Крысолов

Step on a crack, You’ll break your mother’s back. Step on a line, You’ll break your father’s spine. Step in a ditch, Your mother’s nose will itch. Step in the dirt, You’ll tear your father’s shirt.

***

      Руки у Юкими холодные, немного влажные и всегда податливые. Если взять ее ладонь в свою, она никогда не сжимает в ответ. Только пальцы коротко вздрагивают, а на лице проступает улыбка.       До школьного автобуса всего полчаса, которые они проводят в дальнем углу библиотеки. Почти не разговаривают, только держатся за руки и рассматривают лица друг друга, будто в попытке запомнить перед долгой разлукой.       Эмоций много, разных, сложных, и, сплетаясь, они рождают чувства без названия.       Каждый день приходится отпускать ее домой, чтобы каждый вечер думать только о том, как она там. Юкими никогда не договаривает, но достаточно и того, как она молчит.       — Подожди немного, и я увезу тебя отсюда, — слова складываются сами собой, просто чтобы заглушить крепнущую внутри беспомощность.       Юкими улыбается, опускает взгляд.       — И куда мы поедем?       — Куда захочешь.       — Я никуда не хочу, — вдруг хмыкает она и хитро щурится.       — Это как?       — Я уже насиделась дома! Давай будем путешествовать? Проедем от океана до океана!       Хочется спросить, как Юкими себе это представляет: на что они будут жить, где спать, что есть. Но, наверное, прямо сейчас это неважно.       Сейчас важнее обнять ее и, коснувшись губами виска, сказать:       — Так и будет. Я обещаю.

***

      Утро приходит как-то по-особенному отвратительно. Без причины, просто Какаши открывает глаза, смотрит в потолок и не понимает, зачем проснулся.       То, как часто он думает о смерти в последние недели, начинает пугать. Думает походя, где-то на грани намерения и невинной иронии. С полной уверенностью, что не наложит на себя руки. С навязчивым чувством, что лучше не будет ни сегодня, ни в следующем году, ни через десять лет.       С усилием Какаши садится, трет глаза и совершенно некстати вспоминает, почему он сегодня не на работе.       День Благодарения…       Какаши не помнит, когда охладел к праздникам, но уже в младшей школе они не вызывали ничего, кроме раздражения. Единственным исключением был День Рождения. Просто потому что каждый год приближал к совершеннолетию и мечте навсегда покинуть Чидори Хиллс.       Но вот он снова здесь.       Зачем-то Какаши пытается представить, что сказал бы Обито. Скорее всего, ничего хорошего.       Он нащупывает тапки ногами, накидывает халат поверх пижамы и выходит из комнаты.       В коридоре настроение резко меняется. На смену апатии приходит тревога. Какаши не сразу понимает почему, но замирает с тяжело колотящимся сердцем.       Что-то не то в воздухе.       Он спешит на кухню, откуда раздаются мерные щелчки плиты. Там он застает отца, сидящего на коленях перед духовкой. Дверца открыта, панель снята, провода торчат наружу. Тишину нарушает характерное шипение. Какаши не вдается в детали, потому что наконец понимает, что именно не так.       В воздухе стоит густой запах газа, а у отца в руках зажигалка.       — Папа!       В один рывок он добирается до трубы и дергает вентиль. Звук стихает.       — Ты чего? — отец смотрит снизу вверх с растерянностью ребенка.       Какаши не тратит времени на злость. Мечется по кухне, открывая окна. Сырой прохладный ветер врывается в помещение сквозняком, треплет лежащие у отцовских ног газеты с черными пятнами сажи и горелого масла.       — Папа, ты в своем уме? — выдыхает Какаши, тяжело опершись ладонями о стол.       — Да что ты так нервничаешь? — отец пожимает плечами. — Я уже чинил эту духовку. Все нормально. Смотри.       Он щелкает зажигалкой.       На секунду Какаши кажется, что он правда умрет. Прямо сейчас. Если не от взрыва, то от остановки сердца.       Ничего не происходит, но фантомная взрывная волна проходит по коже. Ноги становятся ватными, ладони скользят по столу.       — Блядь… — Какаши не узнает свой голос и рывком подается вперед, чтобы вырвать зажигалку у отца из рук. — Отдай сюда.       Тот не сопротивляется.       Бездумно Какаши швыряет зажигалку в открытое окно, вложив в короткий бросок всю клокочущую в груди злость.       Легче не становится.       Воздух все так же пахнет газом, только теперь еще и холодный.       Когда этим утром Какаши думал о смерти, то не подразумевал, что она окажется настолько близко.       — Какаши… — отец встает, немного не твердо, отряхивает колени и поднимает с пола отвертку.       — Зачем ты вообще туда полез? — проговаривает Какаши как может ровно. Получается почти по слогам, что никак не смягчает углы.       — Так… я хотел индейку приготовить, — судя по взгляду, чувство вины нагнало его, просто с небольшим опозданием.       Замороженная птичья тушка в самом деле лежит в раковине. Это должно ставить вещи на свои места.       День Благодарения, индейка, духовка. Отравление бытовым газом.       — Пойдем, — Какаши дергает отца за рукав и тот послушно следует за ним на задний двор.       Когда-то здесь стояли желто-красная пластиковая горка, будка их собаки и пара складных стульев, где они с отцом сидели по вечерам и рассматривали звездное небо. Теперь — только неопрятная трава, талые листья и мусор.       — У тебя есть сигареты? — спрашивает Какаши и кутается в халат, чтобы хоть как-то преодолеть холод.       — Есть. Но… ты выкинул зажигалку.       Какаши ничего не отвечает. Разворачивается и идет в дом.       Злость распирает грудную клетку изнутри.       В прихожей он находит свой плащ, шарит по карманам в поисках сигарет и зажигалки. А как находит, замирает с ними в руках.       Вспоминает отцовский взгляд — растерянный, напуганный.       Отец ведь ему не враг, просто больной человек. Он держится почти три недели и, наверное, заслуживает немного снисходительности.       Какаши вздыхает и, прихватив по пути телефон, возвращается на задний двор.       Отец стоит на том же месте с незажженной сигаретой во рту, смотрит себе под ноги.       Какаши закуривает и, прикрыв ладонью от ветра, передает ему огонек на кончике зажигалки. Тот затягивается и неловко кивает в знак благодарности.       — Прости, — говорит отец еще через полминуты молчания.       — Не бери в голову. Просто… не делай так больше, хорошо?..       — Я не думал… — начинает он, но затихает. — Прости. Не буду.       Какаши достает телефон из кармана халата. Надежды, что еще не все рестораны закрыты, мало, но он решает проверить и в кои-то веки ему улыбается удача.       — Давай вместо индейки просто закажем KFC? — Какаши поднимает на отца взгляд, даже улыбается.       Тот моргает, должно быть, удивленный резкой сменой тона, прежде чем улыбнуться в ответ.       — Как скажешь.       В ожидании заказа Какаши успевает умыться, переодеться и поднять отца на пусть скромную, но уборку. Ради процесса, на результат он давно не надеется.       Вернувшись сюда из аскетичной студии, где поддерживал почти идеальный порядок, Какаши наивно предположил, что немного усилий вдохнут жизнь в этот дом. Десятки мешков мусора, густой запах моющих средств и мелкий ремонт ничего не изменили. С каждым месяцем запал проходил и в конечном итоге Какаши упустил момент, когда стало все равно.       Сегодня, скидывая в пакет упаковки от еды и приспособленные под пепельницы банки, он впервые снова не надеется, но робко предполагает, что шанс еще есть. Особенно, когда смотрит, с каким старанием отец оттирает жирные пятна и кофейные разводы с их обеденного стола.       — Я до воскресенья дома, если ничего не случится, — начинает Какаши издалека. — Давай попробуем привести дом в порядок?       — Думаешь, получится?..       — Не знаю, — пожимает плечами Какаши и наклоняется, чтобы затянуть переполненный пакет. — Но попробовать стоит.       — Хорошо, — покладисто соглашается отец и отжимает тряпку над раковиной.       Запах газа рассосался почти полностью. Осталось только подкрутить бойлер, чтобы в дом вернулось тепло.       Курьер наконец звонит в дверь. Обменявшись с ним дежурными праздничными пожеланиями, Какаши возвращается на кухню. Видит, как отец курит, сидя за столом, и бегло думает, что им обоим не помешает поработать над границами приемлемого. Но не сегодня.       Сегодня он ставит пакет и, сев напротив, тоже закуривает.       Запах жареного масла вплетается в табачный дым. Какаши смотрит на отца, будто впервые после долгой разлуки: сгорбленная спина, лицо с запавшими щеками, седые волосы, кое-как собранные в хвост. Серый свитер, такой старый, что знаком Какаши с детства.       Он не знает, что сказать, как сохранить зыбкую атмосферу единения, и оттого чувствует себя неловко.       Неожиданно отец нарушает молчание первым.       — Можно спросить?       — Конечно.       Он глубоко затягивается, отводит взгляд.       — Ты сказал, что кого-то встретил… расскажешь?       Какаши замирает с дымящейся сигаретой в руках.       Он никогда не пытался притворяться тем, кем не является. Отец не спрашивал, но, разумеется, догадывался, зачем Какаши приводит Ируку домой, почему не может говорить о Минато ровным голосом, что «мы» в редких телефонных разговорах — это не просто оговорка. Они слишком много лет не говорили об этом напрямую, чтобы сейчас было легко начать.       — Тут пока нечего рассказывать. Мы недавно познакомились. Просто общаемся и… не знаю даже, есть с той стороны симпатия или мне просто так кажется, — выходит неловко, угловато, но Какаши рад уже тому, что вообще смог ответить.       — А… — отец поднимает на него взгляд, говорит осторожно, без уверенности в выборе слов, — он-то тебе нравится?       Какаши вздрагивает, окончательно осознав, что их подвешенный в воздухе секрет перестал быть таковым. И растерянности это приносит куда больше, чем облегчения.       — Ну да, — Какаши треплет волосы на затылке.       Отец улыбается, так тепло, что его посеревшее лицо будто возвращается к жизни. Он тушит сигарету, кивает чему-то в своей голове, говорит полушепотом:       — Это хорошо.       Какаши тянет к себе спасительное ведро, полное курицы в хрустящей корочке. Подозревает, что выглядит, как смущенный подросток, но при отце можно позволить себе такую вольность.       — Чем хочешь заняться? — спрашивает он, потушив сигарету следом. — Можем пересмотреть Индиану Джонса.       Отец смотрит удивленно, прежде чем покачать головой и глухо рассмеяться.       — Ты до сих пор помнишь?..       Какаши чуть не признается, что совместный просмотр трилогии про отважного археолога — одно из немногих счастливых детских воспоминаний. Но, вовремя спохватившись, щадит своего старика. Тот без сомнений и сам это знает.       — Конечно, помню, — улыбается Какаши.       — Спасибо, — отвечает отец чуть слышно и тут же поднимается из-за стола. — Кажется, в холодильнике были газировка и лимон.       Какаши провожает его взглядом. Хочет сказать что-то еще — важное, такое, на что не решается обычно.       Но вместо этого встает и, подхватив пакет, направляется в гостиную.

