Крысолов

Cross my heart and hope to die,

stick a needle in my eye.

      Пакетик лежит на журнальном столике, внутри — все те же свертки, обмотанные изолентой. Ни один из них так и не удалось продать. Наверное, это хорошо. Наверное, за хранение дают меньше лет, чем за торговлю.       Отрывать от него взгляд не хочется. Потому что тогда придется поднять глаза и посмотреть в лицо сидящего на диване Какузу.       Он не вызывает страха. Но перед ним отчего-то безумно стыдно.       — Хочешь в тюрьму? — спрашивает Какузу и не дает ответить. — Я могу устроить.       — Не надо…       Язык противно липнет к небу. Рот растягивается в нервной улыбке. Хочется сказать искренне, но получается с нелепым смешочком.       — Пожалуйста?       — На суде так же скажешь?       Ответить нечего, тут можно только фыркнуть под нос и отвести взгляд.       — Ты понимаешь последствия, если тебя на этом поймаю не я?       Обида давит на горло.       — Бля, да какая разница-то? Я все равно закончу или алкашом, или в тюрьме! А так хоть денег подниму, пока не повяжут, поживу нормально.       Какузу подается вперед, опирается локтями о колени.       — А ты, я так погляжу, вырос одним из этих малолетних придурков, которые романтизируют гангстерский образ жизни? — он презрительно усмехается. — Так я тебе сразу скажу: когда тебя будут трахать в общей душевой, это будет вообще не романтично.       — Да чего сразу трахать-то?       — Да потому что ты мелкий, смазливый снежок, который не умеет держать язык за зубами, — едко замечает Какузу. — Закусишься с авторитетом, окажешься в изоляции, потому что нахрен ты, утырок, кому нужен… в долги залезешь или попытаешься нагнуть местные порядки — и они в итоге нагнут тебя, еще и обставят так, будто «в воспитательных мерах».       Злость помогает посмотреть в непроницаемое лицо Какузу. Тот смотрит в ответ, чуть склонив голову. Зеленые глаза будто светятся на смуглом лице, придавая взгляду что-то не то демоническое, не то божественное.       Впрочем, и то, и другое существует только в кино.       А Какузу просто мужик из квартиры напротив, который слишком много на себя берет. И парочка счастливых связанных с ним детских воспоминаний — не повод это терпеть. Повод только один и он лежит на журнальном столике между ними.       — Запишись в армию, как восемнадцать исполнится, — вдруг говорит Какузу.       — Вот еще.       — Получишь льготы и сравняешь шансы со средним классом.       — Это ты так сделал?       — Да. И, как видишь, сработало.       Возразить ему нечего, но промолчать тоже не получается.       — Да ну, бред…       — Не хочешь — не записывайся, — вдруг пожимает плечами Какузу. — Хочешь — продолжай толкать дурь на углу и ныть о том, что у тебя нет выбора.       Он встает, забирает пакетик со стола и направляется в сторону туалета.       — Эй, Какузу! — тело само дергается за ним. — Они мне яйца отрежут, если я не верну или деньги или товар.       Какузу останавливается, недолго думает, прежде чем бросить пакетик. Поймать его не выходит, руки соскальзывают и перемотанные изолентой свертки рассыпаются по ковру.       — Да твою мать…       Приходится опуститься на корточки, чтобы собрать их.       — Сам решай. Но, если выберешь вернуть им деньги, то на мою помощь не рассчитывай.       Рука замирает над последним свертком. Взгляд будто сам собой липнет к Какузу.       — А если товар, то приходи. Поговорим.

