылку, следует за Кисаме до входной двери. — Мне же не придется опять забирать тебя из участка?       Кисаме усмехается, втискивает ноги в берцы и наклоняется, чтобы затянуть шнурки.       — Я возьму машину, так что рискну предположить, что у тебя вряд ли получится, — хмыкает он, но все же поясняет серьезнее. — Хочу записать интервью. В случае отказа просто поеду домой.       — Ладно, — в голосе Мангетсу мало доверия, но он все равно тянется, чтобы поцеловать на прощание.       В этот момент Кисаме замечает, как Амеюри закатывает глаза, и на силе почти детского упрямства целует Мангетсу в губы.

***

      Асфальт темный, влажный, в трещинах и сколах ближе к обочине. Словно гниль медленно наползает из леса, вгрызается в дорогу. Всего два десятка ярдов от крайней улицы Чидори Хиллс, а воздух пахнет совсем иначе. Сыростью, талыми листьями, подступающей зимой.       Запах возвращает на ферму. Знать, что она так близко, страшно. Итачи хотел бы забыть дорогу туда.       Он старается держаться у края дороги, взгляд скользит между деревьями.       Там, за ними, только серое, плотное безмолвие. Сосны и ели, у земли — голые пятна кустов. Глубже — темнее, будто время сломалось и там, через несколько десятков шагов, уже наступил вечер.       Итачи не видит тропинок, но продолжает искать: разрывы в подстилке, заломы на ветках — все то, что можно принять за след.       Он поворачивает голову.       Дейдара идет по разделительной полосе. С внешней легкостью, с которой делает, кажется, все. Но Итачи чувствует — ему тоже страшно. Видит это во вскинутом подбородке. Во взгляде. В том, что он не нарушает тишину первым.       И потому говорит сам:       — Ты был здесь раньше?       Дейдара морщится.       — На машине только, ага, — он роется по карманам, пока не находит пачку. — Мерзкое место, как по мне.       — Из-за того, что здесь произошло? — Итачи подходит к нему, хочет попросить тоже, но в последний момент передумывает.       — Не, — Дейдара так и не закуривает, просто вертит сигарету в руках. — Просто мерзкое.       Итачи не нравится, как звучат их голоса в тишине. Дальше они идут молча, теперь так близко, что почти касаются друг друга локтями.       Скоро Итачи видит то, что искал. Это не тайная тропа, а полноценный поворот дороги, достаточно широкий, чтобы по нему могла проехать машина. На сырой земле даже есть свежие следы шин.       — Туда? — спрашивает он у Дейдары почти шепотом.       Тот кивает и они медленно сворачивают с основной дороги.       Лесной коридор похож на глотку. Тень сгущается, запах сырости становится гуще. Вдалеке тускло брезжит свет — небо между ветками. И мысль, что тропа не ведет в никуда, придает храбрости.       — Как думаешь, — тихо начинает Дейдара, — они тоже здесь были, а?       Просвет в конце тропы манит, будто дверь в другой мир.       Итачи не может объяснить свой страх, просто чувствует, как кто-то смотрит из тени, дышит в спину, выжидает. Пугает все, даже звуки собственных шагов по размытой дороге.       — Не знаю, — отвечает он.       — Это ж идеальное место для похищения, а? Ни камер, ни свидетелей. Даже кричи — никто не услышит.       Голос у Дейдары спокойный, но за словами — злость.       Его семья уже три года ждет новостей.       Итачи сглатывает, сочувствует и очень не хочет, чтобы кто-то так же сочувствовал ему через три года.       К середине тропы полумрак становится таким плотным, что кажется, его можно сдвинуть, как занавеску. Вперед — не больше минуты — сейчас бесконечно долгий путь.       Щелчок зажигалки заставляет вздрогнуть.       Итачи оборачивается. Дейдара, уже с сигаретой в зубах, улыбается — коротко, натянуто.       Конец тропы ближе, чем казалось всю дорогу. Итачи видит вытоптанный песчаный берег, а за ним, в небольшой низине, озеро. Серое, неподвижное, как старое зеркало, что уже ничего не отражает.       В полиции сказали, что Саске там нет. Итачи очень хочется так думать.       