***

      В столовой шумно: музыка из чужих телефонов, голоса, стук пластиковой посуды создают привычную какофонию, на которую не обращаешь внимания, пока не прислушиваешься.       Итачи давно перестал слушать.       За столиком они вдвоем, как почти и всегда. К таким, как они, не принято подсаживаться, и это та часть негласных социальных ритуалов, которую Итачи принимает с благодарностью.       Дейдара сидит напротив, подперев щеку ладонью, тянет макароны из контейнера вилкой и смотрит на них без интереса. На нем снова расписное худи — Итачи отстирал его и вернул на выходных, когда они встретились поболтать в пиццерии.       Капюшон накинут на голову. В его тени глаза кажутся почти светящимися, когда Дейдара поднимает взгляд.       — Я че подумал, — говорит он, отодвинув контейнер с недоеденными макаронами.       Итачи смотрит вопросительно.       — У Козучи же тоже были друзья, ага.       — Нужно с ними поговорить, — соглашается он раньше, чем Дейдара успевает предложить.       — Ага. С пацаном, который его последним видел, например.       — Ты его знаешь?       — Ну типа.       — Снова подождем на остановке?       — Не. Сейчас, погоди… — Дейдара достает телефон и, закинув в рот морковную палочку, упирается взглядом в экран.       Итачи не торопит, доедает свои наггетсы с картофельным пюре. Как обычно, слишком сухие и безвкусные по сравнению с тем, как приучил его готовить Данзо.       Пауза затягивается по меньшей мере на минуту. Наконец, Дейдара кладет телефон на стол.       — Он состоит в секции по борьбе и у них сегодня тренировка. Так что надо будет ловить его по пути туда, около зала или типа того, ага.       Итачи смотрит на черный экран телефона с чувством на грани трепета.       — Ты сейчас это узнал?       — Ну да, — Дейдара пожимает плечами и, недолго помолчав, смеется. — А я тебе говорил, пришелец, что пора уже как-то начинать благами цивилизации пользоваться, ага.       Итачи опускает взгляд, поджимает губы, но упрямо не хочет признаваться, что пробовал сам и без подсказок это оказалось слишком сложно. От необходимости оправдываться его избавляет сам Дейдара.       — Погнали уже, а? Я хочу покурить до конца перерыва.       Они выходят из столовой, расположенной в корпусе средней школы, и тут же ныряют в узенький проулок между зданиями. Туда, где за мусорным баком Дейдара облюбовал себе место для курения.       Дейдара опускается на корточки и, выловив из кармана пачку, поднимает на Итачи взгляд. Тот только качает головой.       Когда он слышит шаги, то вздрагивает и хочет верить, что ему показалось.       Не показалось.       Проход в сторону школьного двора перекрывают трое: их одноклассник Заку и двое ребят постарше.       — О, вот ты где, — елейно тянет один из них, смуглый и широкоплечий.       У Итачи напрягается горло. Холодеет кожа между лопатками. Все тело сковывает, будто кто-то приказал замереть.       — А мы вот с ребятами как раз решили узнать, все ли у тебя в порядке, — усмехается Заку.       Дейдара поднимается на ноги, но вместо того, чтобы лезть в спор, приваливается спиной к стене, продолжает курить, как будто ничего не происходит.       — Или ты не в курсе, что про твоего дружка копы спрашивали? — другой старшеклассник, рыжий и крупный, щурит глаза.       — Про тебя, что ли? — Дейдара с усмешкой смотрит на Итачи. Уголек сигареты подрагивает у него в руках.       — Ты будто не знаешь? — хмыкает Заку. — Копы справки про Акасуну наводили. Вся школа уже в курсе.       — Ага, — подхватывает смуглый. — Типа, с кем общается, есть ли любимчики.       — А это как раз ты. Он же тебя недавно из школы забирал?       — Не каждого, знаешь ли, учитель на машине катает.       — А тебя походу и не только машине.       Смех, хриплый, резкий, как гвоздем по стеклу.       Итачи снова не понимает всего, но общего смысла достаточно. Сначала хочет сказать, что тоже там был, но не может пересилить себя.       — Рот закрой, а, — Дейдара бросает недокуренную сигарету под ноги, давит ее носком ботинка.       — Да ладно, — смеется смуглый. — Скажи просто «я тоже», и мы все тебя обязательно поддержим.       — Или тебе нравилось?       Рыжий сально улыбается.       — Так ты, тем более, скажи. Мы тебя тоже «покатаем».       Он делает шаг вперед и протягивает руку, чтобы коснуться не то щеки, не то волос.       Итачи отмирает, но на секунду позже, чем сам Дейдара. Тот резко вскидывает руку, бьет по запястью старшеклассника. Звук выходит хлесткий, как от пощечины.       — Да я тебя!..       — Тронешь — руку нахрен отгрызу, а!       Итачи вырывается между ними, закрывает Дейдару спиной. Стоит твердо, локти прижаты к корпусу, кулаки подняты, левый впереди правого — все, как Данзо учил.       — Ого, — тянет Заку. — А ты не только с тупой рожей стоять умеешь?       — Че ты лезешь, Учиха? Прямо настолько хорошо сосет, что ли?       — Конечно, хорошо. Он же с детства тренированный.       Они снова смеются.       Итачи не отвечает. Не хочет спорить, не хочет вступать в перепалку. Хочет просто уйти.       Но Дейдара решает иначе.       — Я тебя убью, мразь! — орет он и кидается вперед, так резко, что Итачи едва успевает перехватить.       Тело в руках — натянутые мышцы и острые углы. Силы с трудом хватает, чтобы удержать его.       — Сдохни, сука! Я тебе глотку порежу, ты меня понял?!       Смех не стихает. Хлопки в ладоши, едкие фразы про них обоих.       Итачи не слушает.       Он тянет Дейдару в другую сторону.       Тот все еще рвется, пытается дотянуться до обидчиков хоть руками, хоть ногами. И чудо, что они оба до сих пор не упали.       — Пусти! — Дейдара кричит. — Пусти, я их прикончу!       Итачи не отпускает. Сжимает так, что чувствует, как ходят под руками ребра.       — Никому я не сосал, ты понял?! — Дейдаре едва хватает дыхания.       Он вырывается до последнего. Продолжает извиваться, даже когда Итачи оттесняет его из проулка, на задворки школы. Туда, где только трубы, гудящие механизмы и закрытые двери в технические помещения.       — Отпусти! — Дейдара бьет кулаком в плечо.       Боль не вызывает никакого отклика. Итачи даже не слушает, все внимание — на оставленный позади проулок. Но оттуда ни шагов, ни смеха. Значит, им дали уйти.       — Да отпусти меня, мать твою! — Дейдара толкает в грудь.       Итачи отшатывается на пару шагов, чуть не теряет равновесие. Замирает.       Дейдара весь какой-то неправильный, будто перекрученный. Капюшон слетел с головы, волосы растрепались, рот перекошен от злости. Но хуже всего глаза, потемневшие, воспаленные, будто от болезни.       — Я тебя просил за меня вписываться, а? — хрипит он. — Меня защищать, по-твоему, надо или че?!       Итачи не понимает, что сделал не так.       — Да.       — Пошел ты, Итачи! — Дейдара взмахивает руками. — Я тебе подружка, что ли?! Не лезь, раз не просили, ясно?!       Слова не собираются в предложения. Да и говорить не хочется. Итачи уверен, что в следующий раз поступит так же, но, наверное, это не то, что Дейдара готов сейчас услышать.       — Да че ты вылупился! — тот бьет ребром кулака об стену и затихает.       Несколько секунд стоит неподвижно, запрокинув голову, и жадно дышит, прежде чем ринутся обратно в проулок между корпусами.       — Куда ты?       Горло отзывается тупой болью.       — К Сасори, — бросает Дейдара, не глядя, и ускоряет шаг.       Итачи не спрашивает зачем и больше не пытается остановить, только упрямо идет следом.       В проулке пусто.       За ним — Дейдара срывается на бег. Петляет между людьми, в дверях задевает старшеклассницу плечом. Любопытные взгляды липнут к его спине, и это — теперь нет сомнений — приведет только к новым историям, слухам, поводам для несмешных шуток о чем-то отвратительном.       Итачи не отстает ни на шаг.       Дейдара, перепрыгивая через ступеньки, взлетает по лестнице на второй этаж, добирается до кабинета химии и толкает дверь.       — Сасори!       Нагнав его, Итачи успевает только увидеть, как мистер Акасуна поднимает взгляд. В ту же секунду дверь закрывается перед носом.       Ее хлопок будто отдается в теле.       Итачи замирает, не касаясь ручки. Хочет, но не знает, есть ли у него такое право.       Точно он знает только одно: мистер Акасуна — нехороший человек, иначе не заставлял бы Дейдару страдать.       За дверью звучат голоса. Один — громкий, срывающийся. Второй — чуть различимый. Слова смазываются, вокруг слишком много посторонних звуков.       Не знать становится невыносимо.       Итачи приваливается плечом к двери, слушает, пытается понять хоть что-нибудь. Слово «нет», вклиненное между коротких фраз мистера Акасуны, слышно почти отчетливо.       — Тогда почему?! — кричит Дейдара.       За дверью раздается возня.       — Не смей снова говорить об этом в школе, — звучит голос мистера Акасуны почти вплотную к двери.       Итачи отступает на шаг назад, прежде чем она распахнется. За плечи учитель выпихивает Дейдару из кабинета.       У того заплетаются ноги, но он удерживает равновесие. Резко оборачивается, рывком поправляет худи. Смотрит на мистера Акасуну тем же потемневшим взглядом, каким смотрел на самого Итачи пять минут назад.       — Не смей меня выгонять!       — Уходи, — твердо произносит мистер Акасуна и, бегло посмотрев на Итачи, захлопывает дверь.       Дейдара стоит, опустив голову. Руки безвольно висят вдоль тела, и только глубокое дыхание выдает, каково ему сейчас.       Итачи не знает, что должен сказать или сделать, чтобы это закончилось. Кажется, просто быть рядом недостаточно. Но, когда Дейдара резко отворачивается и уходит, ничего другого не остается. Итачи снова следует за ним, без раздумий, будто тень.       На первом этаже их нагоняет звонок.       Дейдара не реагирует, толкает двери, выходит наружу. Там силы будто покидают его — спустившись на пару шагов по лестнице, он медленно оседает на ступени. Когда Итачи оказывается рядом, то видит, как Дейдара резким движением вытирает щеки.       — Че ты за мной таскаешься? — говорит он хрипло.       — Ты мой друг, — отвечает Итачи.       Дейдара раздраженно усмехается, упрямо глядя перед собой.       Вокруг оседают редкие тяжелые снежинки. Одна остается у Итачи на рукаве темным пятном, другая исчезает у Дейдары в волосах.       Они молчат очень долго, настолько, что начинают мерзнуть руки.       Наконец Дейдара встает.       — Иди на уроки, а.       — А ты?       — А я домой.       — Я с тобой.       Дейдара смотрит на него пустым взглядом и качает головой.       — Нет.       Кажется, если отпустить его сейчас, он исчезнет, резко и необратимо. Это пугает почти до удушья, но Итачи остается на месте.       Дейдара вместо прощания пихает его в плечо ладонью и медленно уходит в сторону школьных ворот.