***

      Снежная каша чавкает под ногами. Кисаме непривычно четко печатает шаг, чтобы чувствовать под грязью твердую землю.       Команда волонтеров уже собирается около красного шатра. Киллер Би сегодня на другой точке, вместо него у складного столика стоит женщина со светлым каре и прямой челкой. Поджимает губы и осматривает еще совсем жидкую толпу прохладным взглядом. Многие опаздывают, так что Кисаме вполне понимает ее негодование.       Сам он наливает кофе из общего термопота в маленький бумажный стаканчик и отходит в сторону, в более привычную позицию наблюдателя. Почти машинально находит телефон в кармане, подгоняет настройки камеры и начинает снимать. Сначала вертикально, чтобы собрать вечером рилс с кратким отчетом, потом горизонтально на случай, если потребуются кадры для ролика.       Кисаме не уверен, что он здесь за этим.       Со вчерашнего дня он думает про Суйгецу. Упрямо, болезненно и обязательно не вслух, чтобы лишний раз не нервировать Мангетсу.       Родителей из криминальных хроник очень легко винить в том, что они «не доследили». Сугубо из пресловутого желания верить: «с моим ребенком этого никогда не случится». Но вывод, который Кисаме сделал за годы в роли самопровозглашенного криминального журналиста, говорит, что мир не поддается контролю. Осторожность и личная ответственность за собственную безопасность снижают шансы стать частью страшной истории, но не приравнивают их к нулю. Благополучные дети тоже исчезают, скромно одетые женщины тоже становятся жертвами насилия, крепкие и сильные мужчины тоже умирают по воле случая.       И все же… Кисаме признает, что будет спать спокойнее, зная, что может позвонить Суйгецу или лично забрать его из школы.       — Простите, — рядом появляется молодой парень с темными волнистыми волосами. — Вы ведь Кисаме, да?       Кисаме хмыкает от удивления.       — Все верно.       Парень протягивает ему раскрытую ладонь, и Кисаме не видит причин не пожать ее.       — Смотрел вашего «Крысолова»! И вот, собственно, поэтому я здесь. Мы с друзьями из Отафуку приехали, — он кивает на компанию позади себя.       — Даже так, — Кисаме улыбается. — Рад, что мои репортажи — чуть больше, чем остросюжетный контент.       — Я обычно просто трукрайм слушаю, знаете, как все, фоном, а тут… как понял, что это в нашем округе, так и не могу перестать об этом думать.       Парень рассказывает с такой искренностью, что Кисаме становится неуютно. Он привык к интересу. Привык к критике. Привык к тому, что люди бывают умными и рассудительными, а бывают настолько озлобленными идиотами, что их даже немного жаль. Но совсем не привык к тому, что кто-то из-за него встает в пять утра, садится в машину и приезжает несколько десятков миль, чтобы помочь.       — Спасибо, что вы здесь, — говорит Кисаме и почему-то думает, что звучит фальшиво.       Но парень этого не замечает. Он еще раз пожимает Кисаме руку, еще раз благодарит за проделанную работу и с видом победителя возвращается к своим друзьям.

***

      Итачи видит Дейдару из окна раньше, чем автобус останавливается. Дейдара коротко машет ему рукой и спешит к дверям.       Это стало маленьким ритуалом, о котором Итачи никому не рассказывает. В том числе и самому Дейдаре. Понятный порядок вещей успокаивает. Среди окружающего его хаоса и неопределенности Итачи просто рад знать маршрут и время прибытия автобуса. Рад знать, через сколько остановок поворот на Блюбелл корт. Рад знать, что Дейдара будет стоять на остановке и искать его в окнах взглядом.       — Привет, — упав рядом, Дейдара протягивает ему кулак, и Итачи отбивает в ответ.       Вчера вечером они долго говорили по телефону. Дейдара рассказывал, что пишут в интернете, Итачи — о чем говорили в церкви. И противоречий получившаяся картина дала больше, чем ясности.       Дейдара осматривается, наклоняется к Итачи и говорит так тихо, что его голос еле слышно за шумом двигателя.       — Я, короче, чего подумал, а. Брат Карин, ну, девочки этой, которая пропала, он же у нас учится, ага. В двенадцатом, кажется, классе. Неважно, короче. Я его в лицо знаю. Надо с ним поговорить, ну?       Итачи медленно поворачивает голову и чуть не сталкивается с Дейдарой носами.       — Зачем?       — Ну, может, узнаем чего полезного, а?       — Думаешь, он будет с нами говорить?       Ответить Дейдара не успевает.       — Пососитесь еще, голубки! — за голосом следует смех, который вспышками разносится по автобусу.       В щели между сидениями спереди Итачи видит глаз и кривую ухмылку Заку.       — Завались, а! — Дейдара пинает спинку сидения.       — А то че? — смеется Заку, продолжая пялится на них через щель.       Итачи сжимает кулаки и делает неприятный вывод, что окончательно перестал быть для одноклассников невидимкой. Теперь к нему испытывают то же презрение, что и к Дейдаре. Это плохо. Это не то, ради чего он тренируется с Данзо два раза в неделю.       Поймав взгляд Заку, Итачи говорит:       — Отвернись.       — А че, проклянешь меня, что ли? — фыркает Заку, но отворачивается.       Итачи еще недолго продолжает рассматривать щель между сидений, но понимает, что победил, когда Заку шипит на кого-то в соседнем ряду:       — Че ты пялишься?       С выдохом Итачи откидывается на спинку, чувствует, как мелко дрожат пальцы, и не сразу обращает внимание на Дейдару. Тот сидит, скрестив руки и поджав губы, смотрит перед собой.       — Ты в порядке? — спрашивает Итачи шепотом.       Автобус в очередной раз останавливается, кажется, у поворота на Пайн стрит.       Дейдара с отсутствующим видом кивает, но приходит в себя и, чуть не навалившись на Итачи, указывает в окно.       — Вот, это Нагато, ага! Брат Карин.       К автобусу подходят несколько человек, но Итачи сразу понимает, о ком речь. Нагато болезненный, бледный, с такими же, как и у Карин, темно-рыжими волосами.       Говорить с ним совсем не хочется, но Итачи только кивает.       — Понял.