Он выходит первым — низкая ветка касается лица, едва ощутимо царапает. Бездумно Итачи накрывает щеку ладонью. Все внимание на том, чего здесь быть не должно: чуть в стороне, ближе к берегу, припаркована машина. Черная, до глянца чистая. Итачи не может объяснить почему, просто понимает, что она выглядит лучше, чем машины, к которым он привык в Чидори Хиллс.       — Сука… — ругается Дейдара рядом, кажется, беспредметно, просто от неожиданности.       Они делают еще несколько шагов и замирают, увидев человека на ненадежном с виду помосте. Тот стоит спиной, спрятав руки в карманы серого пальто. Волосы короткие, каштановые в рыжину. И есть в его осанке что-то такое, отчего Итачи на мгновение кажется, что он увидел призрак шесть лет как мертвого отца.       Дейдара хватает за локоть, но увести не успевает. Незнакомец плавно, будто нисколько не удивлен их присутствием, оборачивается. Смотрит несколько секунд, прежде чем коротким жестом пригласить — или приказать? — подойти ближе.       Итачи предпочел бы сбежать, но следует за Дейдарой к причалу. Незнакомец тоже подходит ближе — неторопливо, словно делает одолжение.       — Здрасьте, — бурчит Дейдара, не отпуская локоть Итачи.       — Ивасаки, верно? — спрашивает незнакомец.       — Ага…       — Неожиданная встреча. Как здоровье Ооноки? — он улыбается, но взгляд остается прямым, непроницаемым.       Дейдара достает до того зажатую в зубах сигарету изо рта, опускает, как будто в запоздалой попытке спрятать.       — Да так себе, ага. Не узнает уже никого и вот это все…       — Жаль. Умнейший был человек, — незнакомец качает головой. — Один из лучших инженеров, что у нас работал.       — Ага, — тянет Дейдара неопределенно, и наконец Итачи предполагает, кто перед ними.       — Смотрю, в вашей семье вообще непростые времена, — замечает Казекаге с чуть ощутимым нажимом.       — Да не… — Дейдара морщится, и его растерянность сменяется недовольством. — С чего бы?       — Поверь моему опыту: в семье, где все в порядке, родители бы уже позаботились, чтобы ты дважды подумал, прежде чем брать сигарету в руки, — он говорит буднично, без нажима, но взгляд становится острее.       Дейдара молчит. Только челюсть чуть двигается, как будто он проглатывает слова, которые нельзя произносить. Итачи видит это, чувствует и сжимает кулаки от бессильного желания защитить.       — Ну, у всех по-разному, ага, — Дейдара отвечает сам, немного сквозь зубы, гордо вскинув подбородок. Медленно, почти демонстративно он подносит сигарету ко рту и, глядя в глаза, затягивается.       Лицо Казекаге коротко вздрагивает и возвращается к прошлому выражению. Но этой секунды хватает, чтобы стало не по себе.       Он пугает больше, чем весь лес за их спинами.       — Твоя семья еще общается с Акасуной? — вдруг продолжает Казекаге так, как будто ничего не было.       Пальцы Дейдары мелко вздрагивают на локте Итачи.       — Не, — только и говорит он.       — Возможно, оно и к лучшему. Плохой пример для подражания, — замечает Казекаге и, не оставив возможности возразить, продолжает. — К слову. Что вы двое забыли в лесу? Не самое безопасное место для прогулок, особенно в свете последних событий.       Дейдара коротко усмехается.       — Ну для похитителя мы так-то слишком взрослые, не?       Казекаге щурится, возражает.       — Рано делать выводы, пока пропал только один ребенок, — говорит он ровно.       — Двое, — резко поправляет Дейдара.       Казекаге склоняет голову набок, смотрит внимательнее, как будто не расслышал.       — Верно, — он кивает и без выражения добавляет. — Мои соболезнования.       — Ага, — Дейдара даже не пытается скрыть раздражение.       Казекаге молчит. На мгновение кажется, что разговор окончен — но он вдруг смотрит на Итачи, как будто только что заметил.       — А ты, получается, Учиха?       Привычки, что когда-то вросли под кожу подсказывают: нужно опустить взгляд в землю и продемонстрировать покорность. Итачи перебарывает себя и просто кивает в ответ.       — Ясно, — Казекаге скучнеет, проверяет часы. — Постарайтесь все же вернуться домой до темноты.       — Ага. Всего доброго, — бурчит Дейдара за них двоих.       Казекаге отворачивается, идет к машине. И даже походкой напоминает отца.       Итачи смотрит ему в спину.       