***

      Шеф ловит Какаши около кофемашины. Присаживается на одинокий стул рядом и, по обыкновению хитро прищурившись, спрашивает:       — Ну как у нас идут дела?       Слово «нас» кажется неоправданным, но Какаши отвечает, как может, дружелюбно:       — Пока без изменений.       — Ясно-ясно, — шеф качает головой. — Мне сегодня помощник прокурора звонил…       Какаши не знает, обнадеживает или тревожит его такое начало разговора. На всякий случай ничего не говорит, только тянет вопросительно:       — Хм?       — Грозятся прислать кого-нибудь из Отафуку, если не продвинемся до Рождества.       — Вот как… — Какаши переводит взгляд на кофемашину, исторгающую жиденький напиток в бумажный стаканчик. — Ну, пусть присылают.       Шеф недолго молчит, прежде чем податься вперед.       — Ты же нормально это воспримешь?       — Что именно?       — Если кто-то приедет, то, получается, ты уже не будешь ведущим детективом.       — А, — коротко выдыхает Какаши и пожимает плечами. — Если это поможет найти ребенка, то неважно, кто будет вести дело.       Все свои амбиции Какаши оставил в Танзаку, в тот самый день, когда запросил перевод в Чидори Хиллс. Да и глупо было бы вставать в позу, когда у самого за месяц не единой подвижки в расследовании.       — Я знаком с детективом Гекко из Отафуку, — продолжает Какаши, упрямо глядя на кофемашину. — Если пришлют его, уверен, мы отлично сработаемся.       — Ясно, — отрывисто повторяет шеф. — И все-таки. Я не давлю на вас с Ямато, но было бы хорошо…       Закончить ему не дает телефонный звонок, прямиком из кармана Какаши. Он даже не проверяет, кто там, просто кивает:       — Простите, — и, сдернув стаканчик с подставки, спешит на выход.       На экран Какаши смотрит только в дверях и не сдерживает улыбки.       — Слушаю.       — Привет, — Обито шутливо тянет гласные. — Не отвлекаю?       — Нет, нисколько, — Какаши глубоко вдыхает прохладный сырой воздух и направляется к скамейке. — Я как раз вышел на перекур. Что-то случилось?       — В том-то и проблема, что нет!       — В смысле? — он садится, ставит рядом стаканчик и лезет в карман за пачкой.       — Когда что-то случается, ты случайно оказываешься на Пайн стрит.       — Вот как, — усмехается Какаши и щелкает зажигалкой.       — И я подумал, — продолжает Обито, — что раз не происходит случайностей, то можно просто позвонить и пригласить тебя на свидание.       Какаши ловит себя на непривычном смущении. Последний раз он чувствовал нечто подобное восемь лет назад, когда Минато пригласил его в гости — без подтекста, просто познакомить с новорожденным Наруто. И сейчас, вроде бы, нечему смущаться: Обито, очевидно, шутит. Но Какаши все равно реагирует.       — Мне купить цветы? — смеется он после слишком долгой паузы.       — Ну что вы, детектив! Это ведь уже наше третье свидание! Впору покупать совсем другие вещи.       Какаши все еще улыбается, затягивается не механически, а с подзабытым удовольствием от табачной горечи на языке.       — «Другие вещи» покупаются в аптеке или в винном магазине?       — Давай обойдемся без винного магазина. А остальное — по ситуации!        — Как скажешь.       Из-за края козырька валятся снежинки, бесформенные и грузные. Какаши наблюдает за ними почти с интересом. Чувствует себя глупым и неприлично влюбленным.       — В пятницу? — спрашивает Обито уже без игривых интонаций.       — В пятницу.       — Тогда я наберу в четверг вечером, договоримся где и во сколько.       — Ладно.       — Хорошего вам дня, детектив!       — Спасибо, и тебе.       Звонок завершается, а Какаши так и остается сидеть с телефоном в опущенной руке.       Осознание, что и правда влюблен, нагоняет с промедлением. Оно не вызывает отторжения, злости на себя или даже банального стыда. Напротив, впервые за долгие дни грудь наполняет легкость.       Какаши сидит так несколько минут, просто курит, пьет теплый горький кофе и смотрит на очередной фальстарт зимы, которая редко добирается до Чидори Хиллс раньше Рождества.       В реальность возвращает скрип двери. Тензо появляется на пороге, смотрит на Какаши с растерянностью и тот отвечает прямым взглядом. Хочется что-нибудь сказать, возможно, даже извиниться. Чтобы закончить этот бессмысленный конфликт, а не потому что Какаши чувствует вину.       Но он не находит слов, и Тензо отворачивается, идет к парковке.       Мысли проясняются. Подорвавшись с места, Какаши закидывает окурок и полупустой стаканчик в мусорку.       — Тензо, — зовет он, нагоняя.       Тот оборачивается.       — Ты куда?       — Договорился с бывшим одноклассником Акасуны. Тем, которого он отравил, — поясняет Тензо нехотя.       — Хорошо. Поехали, — Какаши кивает, избегая прямого нажима. Это и не нужно, потому что они оба понимают, что Тензо превышает полномочия.       Молчание в машине такое плотное, что как будто бы вытесняет воздух. Какаши старается не смотреть на Тензо, только на дорогу.       Снег размазывается по лобовому стеклу разводами. Дворники натужно скрипят, соскребая слой влаги. Впереди белесое небо, однотипные дома и редкие фигуры на тротуаре — все кажется мутным, тусклым и противоестественно пустым.       Какаши было что сказать, но, кажется, прошло слишком много времени с начала этого конфликта. Совершенно абсурдного, будто они два подростка, не сумевших выяснить кто чью мать в пылу ссоры назвал шлюхой.       Какаши вздыхает, запрокидывает голову.       — Все еще злишься на меня из-за пастора? — спрашивает он напрямую.       — Нет, — отвечает Тензо. — Хотя все еще считаю, что ты неправ.       Объяснять свою правду снова нет никакого смысла. Какаши выбирает послушать чужую.       — Тогда за что?       — За то, что ты всех заклеймил виноватыми. Пастора, шефа… меня вот теперь тоже, — Тензо не повышает голоса, не отрывает взгляд от дороги, выглядит как будто бы спокойным, но говорит сквозь зубы. — Сидишь себе, как гордый волк-одиночка, на весь свет обиженный. Чем плоха версия про Акасуну, чтобы не попытаться ее хотя бы разработать? Я не понимаю.       Какаши слушает внимательно, чувствует, как снова начинает злиться. Но в этот раз он удерживает эмоции раньше, чем совершит ошибку.       — Но ведь ты понимаешь, что не имел права являться в школу?       — Понимаю! — Тензо хлопает ладонью по рулю, но тут же берет себя в руки. — Я просто не знал, что еще сделать.       — Если у тебя были мысли на этот счет, пришел бы обсудить. Решили бы все…       Очевидно, что прийти Тензо помешала обида. Хочется, чтобы он признал это вслух, но нет никакого смысла давить. Все, чего Какаши этим добьется, это новый виток конфликта.       Он смотрит на непривычно мрачный профиль Тензо и наконец находит силы быть мудрым и надежным напарником.       — Наши споры вредят расследованию. Я не прошу быть моим другом. Можешь не уважать меня, как человека. Но как вышестоящего по званию — уж прости, придется. По крайней мере, пока мы работаем вместе над одним делом, за которое из нас двоих отвечаю именно я.       Пока Какаши говорит, по лицу Тензо скользит болезненное выражение. Он на несколько секунд опускает взгляд, но тут же возвращает его на дорогу, крепче сжимает руль.       — Какаши, я…       Тензо запинается и после короткой паузы спрашивает:       — Ты сам возьмешь показания?       — Да, но ты подстрахуй меня. У тебя это хорошо получается, — пусть Тензо этого и не видит, но Какаши коротко улыбается.       Хируко Цудзи живет на окраине города, почти у самой границы парка Кирин. Улица скатывается в низину, дома стоят совсем тесно друг к другу. Все здесь кажется ветхим, досрочно постаревшим — но, вопреки этому, вполне благополучным.       Дверь им открывает высокий сутулый мужчина с глубокими залысинами. Весь он какой-то нескладный, непропорциональный, словно торс, ноги и руки взяты от разных тел. Если б Какаши не знал, что перед ним бывший одноклассник Сасори, то дал бы ему не меньше сорока пяти. Они должны были видеться в школе, но лицо никак не удается приклеить к конкретному воспоминанию.       — Проходите, — Хируко приглашает их в дом и сразу машет рукой, — не разувайтесь.       Внутри не беспорядок, но атмосфера запущенности. По опыту Какаши отметает наркоманию. Скорее, болезнь, депрессия, бытовой алкоголизм или все сразу. Локтевой костыль в углу прихожей красноречиво подкрепляет жизнеспособность этой версии.       В темной пыльной гостиной они садятся на диван. Хируко тяжело опускается в кресло напротив.       Какаши ждет, пока Тензо включит диктофон и откроет блокнот.       — Детектив Хатаке, — он показывает удостоверение. — Это сержант Ямато. Мы работаем по делу, в рамках которого пересматриваем старые инциденты. Хотели бы задать вам несколько вопросов.       Хируко кивает.       — Надеюсь, вы не против, что мы пришли лично, — добавляет Тензо. — По телефону такие вещи обсуждать сложно.       — А что именно вам нужно? — Хируко откидывается назад. В голосе нет раздражения, только глухая усталость с легкой примесью любопытства.       — Нас интересует один эпизод на школьной вечеринке. Вы ведь тогда оказались в больнице?       — А, это… — Хируко морщится. — Про Акасуну, да?       — Да, — кивает Какаши. — Расскажите подробности того дня. Что именно тогда произошло?       Хируко недолго молчит, смотрит в окно за их с Тензо спинами.       — Нас тогда позвала к себе одноклассница, Аяме, дочка бармена. Знаете ее, наверное? Хорошая девка, — хмыкает он. — Представляете, наверное, как такие вечеринки выглядят? Не знаю, кто пригласил Сасори. С ним особо никто не общался, ну, стремный он был. Так что, думаю, он сам пришел, а Аяме просто постеснялась отказать.       Хируко коротко прочищает горло, но его голос не становится менее хриплым.       — В какой-то момент мне стало плохо с сердцем. Упало давление, началась тахикардия, паника, в итоге обморок. Кто-то вызвал скорую. Ну, в общем, в больнице мне сделали анализ и нашли след этого… — он щелкает непропорционально длинными узловатыми пальцами. — Силденафил, вспомнил!       — Это ведь… препарат для… — неуверенно начинает Какаши, но неловко замолкает.       — Действующее вещество Виагры, — подтверждает догадку Хируко.       — Насколько же большая была дозировка… — не сдержавшись, бормочет Тензо.       — Большая, но дело не в этом, — Хируко коротко замолкает. — У меня дисплазия соединительной ткани. Это сказывается на сердце и сосудах. Я и без препаратов в группе риска, а тут силденафил в ударной дозировке…       Какаши старается пока не делать выводов, слушать историю, как сухие факты, из которых потом предстоит собрать полную картину.       — Как вы узнали, что это был именно Акасуна?       — Слухи пошли. Тем более… а кому еще? — Хируко пожимает плечами. — Так что мы с приятелями спросили с него. И он подтвердил.       Рядом карандаш скрипит по страницам блокнота. Какаши догадывается, что «спросили с него» — это толпой на одного на парковке или в запертом школьном туалете.       — Что именно он вам сказал?       Хируко кривится.       — Сказал благодарить, что я не сдох. Урод.       — У вас был какой-то конфликт? — осторожно уточняет Какаши.       — Да ничего серьезного. В школе его особо не любили. Сасори многих… пугал или бесил своим поведением… ну и огребал, бывало. Но это редко, и так… детские шалости больше. Мы все-таки никогда не делали ему ничего, ну, знаете, опасного.       Пока все ровно так, как предполагал Какаши. Оправдывать не хочется ни Сасори, ни Хируко. Благо, он здесь и не за этим.       — Как вы думаете, он осознавал риски, связанные с вашим здоровьем?       — До сих пор не знаю, — не сразу, но честно отвечает Хируко.       В повисшей тишине Тензо делает ровно то, о чем Какаши его просил — подстраховывает:       — Почему вы не обратились в полицию?       — Доказательств по сути не было. А у моей матери не было сил этим заниматься. К тому же миссис Акасуна, ну, его бабушка, оплатила медицинские счета. Так что скандал не пошел дальше школы.       — Вот как, — кивает Какаши. — Вы упомянули, что Сасори пугал вас. Чем именно?       Хируко хмурится.       — Не то чтобы он пугал именно меня, но… он всегда был странным. Злым, наверное? Носил только черное, ходил один по заброшкам, говорили даже, что таскал домой мертвых животных. Уж не знаю, сам он их убивал или находил где-то. Потом кто-то из ребят обнаружил, что он сломал защиту на школьном компьютере в библиотеке, чтобы качать порнушку. И как бы… ну, все мы в том возрасте ее добывали любыми способами и это не всегда была классика. Но Сасори качал какие-то азиатские комиксы с пытками, расчлененкой и маленькими детьми. Тут не слухи, я тоже видел. Да он и сам такое рисовал. Вы, может, тоже помните, детектив? — Хируко впервые обращается к Какаши напрямую. — Вы ведь тогда — на сколько? — на класс младше нас учились?       — Никогда не интересовался, что он рисует.       — Ну и правильно.       — Вы упомянули заброшки, — снова оживляется Тензо. — Что вам об этом известно?       — Знаете заброшенную лабораторию у сорок второго шоссе? Он часто туда ездил.       Тензо быстро делает пометку в блокноте и поднимает взгляд.       — Не могу не спросить… откуда вам столько известно? Вы ведь не общались близко, насколько я понимаю.       — Был один парень, Комуши. Местный дурачок по большому счету. Вот он одно время таскался за Сасори, в друзья ему набивался, что ли. Вот он нам про это и рассказал.       Быстро переглянувшись с Тензо, Какаши спрашивает:       — Вы не знаете, он сейчас проживает в Чидори Хиллс?       — Ага, на кладбище, — невесело усмехается Хируко. — Умер он. Лет пять назад, что ли.       — О, — выдыхает Какаши. — От чего?       — Я деталей сам не знаю. Он после школы устроился в Kaze Horizon разнорабочим. И там произошел несчастный случай. Отравление химикатами или вроде того.       Какаши почти физически чувствует, как напрягается рядом Тензо. Ему и самому не нравится, в какую логичную последовательность складываются эти совпадения.       — Вы поддерживали контакт с Комуши после школы?       — Постольку поскольку. Я бы не назвал его ни другом, ни даже приятелем.       — А с Акасуной общаетесь?       — С чего бы? Видимся иногда в городе. Но, в общем-то, даже не здороваемся.       — Ясно, — кивает Какаши и переводит взгляд на Тензо, оставляя ему возможность задать вопрос. Но тот молчит.