***

      Утром около участка Какаши обнаруживает незнакомый серебристый Крайслер, припаркованный так, будто водитель очень торопился. И не то чтобы Какаши знал в лицо все машины Чидори Хиллс, но эта выглядит враждебно незнакомой.       Он здоровается с Шизуне в приемной, и та вместо приветствия подзывает рукой.       — Там помощник прокурора приехал… — предупреждает она шепотом.       — Вот как.       Новость не то радует, не то заранее вызывает усталость. С него спросят отчет по текущим делам, на который жалко тратить время. Но, если это сделать, есть шанс выбить больше человеческого или хотя бы технического ресурса.       Какаши вздыхает и толкает дверь.       На диване он обнаруживает вальяжно раскинувшегося парня. На вид ему около тридцати, светлые волосы зализаны назад, одет нейтрально: в рубашку и брюки. Заметив Какаши, он бодро подскакивает и протягивает руку.       — О, детектив! А я тут вас жду как раз.       — Здравствуйте, — Какаши отвечает на рукопожатие и чувствует растерянность, когда его ладонь тут же не отпускают.       — Хидан Ютани, помощник прокурора, — представляется парень. — Вот приехал узнать, как у вас идут дела.       Наконец высвободив руку, Какаши неловко улыбается.       — Вы бы предупредили. Я мог быть в разъездах.       — Ничего, — Ютани возвращается к дивану, садится. — Меня попросили проследить за тем, как идет расследование. Так что я теперь с вами пять дней в неделю. С утра до вечера с перерывом на обед. До тех пор, пока вы не арестуете этого вашего Крысолова. Ну, или пока прокурор Нагаи не решит, что вы и без меня неплохо справляетесь.       Какаши быстро складывает факты: из-за репортажа Хошигаки дело получило резонанс и теперь прямо влияет на репутацию окружного прокурора. А значит, он прислал кого-то, кто душу из них вынет в ожидании результатов. Но он же, как Какаши и думал, может стать опорой куда более надежной, чем шеф Сарутоби.       — Я смогу представить вам отчет, но попозже, хорошо? — Какаши миролюбиво улыбается, щурит глаза. — У меня сегодня шесть допросов, один из которых с потенциальным подозреваемым. Первый — через двадцать минут.       Ютани фыркает.       — Да не горит отчет. Это прокурор бумажки любит. Скажите лучше, детектив, вы курите?       — Курю.       — Зашибись, — хлопнув по коленям, Ютани снова подскакивает с дивана. — Давайте тогда покурим.       Какаши разворачивается и идет обратно на улицу. Там Ютани широко улыбается и машет рукой перед лицом.       — А можно сигарету? — и вытащив одну из протянутой пачки, щелкает пальцами. — И зажигалку. А то у меня, как говорится, нет даже горшка, чтоб поссать.       — Вот как… — Какаши протягивает ему зажигалку, укрыв огонек ладонью от ветра, и Ютани блаженно затягивается.       — Какаши, да? Не против, если я буду звать тебя по имени? — он смотрит исподлобья.       — Не против.       — Слушай, я правда жесть как не перевариваю всю эту бюрократию. Давай коротенько и по факту, что у тебя есть? — Хидан доверительно улыбается, но взгляд остается неподвижным.       Какаши не может этого до конца объяснить, просто думает, что, даже будучи взрослым мужчиной в хорошей форме и при оружии, не хотел бы встретить Хидана в темном переулке.       — Девочка пропала из своего дома ночью с пятницы на субботу. На кровати есть следы крови и спермы…       — Сколько ей?       — Восемь.       