Внутри что-то щелкает.       — А вы что здесь делали? — слышит он свой голос и с опозданием понимает, что сказал это вслух.       Казекаге останавливается и медленно оглядывается через плечо.       — Пастору Шимуре следовало научить тебя вежливости, — он качает головой и садится в машину.       Хлопок двери прокатывается эхом над озером.       Машина уезжает, с удивительной легкостью нырнув в крутой поворот дороги. Отвести взгляд от места, где она только что была, получается только когда шум двигателя растворяется вдалеке.       Лес будто изменился, притих, позабыв о незванных гостях. Молчат и они, не двигаются, пока Дейдара не бросает окурок на землю, так резко, будто обжегся.       — Сука! Вот же ж сука! — шипит он со злостью. — Жизни он меня учить будет, а!       Итачи не отвечает, просто смотрит.       — Ясно, чего Темари стерва, ага! С таким-то батей, — продолжает ругаться Дейдара, окончательно подтвердив догадку, кто этот человек. — А я еще, блин, разговор поддержал. Вежливо типа, ага. Как идиот.       — Ты все правильно сделал.       Дейдара, до того бесцельно топчущий берег из стороны в сторону, наконец останавливается, оборачивается.       — Думаешь?       — Думаю.       Итачи не может обратить свои ощущения в конкретику. Просто чувствует: опасность была и она миновала. Он подходит к Дейдаре, который снова вертит пачку в руках, и в этот раз они закуривают вместе от одного огонька. Пальцы касаются мимолетно, но этого хватает, чтобы почувствовать: у обоих дрожат руки.       Дейдара выпускает дым через сжатые зубы.       — Мы вообще-то сюда не чтобы с Казекаге базарить пришли, ага, — бурчит он, качая головой. — Какого хера он вообще здесь?       — Он не может быть тем, кого мы ищем? — Итачи ведет взгляд через голые кусты у берега. Поднимает на небо и видит ранние сумерки.       — Да хер знает! Но мне от него не по себе, ага… — Дейдара морщится. — У него сын с Козучи в одном классе учился вроде.       — Кто?       — Канкуро или как-то так.       Имя звучит незнакомо и короткая надежда, что они взяли след, быстро гаснет.       — Саске не был с ним знаком, — говорит Итачи и по новой привычке добавляет. — Насколько я знаю.       С приближением вечера лес снова меняется. За ближайшими деревьями притаилась темнота, густая и вязкая. Кажется, коснешься и никогда не отмоешься.       — Пойдем домой, — не то предлагает, не то просит Итачи.       Дейдара кивает.       Сигареты они тушат в промокшей листве.       Путь обратно оказывается короче.

***

      Дорога петляет между домами, будто не может решить, куда именно ведет. Поздний свет ложится низко, как перед дождем, и Кисаме ловит себя на мысли, что город кажется другим, когда смотришь на него через призму нового репортажа.       Он пытается выстроить в голове маршрут разговора на случай, если ему повезет. Если его пустят на порог и не развернут после просьбы об интервью.       Адрес Кисаме узнал еще в первые дни после исчезновения Саске. Просто на всякий случай. За что сейчас себе благодарен.       Точка на карте оказывается типовым коттеджем с бежевым сайдингом и старомодными занавесками на окнах. На первом этаже горит свет, что уже удача.       Кисаме паркует машину и не сомневается в правильности своего решения, когда поднимается на порог и звонит в дверь.       После короткой, но ощутимой паузы ему открывают.       Кисаме уже случалось видеть этого человека на фото и мельком в городе, но на расстоянии вытянутой руки они стоят впервые. Пастор оказывается невысоким, зато удивительно поджарым и крепким для своих лет. В темных волосах заметная проседь. Лицо испещрено тонкими длинными морщинами, которые выдают, что хмурился он в этой жизни куда чаще, чем улыбался. На подбородке — шрам. Особое внимание привлекает асимметрия его зрачков, из чего напрашивается вывод — правый глаз искусственный.       Взгляд пастора скользит по одежде, лицу, татуировкам. И едва ли ему нравится то, что он видит.       — Добрый вечер, — Кисаме улыбается как может дружелюбно.       — Добрый, — голос пастора низкий, глухой, с отзвуками прожитых лет.       — Прошу прощения за неожиданное вторжение. Меня зовут Кисаме Хошигаки. Я снимаю репортаж об исчезновении Саске и, если вы не возражаете, хотел бы задать вам несколько вопросов.       — Вы журналист? — уточняет пастор с едва заметным прищуром.       — Не совсем, — Кисаме чуть склоняет голову. — Я веду канал о криминальных делах.       Пастор недолго думает.       — Тогда, боюсь, я должен вам отказать.       Кисаме не ждал другой реакции от человека старой закалки, потому заранее подготовил контраргумент. Не первый раз и, к сожалению, не последний.       — Я понимаю, как это может звучать, но мои репортажи смотрят. И просмотров у них иногда больше, чем у вечерних новостей. У канала больше трехсот тысяч подписчиков, — он делает короткую паузу и переходит к сути. — По моему скромному мнению, репортаж об исчезновении Саске мог бы создать общественный резонанс. О нем узнают люди за пределами Чидори Хиллс и даже штата. В том числе те, у кого может быть информация по делу. А даже если нет, интерес к расследованию усилит давление на полицию. И я имею в виду не наш скромный департамент, а тех, кто выделяет им ресурсы.       Несколько секунд пастор молчит. В его позе читается напряжение, во взгляде — задумчивость. Кисаме почти уверен в своем успехе, и ощущения не подводят.       — Хорошо. Проходите в дом.       — Премного благодарен.       В гостиной оказывается на удивление неуютно, хотя вся обстановка пытается убедить в обратном. Среди плотно сдвинутой грузной мебели и бесконечных мелочей недостает воздуха. Не спасает даже армейский порядок. Кисаме уверен — если скользнуть пальцем по верхней полке книжного шкафа, на подушечке не останется пыли. Можно назвать это педантичностью, но, по его скромному мнению, больше тянет на социально приемлемые проблемы с психикой. И наивно было бы предполагать, что у священника с искусственным глазом их нет.       — Хотите кофе? — спрашивает пастор.       — Было бы замечательно, — Кисаме почтительно кивает.       Интерес у него вызывает не кофе, а возможность остаться в гостиной без надзора. Ничего предосудительного — только чтобы рассмотреть фотографии на полках. Чем Кисаме и занимается, стоит пастору скрыться в проеме кухни.       Два черно-белых ретропортрета. Остролицая темноволосая женщина с модной для середины прошлого века короткой стрижкой. Мужчина в военной форме, чье фамильное сходство с пастором выдают тонкий крючковатый нос и твердая линия подбородка. Лица мрачные, строгие, без намека на улыбку. Вне всяких сомнений — родители.       Полкой ниже Кисаме ждет неожиданное открытие: фотографии пастора в военной форме, в одиночку и с сослуживцами. Всего три, по которым, тем не менее, можно проследить, как молодой симпатичный парень постепенно превратился в мужчину с тяжелым взглядом. Один в один, как у отца полкой выше.       Убранная под стекло газетная вырезка с фотографией пастора на фоне местной церкви и еще несколько кадров, посвященных его духовной жизни, не вызывают интереса. Образ и так складывается целостный.       — Признаться, удивлен вашим военным прошлым, — замечает Кисаме, все так же глядя на фотографии, когда пастор возвращается в гостиную.       Тот с негромким звоном ставит чашки на кофейный столик, опускается в кресло.       — Двадцать лет жизни, — говорит он ровно.       — Мой опыт куда скромнее, — Кисаме отворачивается от шкафа и занимает место напротив.       — Служба в резерве?       — Ну, не настолько, — усмехается он. — Ирак. Но без боевых эпизодов. Должность не обязывала.       Во взгляде пастора — сдержанный интерес.       — Штаб?       — Водитель. Конвои, в основном. Ничего примечательного.       Пастор качает головой.       — На Рут Ириш не бывает ничего не примечательного.       Сочувствие удивляет только в первую секунду, пока Кисаме не вспоминает, что перед ним не только бывший военный, но и действующий священник. Он не задается вопросом, как одно привело к другому. Из всех способов спастись пастор Шимура выбрал не худший.       — Вы закончили военную карьеру по собственному желанию? — спрашивает он, отпив кофе.       