***

      Под внимательным взглядом Ируки Обито роется в ящиках, но никак не может вспомнить, куда убрал анкеты третьеклассников и свое заключение по ним. Надеется, что хотя бы в одно место.       На лице Ируки — отчетливое беспокойство. Атмосфера в школе сегодня тяжелая. Обито бы предпочел в десятый раз не слушать, как одного из его коллег подозревают в растлении, но Ирука, кажется, лопнет, если не скажет.       Обито встает из-за стола, чтобы проверить шкаф.       — Ты в порядке? — спрашивает он, опускаясь на корточки у нижнего ящика.       — Ну… — Ирука недолго мнется. — До тебя ведь уже дошли последние новости?       — К сожалению.       Тот молчит, будто собирается с мыслями.       — В общем, это я привел в школу сержанта с его неофициальным расследованием.       «Вот же сука», — думает Обито, но вслух говорит:       — Ты, наверное, хотел как лучше.       — Да. И сержант, я уверен, тоже! Просто… я хорошо знаком с миссис Акасуна. И не хотел, чтобы до этого дошло. Чтобы ходили слухи, кого-то подозревали без официальных обвинений… все это неправильно.       Обито замечает нужный файл, но не спешит его доставать. Продолжает копаться в бумагах, тянет сочувственно:       — Ага.       — Теперь Акасуна сидит один на парковке и курит, — подытоживает Ирука многозначительно. — Я пытался с ним поговорить, но он… ну, скажем так, не настроен на беседу.       — Ага, — повторяет Обито, в который раз заглядывая в одну и ту же папку. Уже догадывается, к чему все идет, но надеется, что ошибся.       — В общем, я хотел попросить… Может, ты попробуешь?       Не ошибся.       Обито вздыхает. Подцепляет файл с анкетами, встает. Дежурно улыбается, игнорирует виноватый взгляд — это совершенно точно за границами его зоны ответственности.       — Слушай, я все-таки детский психолог, — напоминает он не слишком уверенно.       — Ну да, — Ирука смотрит на бумаги в своих руках. — Прости, что нагрузил.       — Все нормально.       Когда тот, скомкано попрощавшись, выходит, Обито садится обратно и признает: нет, не нормально. Чем дольше тянется это расследование, тем чаще он ловит себя на ощущении, что все можно было предотвратить. Будь он опытнее, умнее, профессиональнее, Саске до сих пор был бы здесь.       Обито собирается с мыслями неприлично долго. Несколько раз успевает передумать, прежде чем встать.       — Чтоб вас всех черти драли, — бормочет он, накидывая куртку.       Что стоило надеть шарф, Обито понимает уже на улице, ощутив, как ему за шиворот валятся снежинки.       Он стягивает воротник, вжимает шею в плечи и переходит на бег. Почти философски думает о том, почему даже условный героизм в его жизни всегда пропитан душком идиотизма.       Обито обязательно поговорит об этом с психотерапевтом на следующей встрече. Если не забудет.       Обогнув корпуса школы, он выбегает на парковку и быстро находит глазами машину, где на переднем сидении маячит рыжая голова. Плана у Обито нет, потому он просто подходит и стучит в окно.       Сасори оборачивается резко, с явной враждебностью во взгляде, но стекло все-таки опускает.       — Привет, — улыбается Обито. — Можно присесть?       Сасори долго смотрит на него без выражения, потом дергает подбородком в сторону пассажирского сиденья.       Обито обходит машину, тянет дверь и плюхается на кресло.       Очки запотевают. Он снимает их, чтобы протереть, но в итоге просто прячет в карман.       Сасори вытряхивает сигарету из пачки.       — Если что, я не считаю тебя похитителем детей, педофилом или кем-то там еще, — выдержав паузу, начинает Обито.       Сасори коротко усмехается, с раздражением, почти беззвучно:       — Почему нет?       — Даже не знаю. Интуиция? Или, может, презумпция невиновности?       Сасори фыркает, прежде чем закурить. И это явно не первая, не вторая и, возможно, даже не пятая сигарета: в салоне пахнет табаком так густо, будто он пытается устроить себе газовую камеру.       Дома придется принять душ и постирать всю одежду вплоть до куртки.       — Ты же понимаешь, что, если продолжишь тут сидеть, тебя могут уволить?       — Думаю, у них есть куда более веские причины меня уволить, чем курение на территории школы.       — А ты не прогуливаешь уроки?       — А ты, видимо, решил, что это причина отправить меня к школьному психологу? — он невесело усмехается. — У меня сейчас нет уроков.       — Ясненько, — Обито неловко ерзает на сиденье. — Ты думаешь, это все из-за той поездки в Отафуку?       — Не знаю, — Сасори откидывается назад. — Возможно, еще из-за Дейдары.       — А он здесь причем?       Лицо Сасори становится особенно мрачным, когда он с расстановкой поясняет:       — В детстве мать скинула его на деда, а дед на меня.       — Вы родственники, что ли?       — Нет, просто семьи общались. Сначала мне платили за услуги. А потом как-то… вошло в привычку.       — Получается, случайность, которая стала частью жизни? — почти повторяет за ним Обито.       — Получается, что так.       — Расскажи, если хочешь.       Сасори поджимает губы, молчит, будто взвешивая решение. Это только версия, но, кажется, ему нужно выговориться, почти физически необходимо. И, возможно, Обито будет первым, кто услышит эту историю.       — Я привязался к нему сильнее, чем стоило, — тихо признается Сасори, а потом напряжение на десяток секунд исчезает с его лица. — Хотя, вообще-то, он был… невоспитанным и совершенно невыносимым. Нельзя было на минуту отвлечься, чтобы он не пытался убиться или устроить вокруг себя хаос. Не понимаю, как он не покалечился в те моменты, когда меня не было рядом.       Заметив, как дернулись вверх уголки его губ, Обито зеркалит улыбку.       — Но ты все равно привязался?       Сасори прикрывает глаза.       — Ну, еще он был забавным и, знаешь, совершенно не избалованным. Его достаточно было обнять, чтобы любые капризы и истерики сразу закончились, — Сасори качает головой. — Он все время просил нарисовать ему что-нибудь. А однажды принес альбом и карандаши и заявил, что тоже теперь будет художником. Я думал, что ему быстро надоест, но все равно начал его учить. Он очень злился и расстраивался, что не получается сразу хорошо. И все равно учился…       Сасори замолкает слишком резко, будто споткнулся на ровном месте. Больше нет ни прикрытых глаз, ни улыбки — он смотрит перед собой, медленно глубоко затягивается.       Давно пора было привыкнуть к историям чужих поломок, самому переломаться, переболеть этим и выработать иммунитет. Обито знает, что не станет хорошим психологом, пока чужая боль резонирует с чем-то внутри. В этом причина его ошибок, например, тех, что он совершил по отношению к Саске.       И вот они здесь.       Сасори — в ужасе от свалившихся на него обвинений. Обито — в неуместном чувстве вины за то, что не умеет предсказывать будущее.       — Что случилось потом? — спрашивает Обито.       Сасори продолжает смотреть перед собой. Рука, в которой он держит сигарету, движется как будто отдельно от тела. О чем бы он ни молчал, это слишком много для него.       — Я… — выдыхает Сасори и трет переносицу пальцами. — Я не могу.       — Все в порядке, — Обито хочет положить ладонь ему на плечо, но в последний момент решает не трогать. — Ты не обязан никому рассказывать. Но, если будешь готов, можешь на меня рассчитывать.       Потушив сигарету, Сасори кладет ладони на руль. Нервно постукивает пальцами. Средний на правой руке чуть искривлен, сбоку, на сгибе последней фаланги мозоль — говорят, что у всех художников такие есть.       Он моргает, собирая непослушные мысли, и возвращается в рабочий режим.       — Так… и все-таки, причем здесь Дейдара?       Сасори шумно выдыхает и беспокойным движением приглаживает волосы.       — При том, что на него эта ситуация со слухами тоже влияет. Хотя виноват только я.       — Ну, в неэтичных действиях полиции ты точно не виноват…       — Плевать, — перебивает Сасори. — Я взрослый, он ребенок. Мои проблемы не должны на нем отражаться.       Обито мог бы еще много сказать о чувстве вины и границах ответственности, но не видит смысла делать это насильно. Да и за своим желанием верить в лучшее в людях нельзя забывать, что часть истории Сасори оставил при себе и, возможно, там есть то, что делает его вину не когнитивным искажением, а состоявшимся фактом.       — Я бы мог попробовать ему помочь… — Обито достает очки из кармана, треплет дужки в пальцах. — Его даже приводили ко мне пару раз, но он не очень хочет разговаривать.       Сасори тихо смеется.       — Я не удивлен.       Обито надевает очки, смотрит на него и решается сказать то, что слишком упрямо вертится на языке.       — Почему ты сам с ним не поговоришь?       Лицо Сасори снова каменеет, и он лезет в пачку за очередной сигаретой.       — Мне лучше держаться от него подальше.       — Слушай… я не знаю, что ты сделал. И охотно верю, что ты не идеальный взрослый. Потому что идеальных не бывает. Но я вижу, что тебе не все равно. А один не идеальный, но зато небезразличный взрослый рядом — это, знаешь ли, уже очень много.       Сасори опускает взгляд и на его не по годам юном лице проступает усталость глубокого старика.       — Спасибо, — говорит он чуть слышно. — Но это решение не обсуждается.       Обито не настаивает, просто кивает. Остается рядом еще немного, давая Сасори возможность докурить в тишине.       За окном падает снег. Внутри машины тепло, но почти нечем дышать.       Через десять минут в дверь его кабинета постучит Карин. Обито вздыхает и дергает ручку.       — Если тебе будет нужен друг, приходи в любое время, — бросает он напоследок.       Сасори смотрит на него, чуть заметно кивает, но ничего не говорит.       Воздух снаружи, холодный и чистый, кажется слишком контрастным, почти до рези в горле. Будто не вышел из машины, а провалился в дыру между мирами.       Обито глубоко вдыхает в надежде, что, кроме дыма, выветрится и то, что ненароком впиталось вместе с ним.       Личная трагедия Сасори — вне его компетенции. Но по пути к школьным корпусам Обито никак не может перестать говорить с ним внутри своей головы, где может позволить себе несопоставимо больше.

***

      Дейдара открывает нижний ящик стола. Он убрал туда небезопасные вещи и больше не прикасался к ним. До сегодняшнего дня.       Внутри, среди несущественных безделушек — канцелярский нож, лента нераспакованных катетеров, оплывшие свечи и скрутки проволоки. У той, что попадается под руку, форма глаза. Подойдет. Дейдаре сейчас абсолютно плевать, каким получится ожог.       Он расстегивает худи, бросает его на кровать, закатывает рукав футболки выше плеча. Кожа давно зажила, но на ней легко читается сетка старых порезов, надпись «нахуй», отпечатанные спирали и пентаграммы, заросшая лунка от сигаретного ожога… Дейдара проводит пальцами сверху вниз до самого предплечья и злится так, будто не сам с собой это сделал.       К черту.       Он зажигает плоскую свечку в жестяной оболочке, подносит проволоку к пламени. Медленно, будто оставляя себе возможность передумать.       Огонек подрагивает, ложится кругом света на стол, делает тени глубже, а полумрак комнаты почти ощутимо густым.       Дейдара смотрит не отрываясь. Дыхание становится реже, а мысли тише.       Начинает казаться, что это и не он вовсе, а просто тело, которое сидит, согнувшись над столом, и зачем-то греет проволоку над огнем.       А он сам — в другом месте.       Пытается нащупать в своих воспоминаниях что-то, о чем рассказывал Сасори в ту чудовищную неделю после исчезновения Козучи. Помнит только, как сидел на кровати, завернувшись в одеяло, говорил и сам почти не понимал слов — язык еле двигался после таблеток. Сасори смотрел в глаза и повторял «тебе это приснилось». Что-то не так было с его лицом, но из воспоминаний постоянно ускользает что именно.       Сон полностью выцвел.       Осталось только ощущение тревоги.       Дейдара сглатывает и, вздрогнув, роняет проволоку, когда в дверь стучат. Свеча гаснет от неосторожного движения.       — Да бля, — шипит он и продолжает уже в полный голос. — Че надо?       — Иди ужинать, — зовет мать и, не дожидаясь ответа, уходит.       Дейдара сидит без движения.       Проволока валяется на столе, свеча остывает — расплавленный воск уже начал мутнеть.       Вместо злости внутри неприятный холодок.       Дейдара медленно встает, будто раздумывая, стоит ли вообще двигаться. Морщится, проводит рукой по лицу и все-таки выходит из комнаты.       С кухни пахнет чем-то жаренным, как будто не имеющим собственного вкуса и запаха. На столе банка кетчупа и две тарелки. Без гарнира, без салата, даже без хлеба, просто рыбные палочки с неровной золотистой коркой по краям.       Значит, сегодня отчим с ними ужинать не будет.       Дейдара мнется в проеме, не уверенный, что хочет вообще садиться за стол. Но голод берет свое и он через силу переступает порог кухни.       — А где Акацучи? — спрашивает Дейдара, выдавив кетчуп на край тарелки.       Мать закатывает глаза, недолго красноречиво молчит, прежде чем ответить сквозь зубы:       — Он решил временно пожить в мотеле.       В животе скручивает нарастающими тревогой и раздражением. Дейдара замирает, так и не взяв в руки вилку.       — Вы типа разводитесь, что ли?       — Слушай, приятель, то, что между нами происходит, не твоего ума дело, окей? — огрызается мать.       — Очень даже моего, ага! — он откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди. — Он нас так-то содержит, не? Че ты собралась делать, если он тебя кинет, а?       — Ну, пойду на работу, видимо.       Дейдара кривится.       — Это как ты собралась работать, а? Ты же ни хрена не умеешь, ага!       Хлопнув ладонями по столу, мать подается вперед.       — Я так-то колледж заканчивала, умник!       — И че? — фыркает Дейдара. — Ты хоть день-то отработала по специальности?       — Вот и начну, — упрямо возражает она.       — Да как ты начнешь? А за дедом кто следить будет, ну?       — Не знаю я! — мать взмахивает руками. — Значит, оформлю его куда-нибудь, вроде есть соцпрограммы…       Желание швырнуть тарелку если не ей в голову, то хотя бы в стену, почти становится намерением. Но Дейдара вовремя стискивает кулаки.       — Какие соцпрограммы?! — он почти переходит на крик. — Даже, блядь, не думай об этом!       — А что ты тогда предлагаешь, а?! — мать отвечает ему в тон.       И Дейдара резко замолкает, потому что он должен что-то предложить. Должен быть лучше, умнее, взрослее, чем она.       Голос удается понизить до привычной громкости, вот только срывающиеся нотки никуда не деваются.       — Оформи там пособие какое-то или че, я в этом не разбираюсь, — начинает он, продираясь через собственные эмоции. — А я пойду, устроюсь куда-нибудь там, на кухню или в супермаркет, ага.       Мать, в отличие от него, тон не сбавляет.       — А школа?       — Ну так после школы.       — Да ты с твоим характером и дня на такой работе не продержишься!       — Поспорим? — со злостью усмехается Дейдара, и они оба замолкают.       В тишине только шум холодильника и редкие удары капель из крана об сложенную в раковине посуду. Дейдара смотрит на мать, она — в сторону. Все это затягивается и с каждой секундой становится только хуже.       К звукам тишины добавляется стук собственного сердца.       — Серьезно? — вдруг спрашивает мать, обернувшись.       — Серьезно, ага, — повторяет Дейдара.       Мать растирает лицо ладонями и, наверное, совсем не замечает, как смазала тени в уголках глаз.       — Послушай, Дейдара, — выдыхает она, — мы не разводимся, окей? Просто у нас проблемы, ты же сам знаешь. После того, что произошло, из-за дедушки… из-за тебя.       — Я-то здесь причем? — снова вспыхивает Дейдара.       — Давай вот ты не будешь начинать, а? — мать морщит нос. — Ты сам прекрасно знаешь, что с тобой не так. А теперь еще эти слухи… Акацучи не хочет оставаться в Чидори, пока это все…       — Какие нахрен слухи?! — Дейдара вскакивает из-за стола.       — Про Сасори, — твердо отвечает мать.       Он вдыхает и замирает на секунду, прежде чем ощутить, как по телу растекается жар. Такой нестерпимый, что, кажется, сожжет изнутри, если не дать ему выход. Дейдара подается вперед, упершись руками в стол, говорит сквозь зубы, просто, чтобы не кричать:       — А знаешь что? Если он что-то со мной сделал, это только твоя вина, окей?       Ее глаза распахиваются, губы вздрагивают. Но Дейдара не дает ей ни шанса. Разворачивается и сбегает.       Он захлопывает дверь так, что со стен слетает несколько плакатов. Вжимается в нее спиной. Нащупывает замок, запирает.       Комната сейчас больше похожа на ловушку, чем на убежище.       Дейдара не хочет быть здесь.       В этом доме. В этом городе. В этой коже.       Он скрещивает руки, будто собирается обнять себя, но вместо этого царапает ногтями плечи.       Колени подгибаются, но Дейдара не позволяет себе сползти на пол. Срывается с места. Сдергивает покрывало с кровати, пинает стул, бьет кулаком в стену. Один раз, другой, пока не станет больно.       Не помогает.       Глаза выхватывают стол: зажигалка, свеча, проволока. Все на месте.       Дейдара садится.       Руки плохо слушаются, пальцы дрожат, но не настолько, чтобы не управиться с зажигалкой. Щелчок — свеча вспыхивает с первого раза.       Дейдара подносит проволоку к огню. Смотрит, почти не моргая, как плавится воск. Просто ждет, пока металл станет достаточно горячим.

***

      Дом встречает полумраком и густым запахом. Телесно-горьким, но с примесью чего-то неправильного, испорченного.       Замерев в прихожей, Итачи вдыхает этот отравленный воздух, прислушивается и, к своему удивлению, слышит храп. Как может беззвучно он снимает обувь и куртку, подумав, оставляет рюкзак на полу, чтобы не мешал, если придется бежать. Перешагивая через скрипящие половицы, он проходит вглубь дома и видит в гостиной Данзо.       Тот спит, кое-как развалившись на слишком тесном диване. Воротник расстегнут, колоратка валяется на полу, будто он сорвал ее с шеи и просто бросил от себя. Волосы влажные у корней, на коже сальный блеск. И кажется, это первый раз, когда Итачи видит Данзо таким.       В попытке понять, что же произошло, он осматривает комнату еще раз. На столе бутылка из зеленого стекла — кажется, так выглядит вино. Итачи осторожно берет ее в руки и убеждается — пустая. Когда подносит к лицу, понимает, откуда в воздухе взялся ядовитый запах не то испорченный еды, не то болезни.       Итачи опускает бутылку обратно и замечает, что на стол с полок переместилась одна из фотографий. Та, на которой Данзо в окружении других людей в военной форме. На руке еще нет ожогов, но глаз уже закрыт повязкой. «Моя первая настоящая война» — так сказал Данзо, когда Итачи впервые набрался смелости спросить про фотографии в гостиной. Тогда он стоял рядом, положив тяжелую ладонь на плечо, и произносил название мест, про которые Итачи никогда не слышал. Они тогда проговорили весь вечер и, кажется, это был их первый настоящий разговор. Война в Ираке, война во Вьетнаме, Вторая Мировая Война, Война за Независимость… эти названия Итачи запомнил навсегда.       Поставив фоторамку на ее место в шкафу, он берет с кресла плед и, расправив, накрывает Данзо. Сон слишком крепкий, чтобы это могло его потревожить. Наверное, оно и к лучшему.       Итачи несет бутылку на кухню выкинуть. Надеется избавиться от запаха, хоть и догадывается, что тот исходит от самого Данзо. Не сразу замечает, как мелко подрагивают руки, и никак не может понять, что именно его настолько напугало.       В голове глухо и пусто, как ватой проложили.       Итачи упирается в столешницу руками, закрывает глаза и медленно, глубоко дышит.       Весь сегодняшний день кажется сломанным, неправильным.       Отсидев положенные часы в школе, Итачи позвонил Данзо и соврал, что побудет, как обычно, с Дейдарой. После — долго сидел на остановке и ждал, хоть и не знал, как зовут и как должен выглядеть тот самый друг Козучи. А если бы и знал, все равно не представлял, о чем спрашивать. Ушел Итачи только когда окончательно замерз. Долго бродил по улицам и обещал себе, что не пойдет на Блюбелл корт узнавать, в порядке ли Дейдара.       Итачи сглатывает, выпрямляется и дергается, когда в кармане звонит телефон. Достает его рывком и, не глядя, отвечает, потому что уже знает, чей голос услышит:       — Алло.       — Привет. Пойдем пошляемся, а?