Кисаме подцепляет свою чашку, делает глоток. Он бы добавил молока, но и черный сгодится.       — Армейская служба была для меня своего рода экспериментом. Я предполагал, что не свяжу свою жизнь с этой сферой, но все же мне хотелось попробовать... разумеется, принимая это решение, я не ожидал, что окажусь в зоне боевых действий.       — Никто не ожидает, — тихо замечает пастор.       Ненадолго они пьют кофе в тишине.       Пастор смотрит в окно, Кисаме — в чашку.       Он доволен итогом своей небольшой манипуляции. Контакт налажен достаточно, чтобы двигаться дальше.       — Если вы не возражаете, давайте перейдем к изначальной цели моего визита.       — Что именно вы хотите?       — Попросить вас о небольшом интервью.       — На камеру? — уточняет пастор, поморщившись.       — Если это возможно.       Суеверно хочется скрестить пальцы. Если пастор откажет, настаивать будет рискованно. Аудиозапись — не худший вариант, но видео дало бы репортажу совсем другой вес.       — Ладно, — наконец выдыхает тот с явной неохотой.       — Благодарю, — Кисаме кивает и ставит чашку на стол. — А ваш старший подопечный…       — Он не дома. И я не хочу, чтобы он разговаривал с журналистами, — доходчиво пресекает попытку пастор.       — Я вас понял, — кивает Кисаме. — Тогда, с вашего позволения, принесу оборудование из машины.       Кисаме решает снимать здесь же, в гостиной. Пока он распаковывает сумку, ставит штатив и настраивает хотя бы базовое освещение, пастор, по его просьбе, переодевается в свою церковную одежду. Возвращается он немного другим. Осанка тверже, движения плавнее. Но особенно меняется лицо: мрачная усталость сменяется строгостью. Впрочем, не отталкивающей, а добавляющей авторитета.       Закрепив на груди петличку, пастор опускается в кресло. Не спрашивает, как сидеть, куда смотреть. Просто выпрямляется, складывает руки на подлокотниках.       Картинка в видоискателе — ровно та, которую хотелось увидеть. Из упрямого перфекционизма Кисаме немного подгоняет ракурс и свет, но останавливает себя раньше, чем успевает сделать хуже.       — Можем начинать?       Пастор отвечает легким наклоном головы.       Кисаме включает запись, сам остается за кадром.       — Расскажите, какой он, Саске.       Пастор недолго думает, опустив взгляд. Кажется, молчание затянется, но он собирается с мыслями и начинает говорить.       — Пожалуй, Саске был удивительным ребенком. Не могу сказать, что прошлое на нем не сказалось… Сказалось, конечно. Он… закрылся. От людей, не от мира. Мир же его наоборот очень интересовал. Особенно все новое и непонятное.       Пастор едва заметно улыбается, но это делает его лицо не счастливее, а только печальнее.       — Помню, в первые месяцы его пугали машины. Особенно звук. Он прямо… замирал, если рядом заводили мотор. А потом начал спрашивать. Почему они так шумят? Что у них внутри? Вопросы были детские, наивные. Но их становилось все больше. И я пытался отвечать, как мог. Даже показал и объяснил, что у машины под капотом. И постепенно его страх прошел.       Такой ответ — настоящий подарок для истории. Теплый, живой, без излишней драматизации, со штрихами к портрету, которых так не хватало.       — Как именно прошлое сказалось на нем?       — Как я уже сказал, Саске во многом закрылся от людей. Особенно от сверстников. Думаю, он не совсем понимал их. И чувствовал, что они не понимают его.       На экране индикатор записи медленно мигает красным. Кисаме следит за пастором поверх дисплея, не перебивает.       — К тому же поначалу у него были вспышки агрессии. Не ярость — скорее, как попытка защититься. И много страхов. Он редко говорил о них прямо, но было видно, как он цепенеет. Как с машинами. Та же история.       Кисаме выдерживает минимальную паузу для удобства монтажа.       — С какими сложностями вам приходилось сталкиваться в первые месяцы? Что было самым трудным — для него и для вас?       — В первые месяцы действительно было тяжело. Я оказался не готов к детским истерикам, слезам и отсутствию понятной мне дисциплины, — морщится пастор. — Но самым сложным, пожалуй, было развенчать сектантские догматы, на которых они выросли. Донести, что Бог не злой. Что Он не карает, а заботится.       