***

      Больше всего в истории Сасори смущает то, как литературно она складывается. То ли в реальности, то ли в фантазиях Тензо. В любом случае к концу недели Какаши готов не поверить, но допустить, что в чем-то Сасори все-таки виноват. В чем-то одном, а не в том солидном списке преступлений, которые потенциально мог бы совершить.       — Я думаю, история с Хируко — это глупость, а не злой умысел, — говорит Какаши, когда они вечером пятницы в очередной раз пытаются систематизировать собранную информацию.       Уступив Тензо кресло, он полулежит на диване и вертит в пальцах карандаш, чтобы хоть как-то отвлечь себя от желания покурить.       — Почему?       — Ты слышал раньше про дисплазию соединительной ткани?       Тензо качает головой.       — Я почти уверен, что Акасуна в две тысячи девятом тоже вряд ли про нее слышал, знал, что она может давать осложнения на сердце, а уж тем более — умел определять на глаз.       — Если не искал специально.       Какаши устало вздыхает и философски думает о том, изменит ли что-нибудь очередная просьба не демонизировать подозреваемых.       — Знаешь, что меня куда больше беспокоит? — он решает пойти другим путем.       — Что?       — Смерть Комуши.       — Согласен, — кивает Тензо. — А что именно тебя беспокоит?       — То, что служба безопасности Kaze Horizon отказалась предоставлять нам доступ к внутреннему расследованию. Получается, с уверенностью мы можем сказать только, что парень умер и что это признали несчастным случаем.       Тензо хмурится, прикрывает глаза и с десяток секунд сидит неподвижно. Ему бы поменьше думать — мысленно саркастирует Какаши и тут же одергивает себя.       — Как считаешь, — наконец смотрит на него Тензо, — мы могли бы поговорить об этом с самим Акасуной?       — Теоретически. Практически — после визита в школу не стоит его трогать без крайней необходимости.       Тензо опускает взгляд, беспокойно покачивает ногой.       За минувшую неделю они оба сполна оценили последствия его действий. Чидори оказался слишком маленьким городом для необдуманных решений. Никто не спрашивал напрямую, но знали как будто бы все.       Какаши закусывает карандаш, будто правда может заменить им сигарету, еще недолго молчит, прежде чем взглянуть на Тензо:       — Можем поступить наоборот.       — Это как?       — Пойти в Kaze Horizon поговорить про Акасуну, как про бывшего сотрудника. А заодно попробовать узнать подробности про Комуши.       — И что нам это даст?       Какаши пожимает плечами. Не хочет признавать вслух, что версия о причастности Казекаге до сих пор живет у него в голове.       — Соберем больше информации. В расследовании нам пока работать не с чем, так что продолжим искать зацепки.       Если Тензо и заметил недоговорки, он тоже предпочитает промолчать. Его взгляд рассеянно скользит по стенам каморки, через погасший экран ноутбука к фотографиям на пробковой доске. Недолго Тензо рассматривает их, прежде чем, не оборачиваясь, спросить:       — Ты не думаешь, что пора объединить дела в серию?       — С одной стороны, да, думаю… основания как будто бы есть. С другой стороны, рано это делать. У нас два инцидента с разницей в три года. Это может быть совпадение. Этим можно было бы пренебречь, чтобы ускорить процесс сбора оперативной группы, раз мы с тобой вдвоем явно не тянем это расследование. Но, насколько я знаю, группу соберут в любом случае после Рождества. И там уже не я буду решать, серия это или нет.       Пока Какаши говорит, взгляд Тензо становится только мрачнее.       — Почему ты так рассуждаешь, как будто тебе все равно? — он наконец смотрит Какаши в глаза.       — Мне не все равно.       — Я знаю. И поэтому не понимаю…       Какаши вздыхает и подается вперед, опершись локтями в колени.       — Тензо, мне не все равно и именно поэтому я рад, что делом займется кто-то другой. Мы не справляемся. Нам не хватает ресурсов, возможностей, и — самое важное — опыта. Ничего личного, но твой потолок недавно были автоугоны. А мне бы еще лет пять поработать в Танзаку в составе группы. Причем не на ведущей позиции.       Наверное, стоило более чутко выбирать слова, иметь ввиду, что Тензо — наивный идеалист и оказался здесь случайно. Здесь — это в центре одного из тех расследований, что могут десятилетиями лежать на полке в ожидании божественного провидения.       — Не все дела удается раскрыть сразу. Джейси Ли Дьюгард провела восемнадцать лет в плену. Семья Джейкоба Веттерлинга похоронила сына только через двадцать семь лет. Карлина Уайт раскрыла свое похищение сама спустя двадцать три года, — перечисляет Какаши по памяти. — А о том, что случилось с Мальчиком в Коробке, Маленькой мисс Никто или Малышкой из Дельты мы не знаем до сих пор.       Он думал о них достаточно, чтобы не строить иллюзий.       — Такое случается. И нам обоим важно это принять.       — Зачем тогда это все?.. — спрашивает Тензо, глянув на ноутбук, с которого они совсем недавно читали заключение о смерти.       — Потому что это наша работа, — выдыхает Какаши.       «А еще потому что я обещал» — добавляет он про себя, но подпитывать идеализм Тензо своим собственным не торопится.       Тот сникает на глазах.       — Тензо, — зовет Какаши, все-таки ощутив не то стыд, не то сострадание, и опускает ладонь ему на плечо. — Мы сделали все, что в наших силах, и это было не зря.       — Думаешь? — невесело улыбается он.       — Тем, кто будет здесь после нас, не придется начинать с пустого места.       Какаши щурится и, поймав себя на странной неловкости от того, что касается Тензо, спешит убрать руку. Берет со стола стаканчик кофе, отпивает — холодный. Он пытается понять, сколько прошло времени, пока не догадывается проверить телефон.       — Черт, — Какаши резко встает на ноги и дергает свой плащ с подлокотника дивана.       — Что-то случилось? — Тензо тоже встает, но ничего не делает.       — Нет, я просто опаздываю на свидание, — бормочет Какаши и понимает, что сказал, только по растерянности на чужом лице.       — У тебя свидание…       — Ну, — накинув плащ, Какаши останавливается посреди кабинета, — скорее приятельская встреча.       Тензо, в отличие от многих, хорошо понимает, какая информация будет для него излишней, потому обходится без уточняющих вопросов. Только кивает.       — Ты тоже не сиди. Проведи выходные с семьей, отдохни. До Рождества нам нужно сделать по максимуму.       — Ага, — Тензо снова кивает и неловко подает на прощание руку, — хороших выходных.       — И тебе.       Несмотря на почти товарищеское расставание с Тензо, на Пайн стрит Какаши едет в смешанных чувствах. Особенно расстраивает то, насколько он не воодушевлен встречей, которую ждал всю рабочую неделю. Еще утром он с радостью и по-подростковому грандиозно представлял настоящее свидание. Идеализированное, из тех, которые заканчиваются сексом на заднем сидении. Просто потому что Какаши до сих пор находит такие вещи трогательными и романтичными.       Сейчас в голове только последний разговор с Тензо, весь состоящий из пересечений того, что было необходимо сказать, с тем, чего говорить не стоило.       Возможно, в его смирении с их поражением есть что-то неправильное. Всю неделю Какаши думал о собственных амбициях и как будто искусственно пытался взрастить в себе чувство протеста. Но пришел только к большему непониманию, как что-то может стоять выше жизни ребенка.       Пайн стрит встречает его, укрытая тонким слоем свежего снега, мерцающего в свете окон и фонарей. Под ним не видно грязи, трещин в асфальте и облезлых фасадов.       Какаши вспоминает, как в старших классах брал отцовскую машину и точно так же ехал к дому Ируки. Тот выходил ему навстречу с привычной улыбкой, хотя всегда немного нервничал — боялся, что их раскроют. Какаши не боялся и не стыдился — принятие своей ориентации далось ему удивительно легко, как будто по-другому и быть и не могло.       Они садились в машину и ехали на холмы или к озеру, часто просто кружили по улицам. Когда Ирука клал ладонь ему на колено, Какаши не отводил взгляд от дороги, но всякий раз улыбался. Он тогда был влюблен в другого человека, чего не скрывал, но находил в их связи утешение. Так искренне, что был готов сохранить ее на всю жизнь.       Хорошо, что не сложилось.       У Ируки теперь брак, вроде бы даже счастливый, а это всегда лучше, чем просто удобные отношения.       Какаши паркуется напротив потертой зеленой двери и, вытащив телефон, набирает номер.       — Да-да, — заверяет Обито, только взяв трубку, — я уже почти!       Он появляется в окне гостиной и машет рукой.       — Хорошо, жду, — улыбается Какаши и завершает вызов.       «Уже почти» растягивается еще на пять минут, пока Обито наконец не появляется на пороге в теплой куртке и красном клетчатом шарфе. Он суетливо запирает дверь и, поспешив к машине, устраивается на пассажирском месте.       — Привет! — Обито протягивает Какаши кулак, и тот, после короткого замешательства, отбивает.       Минато тоже так делал и эта деталь кажется судьбоносно значительной.       — Привет, — отвечает Какаши тихо.       — Как ты? — Обито пристегивает ремень, и они трогаются с места.       — Нормально, — Какаши пожимает плечами и про себя шутит, что безнадежность его состояния действительно стала нормой слишком давно.       Он хочет вернуть Обито вопрос, но тот его опережает.       — Выглядишь уставшим.       — Кажется, ты это уже говорил…       — Так и ты с того раза не отдохнул, — хмыкает Обито. — Работал, наверное, в праздники?       — Удивительно, но нет.       — А что делал?       — Провел время с отцом. Нужно было… решить всякие бытовые проблемы. Мы давно этим не занимались, вот и накопилось…       — Это тоже мало похоже на отдых, — придирчиво замечает Обито.       Какаши поджимает губы, недолго молчит.       — А ты как провел День Благодарения?       Обито разматывает шарф и, оттянув ремень безопасности, расстегивает куртку. Выходит немного неловко, а потому просто очаровательно.       — На ферме. Но мы не отмечаем День Благодарения, так что это это были обычные выходные, только в два раза длиннее.       — Что не так с Днем Благодарения? — удивляется Какаши.       — Ну, я ведь тебе говорил, что у нас сложная родословная. И, конечно, не то чтобы кто-то из наших ближайших предков сидел в резервации и все дела… — Обито треплет волосы на затылке. — Просто… когда мы начали жить вдвоем, то я вообще не понимал концепцию праздника, а Мадара успел подзабыть что это такое. Вроде как мы — точнее он, я-то был совсем мелким — смотрели на них не через призму традиций и каких-то ассоциаций. И оказалось, что в День Благодарения нам нужно встречать скорее День Скорби.       — Вот как… — неуверенно отвечает Какаши.       Наверное, ему стоило это учесть, прежде чем задавать вопрос, но Обито не выглядит оскорбленным.       Они выезжают на главную улицу Чидори, уже украшенную к Рождеству. Между фонарями тянутся гирлянды с мягким теплым светом. В витринах мерцают светодиодные снежинки, фигурки Санта Клауса и наряженные елки.       Какаши от этого не уютно и не радостно, а скорее беспредметно тоскливо.       — А Рождество? — спрашивает он после паузы, будто они и не прерывали диалог.       — Ну, — Обито смеется. — Религиозные праздники Мадара поначалу тоже не хотел отмечать. Но, черт возьми, мне было девять, я не хотел вникать в культурные нюансы, я хотел свой подарок, чтобы под красивой елкой и в блестящей обертке с большим бантом. Чтобы как в «Один дома», понимаешь? Так что Мадара пересмотрел свои взгляды и сделал для Рождества исключение.       — Ого…       Обито улыбается, прикрывает глаза.       — Ты, наверное, думаешь, что Мадара — суровый и мрачный мужик… и, по сути, ты прав, конечно, — Обито смеется, — но как опекун он всегда старался, чтобы остаток моего детства был настолько счастливым, насколько это возможно.       Какаши думает о том, что его отец тоже старался, но, видимо, не настолько, чтобы бороться со своей зависимостью. Он коротко морщится, отгоняя неуместные мысли, и продолжает разговор, как ни в чем не бывало.       — Если убрать национальные и религиозные праздники, то что тогда остается?       — День Рождения и Хэллоуин, — хмыкает Обито.       — Разве Хэллоуин не уходит тоже корнями в христианство?       — О, мой друг, — тянет Обито с явным предвкушением предстоящего монолога. — Христианский «День всех святых» — это как раз-таки наносная часть! Как и Пасха, которая немножко иудейский Песах, немножко языческая Остара. Но она обросла слишком большим количеством христианских нюансов, как и Рождество. А с Хэллоуином это не прокатило… он все так же похож на языческий Самайн. Ты знал, откуда вообще взялась традиция переодеваться в страшные костюмы?       — Что-то про защиту от зла?.. — неуверенно предполагает Какаши.       — Да! Ночь, когда мир живых и мертвых пересекаются, и нечисть ходит среди людей. Нужно притвориться своим, чтобы они тебя не заметили! — поясняет Обито с ребяческим восторгом.       — И кем тебе нравилось притворяться больше всего?       — Нормальным человеком. Остальные триста шестьдесят четыре дня в году, — усмехается он и, дождавшись ответной улыбки, продолжает. — Вообще, мне в детстве нравилось прятать лицо, так что Мадара в какой-то момент начал дарить мне маски, перед каждым Хэллоуином новую.       — Маски? В смысле каких-то персонажей или чудовищ?       — Не. Он сам их придумывал.       Обито удобнее устраивается в кресле. Какаши старается не отвлекаться от дороги, но иногда не сдерживается и бросает беглые взгляды, то прямые, то через зеркало заднего вида.       — А как ты отмечал Хэллоуин в детстве? — спрашивает Обито. — Мне всегда казалось, что в маленьких городках это гораздо веселее.       — Да я как-то особо не отмечал.       — О, — выдыхает Обито растерянно. — Почему?       Какаши отвечает легко, пусть о том, что совсем не планировал рассказывать.       — Моя мама умерла, когда мне было шесть и все в семье как-то… знаешь, не сразу, но сломалось.       Обито замирает, недолго молчит, прежде чем выдохнуть:       — Блин… прости, я не знал.       — Все в порядке, — Какаши пожимает плечами. — Откуда бы тебе знать…       — Ну да. И все-таки, — Обито пересаживается, насколько может, полубоком, — знаешь… работать с детьми, на самом деле, куда проще. Потому что у них еще все впереди, главное — вовремя протянуть руку помощи. А вот когда слышишь от взрослых о том, что случилось в детстве… конечно, все мы большие дети, никогда не поздно стать счастливым и так далее… но все равно каждый раз хочется взять билет в прошлое и все исправить в зачатке. Чтобы человеку не приходилось потом десятилетиями это в себе носить, понимаешь?       Какаши понимает, пожалуй, слишком хорошо. От этих разговоров тянет в груди, не больно, но тоскливо.       — Я закурю? — спрашивает он.       — Конечно, — Обито машет рукой. — А меня угостишь?       — Ага.       Какаши опускает стекло до середины окна и находит в кармане пальто сигареты. Зубами вытаскивает одну для себя и вслепую передает пачку Обито.       Они выезжают из Чидори Хиллс на севере, около стоянки трейлеров. Дальше дорога петляет через присыпанные снегом холмы. По правую сторону, на почтительном расстоянии, тянется дикая граница парка Кирин. Над машиной крутятся лопасти ветряков — медленно, лениво, будто флегматичные великаны машут вслед.       — Думаю, твои шесть лет были куда мрачнее, — говорит Какаши после долгого молчания.       Обито качает головой.       — Боль нельзя сравнивать. То, что пережил я, не отменяет того, что другому шестилетнему мальчику пришлось слишком рано повзрослеть.       От услышанного пережимает в горле, так резко и неожиданно, что удивления из-за своих эмоций Какаши испытывает даже больше, чем стыда. Он моргает, сбитый с толку, и переводит взгляд на Обито. Тот с улыбкой затягивается и высовывает руку в открытое окно, чтобы сбросить пепел.       Какаши сдается и разрешает себе принять происходящее.       — И чтобы ты сделал, если бы поезд в прошлое существовал?       — Не знаю… — Обито поджимает губы. — Для начала, наверное, сказал бы тебе, что ты ни в чем не виноват. А еще обнял бы.       — Я бы сопротивлялся, — усмехается Какаши, просто чтобы скрыть, насколько смущен.       — Это нормально, — отмахивается Обито. — Еще я бы сделал тебе самый страшный костюм привидения из старой простыни и помог бы собрать бы все конфеты этого мира.       — Я не люблю сладкое, — напоминает Какаши.       — Ну и хорошо! Мне бы больше досталось, — Обито смеется, тихо и коротко, но на удивление заразительно.       Катон Крик после Чидори Хиллс кажется почти игрушечным. Тот самый маленький городок с рождественской открытки: нарядные гирлянды, украшенные венками двери, пушистый снег на ветках уличных елок. Будто все это декорация, собранная на радость туристам. И неудивительно: Катон Крик стоит здесь, чтобы посетители национального парка могли ни в чем себе не отказывать. А потому и близко не похож на Чидори Хиллс — город, выросший вокруг лесопилки, переживший спад и отстроенный заново в тени ветряных турбин.       Какаши паркуется около кинотеатра, оборачивается к Обито и невольно останавливает взгляд на его лице, раскрашенном отблесками неоновой вывески. Без очков, в редкие моменты задумчивости он совсем не похож на человека, что Какаши встретил месяц назад. Без дурашливости, солнечных улыбок и неловких ужимок видна другая его сторона, та, о которой отчет из опеки рассказал куда больше, чем сам Обито.       В памяти вспышками приемная больницы, люди вокруг каталки и рука, с которой вот-вот слезет кожа.       — Пойдем? — спрашивает Обито, улыбнувшись, и выглядит совсем как раньше.       Вынырнув из наваждения, Какаши кивает.       Кинотеатр Катон Крик, должно быть, стоит еще с середины прошлого века. Какаши видел такие только в старых фильмах и здесь — узкое здание с округлым фасадом, неоновая вывеска, маркиза с лампочками по периметру, даже названия фильмов — и те старомодно выложены из пластиковых букв. Под навесом располагается касса с окошком и стеклянные двери, ведущие в фойе.       Они ни о чем не договаривались, кроме того, что решат на месте. План начинает трещать, стоит только подойти к афишам около кассы. В кинотеатре всего два зала, потому выбирать приходится между мультфильмом и мелодрамой.       Какаши говорит себе, что это глупо и по-детски, но никак не может избавиться от нарастающего чувства обиды. Просто от того, что не заслужил немного удачи в ситуации, которую осознанно решил не контролировать.       Обито встает рядом, почти плечом к плечу, и звучно цокает языком.       — Предположу, что ты не из тех людей, которым нравятся мультики, — хмыкает он.       — Можем сходить, если тебе нравятся.       — Не. Это плохое свидание, если весело только мне, — Обито легонько хлопает Какаши по спине. — Но я спрошу кассира, может, попозже будет что-нибудь еще.       — Хорошо, — Какаши кивает и отходит к машине.       Рука нащупывает пачку в кармане. Он сам не замечает, как закуривает. Взгляд скользит по низеньким домикам на противоположной стороне улицы — подсвеченные витрины на первых этажах, прямо над ними — окошки жилых квартир.       Место, где не хочется думать о плохом.       Что-то безболезненно врезается чуть выше лопатки, обдает затылок холодом.       Снежок — с удивлением понимает Какаши и, обернувшись, видит довольно потирающего руки Обито. Тот, кажется, даже не планировал разговаривать с кассиром. И этот вывод вызывает такое возмущение, что у Какаши не остается других вариантов, кроме как, зажав сигарету зубами, зачерпнуть снега с капота чьей-то припаркованной рядом машины.       — Пощади! — взвизгивает Обито и, карикатурно взмахнув руками, пытается скрыться с места преступления.       Снег еще слишком рыхлый, никак не хочет скатываться в плотный шарик, но Какаши прикладывает все свое упрямство.       Обито прячется за ближайшим фонарным столбом, выкрикивает:       — Все, у нас перемирие!       — Поздно, — хмыкает Какаши и делает бросок вперед, чтобы атаковать почти в упор.       Обито охает, отпрыгивает, чуть не падает на ровном месте, но тут же собирает снег с ближайшего подоконника. Снаряд получается не плотным и разваливается, не достигнув цели, но его это нисколько не смущает.       Какаши не понимает, как это у Обито получается. Сам он, даже вовлеченный в игру, не может избавиться от назойливого чувства, что немного при исполнении, а значит должен вести себя соответственно. Он не делает лишних движений, не кричит и не смеется вслух, хотя рот все равно тянется в улыбке. Обито же, напротив, не держит линии обороны ни секунды — пятится, забегает за столбы и почтовые ящики, выпрыгивает неожиданно и не перестает смеяться. Получив очередным снежком в грудь, он замирает, картинно раскинув руки.       А потом виснет у Какаши на шее, стоит только оказаться достаточно близко.       — Все! Ранен! При смерти! — выдыхает Обито. — Скажи Мадаре, что я сражался достойно.       Какаши качает головой.       — Ну не то чтобы прямо достойно.       Обито поднимает голову. Их лица оказываются так близко, что Какаши может разглядеть слипшиеся от влаги ресницы. Дыхание опаляет губы, будто за мгновение до поцелуя. И очарованный этим Какаши упускает момент, когда рот Обито растягивается в ухмылке.       — Кавабанга!       В ту же секунду затылок Какаши обдает холодом от засунутого за воротник снега. Осознавая свое безоговорочное поражение, он отскакивает на шаг назад и пытается протрясти плащ. Шею жжет нещадно, но сейчас и это кажется чем-то радостным.       Обито наблюдает за ним, упершись ладонями в колени, румяный и явно довольный своей выходкой.       — Все, мир? — спрашивает он, протянув Какаши руку, когда тот заканчивает свои попытки избавиться от снега за шиворотом.       — Готов признать ничью.       — Эй! — Обито дует губы, но быстро сдается. — Ладно, так уж и быть. Просто чтобы ты не расстраивался.       Они скрепляют перемирие рукопожатием — ладони у обоих холодные и мокрые.       — Ну вот, — хмыкает Обито. — Теперь нам совершенно точно нужно не в кино, а в кафе. Я бы выпил горячего шоколада.       Какаши пытается вспомнить, в какой момент битвы потерял сигарету, но не сильно в этом преуспевает. Наверное, Катон Крик простит ему немного мусора на своей идеальной улочке.       — Пойдем, — соглашается Какаши после паузы.       Подходящее кафе находится быстро: маленькая уютная пекарня, со всеми своими рождественскими украшениями больше похожая на пряничный домик. Внутри всего три столика, но именно здесь им наконец улыбается удача и один оказывается свободен.       Какаши берет американо и круассан с сыром, Обито дополняет свой горячий шоколад куском красного бархата.       За разговорами почти ни о чем они постепенно высыхают и отогреваются.       Кажется, все становится на свои места, но стоит Обито уйти за второй чашкой горячего шоколада, как тоска возвращается. И оказывается куда холоднее засунутого за воротник снега. Какаши ежится, натягивает рукава свитера до самых костяшек и упирается взглядом в древесный узор на столешнице.       Пока он здесь играет в снежки и пьет кофе посреди пряничного домика, Саске, возможно, заперт в холодном подвале, куда даже свет не проникает. Какаши знал, что стыд за это нагонит его, но не ожидал, что так быстро.       — Я взял тебе еще кофе, — Обито ставит на стол две чашки и падает напротив.       Какаши изображает на лице улыбку, наивно понадеявшись, что сможет этим кого-то обмануть. Но внешняя легкомысленность, как оказывается, изящно маскирует проницательность — Какаши мог бы сделать этот вывод раньше, но получается только сейчас, когда Обито обеспокоенно спрашивает:       — Все в порядке?       — Да, просто… — Какаши замолкает, не решив, что именно хочет сказать.       — Просто устал? — скептически уточняет Обито, вскинув бровь.       — В общем и целом, да, — Какаши придвигает чашку кофе ближе, складывает на ней ладони, будто пытается согреться. — Спасибо.       С тяжелым вздохом, Обито откидывается на спинку кресла. Несколько раз осматривает Какаши внимательным взглядом и сочувственное выражение смягчает его лицо.       — Это из-за расследования, да?.. — спрашивает он на полтона тише.       Соврать не получается. Какаши только обреченно кивает.       — Хочешь поговорим? — Обито опирается локтями в стол.       — Я не могу раскрывать детали расследования, — монотонно возражает Какаши.       — Знаю, — кивает Обито. — И тебе совсем необязательно это делать! Расскажи только про себя. Что ты чувствуешь? О чем переживаешь?       Какаши мнется, не знает, как отвечать на такие вопросы, да и стоит ли. Пробует поначалу неловко, обтекаемыми фразами и общими формулировками, и сам не замечает, как проваливается в эту кроличью нору. Ничего по делу, но все о нем: тот вечер в доме пастора, конфликт с Тензо, собственная несостоятельность и бесконечное брожение вокруг выросших на пустом месте версий. Какаши даже не сразу замечает, что Обито накрыл его ладонь своей. А когда замечает — чувствует не смущение, а благодарность.       — …а теперь вся эта ситуация с Акасуной, — выдыхает он. — Ты же в курсе?       — Ну, — Обито поджимает губы, — да.       — Глупо получилось. Я понимаю, что мотивы у Тензо были самые благие… но что теперь с этим делать, я не знаю.       — Так, получается… у вас на него ничего нет? — уточняет Обито, чуть заметно нахмурившись.       Какаши качает головой. С опозданием отсекает, что это было лишнее, но решает ничего с этим не делать.       Обито не переспрашивает, только сжимает его ладонь.       — Это страшно, — говорит он. — Нести такую ответственность в одиночку.       — Это моя работа, — грустно улыбается Какаши.       — Это работа для целого отдела. Тебе помогает кто-то, кроме Тензо?       — Сначала были волонтеры, но сейчас только мы вдвоем…       — А руководство? Кто-то еще сверху?       Какаши недолго молчит, собирается с мыслями, чтобы озвучить то, о чем думал так много раз.       — Мне кажется, шефу плевать. Но, возможно, после Рождества дело передадут кому-то другому.       — Ого, — тянет Обито. — И как тебе с этим?       — Если это поможет вернуть Саске, то все равно. У меня нет здесь никаких амбиций.       — Речь не только про амбиции, — он качает головой. — Поправь меня, если я не прав, но разве эта ситуация не снимает с тебя ответственность, оставляя при этом с чувством вины?       Какаши морщится.       — Думаю, не так важно, что я чувствую.       — Для расследования — может быть. Но мы ведь сейчас говорим о тебе.       Какаши спотыкается об услышанное.       Думает, что у него нет ответа, но тот находится удивительно легко, будто лежал у самой поверхности в ожидании подходящего вопроса.       — Если Саске жив, то за каждый день моего промедления платить приходится ему. Если был убит не в то же утро, когда исчез, то его смерть на моей совести.       Обито слушает молча, едва заметно хмурится и начинает говорить только после долгой паузы.       — Ты человек, Какаши. Один человек, который делает все, что может.       — Значит, я могу недостаточно.       — Ты не всесилен.       Какаши опускает взгляд, смотрит на ладонь Обито, которая накрывает его собственную. Кожа на костяшках сухая от холода, короткие ногти, кровавая корочка у кутикулы на большом пальце.       Никак не получается избавиться от уверенности, что, если того требует расследование, он должен быть всесильным. Даже если разглядеть ее во всех ракурсах и логически признать абсурдной.       — То, что ты чувствуешь вину — нормально, — тихо продолжает Обито. — Не у всех получается выстроить барьер между собой и своей работой. Но вина — плохой навигатор. Она не поможет тебе найти похитителя. Тебе нужен ясный взгляд и чистая голова, помнишь, что я говорил тогда, в баре?       Какаши усмехается.       — Теперь я чувствую вину за то, что чувствую вину.       — Да блин! — Обито взмахивает руками. — Может все-таки пора на психотерапию?       — Может быть позже…       — Ну и правильно! Зачем слушать Обито? — он скрещивает руки на груди. — Обито же дурачок со своим дипломом психотерапевта. Ну да, пошел он на хер.       Какаши прикрывает лицо и беззвучно смеется. Ловит себя на странном ощущении, что еще немного — и слезы польются сквозь этот смех. Но ничего такого, разумеется, не происходит.       Когда он снова смотрит на Обито, тот вдруг говорит без тени улыбки:       — Я беспокоюсь за тебя.       Какаши не знает, как реагировать. Чувствует стыд, трепет и растерянность.       Получается только невнятное:       — Спасибо.       Они уходят из кафе под закрытие, когда вечер близится к ночи. Все так же горят вывески и ленты праздничных гирлянд, но ни свет в окнах, ни редкие машины, ни хозяйка, оставшаяся за дверью, чтобы закрыть кафе, не нарушают ощущения пустоты. Не страшной и тянущей, а такой, будто весь мир отвел взгляд и оставил их наедине.       Какаши оборачивается, просто еще раз взглянуть на Обито. Тот заматывает шарф на шее, но вдруг останавливается и смотрит вверх, на козырек у себя над головой. Хитро улыбнувшись, он щурит глаза и подсказывает Какаши, что нужно искать:       — Смотри, омела.       На витом краешке козырька и правда висит перехваченная красным бантом веточка искусственной омелы с серебристыми бубенцами вместо цветов.       — Ну разве это не романтично? — хихикает он, манерно растягивая слова.       Поймав его игривый взгляд, Какаши понимает, что больше не выдержит.       — Обито, ты в курсе, что я гей?       Тот удивленно моргает.       — Ну да. А что?       Ответ обескураживает, но Какаши не сдается.       — Я просто пытаюсь понять, это у тебя юмор такой или ты со мной флиртуешь.       — А, — выдыхает Обито и снова улыбается. — Уже почти месяц. Спасибо, что заметил.       Все наконец становится на свои места. Какаши чувствует облегчение. Чувствует, что не нарушает ни правила игры, ни чьи-то границы. Чувствует, что ему в самом деле можно сделать шаг навстречу. Он больше не задает уточняющих вопросов — только стискивает края куртки и тянет на себя. Твердо, но без спешки, чтобы Обито точно успел его остановить.       Но Обито не останавливает, вместо этого кладет ладони на плечи и, чуть склонив голову набок, прикрывает глаза.       Поцелуй ощущается будто первый. Не только с Обито, но и в жизни вообще. Волнительно, почти до дрожи в коленях. Разве что удается обойтись без неумелых глупостей. Тело справляется лучше, чем голова: Какаши крепко держит за ворот куртки, прижимается грудью к груди и чувствует, как в ответ пальцы Обито вцепляются в плечи. Тот целуется так же, как и говорит: немного сумбурно и торопливо, вроде бы мягко, но с неожиданным напором. Это завораживает.       Как, кажется, и все в нем — немного не так, как должно быть. И все равно — правильно.