Интонации меняются. В голосе появляются сила и трепет, как будто Кисаме только что услышал фрагмент воскресной проповеди. Он мысленно делает пометку — спросить разрешение на съемку в церкви.       — Саске говорил с вами о прошлом?       Пастор качает головой.       — Они с братом очень неохотно рассказывают об этом.       — Каким вы помните его в последние дни перед исчезновением?       Пастор медленно тяжело выдыхает и прикрывает глаза, прежде чем посмотреть не в камеру, а на стоящего за ней Кисаме.       — Думаю, в последнюю неделю он был очень спокойным. И немного… отстраненным. Тогда я этого не заметил. Хотя… — пастор замолкает. — Возможно, я это додумал уже после. Здесь сложно верить себе на слово.       Кисаме ловит его усталый взгляд, но не спешит с выводами. Сначала — запись, потом анализ. Не раньше, чем он вернется домой, пересмотрит видео, разложит по слоям интонации, паузы, нюансы мимики.       — Он оставил что-то? Или, может быть, что-то исчезло вместе с ним? — ответ известен, но Кисаме хочет услышать его от пастора.       Тот снова коротко печально улыбается.       — Пропала его любимая игрушка. Плюшевый динозавр. Кажется, полиция даже включила это в ориентировку.       — Что он больше всего любил делать? Чем увлекался, с кем общался, что его радовало?       Кисаме возвращается к картинке, что покажет зрителю. Не к «пропавшему без вести», а просто к ребенку. Саске нужно сочувствие, а ему — охваты.       — Он дружил с мальчиком в школе, отец которого погиб во время штурма секты Учиха. Не знаю, это их сблизило или что-то другое… Саске не особо рассказал.       Пастор замолкает, обводит гостиную взглядом, будто в поисках подсказок. Но ничто здесь не намекает, что в доме жил ребенок.       — Думаю, он не успел толком найти что-то, что его на самом деле бы увлекало. Но ему нравились спортивные игры, он даже хотел вступить в баскетбольную команду младшей школы и просил записать его в секцию по борьбе.       — А Итачи? Они много общались? Были близки?       Этот вопрос не требует раздумий.       — Да, очень. Итачи сильно привязан к брату.       Формулировка будто намекает: связь была односторонней. Кисаме цепляется за это, прокручивает в голове, прежде чем попросить:       — Расскажите про их отношения.       Пастор качает головой.       — Не думаю, что это правильно по отношению к Итачи.       Кисаме не позволяет разочарованию прозвучать даже вскользь, продолжает все тем же ровным голосом без интонаций.       — Тогда о ваших. Вы… чувствовали доверие со стороны Саске?       Вопрос снова задевает что-то внутри пастора. Лицо не меняется, но вместе с тем каменеет.       — Он задавал мне много вопросов, когда чего-то не понимал. Но что касается доверия… думаю, я так и не смог стать для Саске таким человеком.       — Что вы чувствовали в первые дни после его исчезновения? И что чувствуете сейчас?       Пастор вертит в руках чашку кофе, делает глоток и шумно выдыхает через нос.       — В первые дни — скорее отрицание. Я был уверен, что сейчас полиция найдет его в лесу или около фермы. Когда этого не произошло, я испытал опустошение.       Он хмурит лоб, поджимает губы.       — Я человек с военным прошлым, мне приходилось терять людей, за которых я нес ответственность. Были среди них и погибшие, и пропавшие без вести. Но то, что происходит сейчас… — он коротко замолкает, — это совсем другое. Думаю, потому что Саске — ребенок, который не выбирал свою судьбу.       Кисаме мысленно сминает список вопросов, что так и не задал, как неудачный черновик.       Он коротко кивает. С последним вопросом не спешит — не ради монтажа, а из уважения к чужому горю.       — Если бы вы могли поговорить с Саске сейчас… что бы вы ему сказали?       Пастор склоняет голову. Пауза длиннее обычного. Взгляд снова не в камеру, а куда-то сквозь нее.       — Я бы попросил прощения.       Кисаме переводит дыхание и медленно тянется к панели, чтобы завершить запись.       Камера пищит. Красный огонек гаснет.       Интервью закончено.