***

      Сухими от усталости глазами Кисаме перечитывает снова и снова — название, описание, теги. Словно стоит отвлечься — и буквы самовольно поменяются местами.       Он не сразу замечает, как открылась дверь комнаты. Мангетсу подходит, ставит перед ним чашку кофе и становится рядом, обхватив свою двумя руками. В распахнутом халате поверх пижамных штанов он выглядит так по-домашнему уютно, что Кисаме наконец отвлекается от букв и, сделав четверть оборота в кресле, утыкается лбом в его голый живот.       — Ты ложился вообще? — спрашивает Мангетсу скептически.       — Разумеется. Просто рано проснулся и решил потратить время с пользой.       Мангетсу отпивает кофе, небрежным движением гладит Кисаме по голове.       — Завтракать будешь? Или что там у тебя, обед уже?       Кисаме усмехается и поднимает голову, смотрит снизу вверх.       — Закончу публикацию, а потом — с превеликим удовольствием.       Он снова оборачивается к монитору и видит, что обработка завершена. Значит, осталось только кликнуть мышкой и репортаж можно считать законченным. Но что-то мешает и, сдавшись, Кисаме говорит:       — Я могу попросить тебя вычитать описание? Боюсь, что у меня уже глаз замылился.       Мангетсу в ответ только пожимает плечами и, поставив чашку на стол, устраивается у него на коленях. Для удобства Кисаме обхватывает его талию руками, кладет подбородок на плечо. Читает вместе с ним и, как и в прошлые разы, не находит ошибок.       Докрутив до конца, Мангетсу откидывается спиной на Кисаме.       — Ты сам-то доволен?       — Смею надеяться, что сделал все, что было в моих силах, — хмыкает он.       Кисаме опускает ладонь на мышь, в последний раз читает название «Крысолов из Чидори Хиллс — Исчезновение Саске Учиха», прежде чем отправить видео на публикацию.