Хидан, присвистнув, морщится.       — Мать, предположительно, занимается проституцией и часто не запирает дверь квартиры. Она дала нам список мужчин, которые у нее бывали. Сейчас нужно собрать с них образцы ДНК и сравнить с образцами с места преступления.       — Ага, — Хидан задумчиво перекатывается с пятки на мысок и обратно. — А что у тебя там за перспективный подозреваемый?       — Цвет волос совпадает с найденными образцами.       — Интересно как… — Хидан цокает языком. — И когда он будет?       — В полдень.       — Окей.       Хидан отходит к скамейке, разваливается на ней, вытянув ноги и раскинув руки по спинке, так, что при желании не пристроиться рядом. У Какаши такого желания, впрочем, нет.       — Нда… — тянет Хидан и щурится, будто на солнце. — Ты ведь новенький тут, да? Не помню тебя, когда секту накрывали…       — Я перевелся из Танзаку на место детектива Намикадзе.       — Хороший был мужик, — Хидан катает сигарету в пальцах. — А ты поди надеялся на непыльную работку где потише, а?       — Я здесь вырос, — спокойно отвечает Какаши и чувствует облегчение от того, что разговор задел Минато только по касательной.       — Ясно.       Хидан резко подается вперед, упершись локтями в колени, смотрит снизу вверх из-под белесых бровей.       — Слушай, Какаши, я тебе честно скажу: этот ваш «Крысолов» у Нагаи уже поперек горла сидит. Там уже даже губернатор интересуется. Мне тут кантоваться — вот честно, никакого кайфа. Но как бы то ни было, что в интересах прокурора — в моих интересах. Так что мы с тобой на одной стороне, понимаешь? Ты хочешь, чтобы дело было раскрыто. Я хочу, чтобы дело было раскрыто. Чем скорее — тем лучше.       Какаши смеряет Хидана взглядом и думает о том, что оказался прав во всем. Чужая прямолинейность даже успокаивает: Какаши никогда не был хорош в социальных танцах, и Хидан только что почти прямо сказал, что их можно не исполнять.       — Я могу рассчитывать на дополнительные ресурсы?       Хидан выдыхает дым в последний раз и щелчком с удивительной точностью отправляет окурок в урну.       — Об этом не парься, — он наклоняет голову на бок и прищуривает один глаз. — Надо будет — хоть Интерпол привлечем.       — Вот как, — Какаши улыбается. — Буду иметь ввиду.       

***

      Дейдара берет самую сложную часть на себя. От Итачи требуется только быть рядом, что он и делает, когда они от раздачи петляют сквозь столовую с подносами в руках. Нагато к их удаче сидит один. А, может быть, дело не в удаче, а в том, что он тоже изгой или невидимка. Если присмотреться, с ним что-то не так. Итачи не может понять, что конкретно, просто видит, что Нагато не похож на других. На них с Дейдарой он тоже не похож, потому подходить совсем не хочется.       Но Итачи подходит, потому что должен быть рядом.       — Привет, — Дейдара ставит поднос на стол и просто устраивается напротив.       Нагато поднимает взгляд и смотрит растерянно.       — Ты же Нагато, да?       Тот только кивает.       — Я Дейдара Ивасаки, а это Итачи Учиха.       Итачи молча садится рядом.       — Слушай, мы вроде как это… ну, соболезнуем тебе, ага. У нас так-то братья тоже пропали.       Нагато чуть заметно морщится и, когда он поднимает руку, чтобы убрать челку с лица, из-под рукава худи показывается запястье. Настолько тонкое, что у Итачи холодок пробегает по спине.       — Что вам нужно? — тихо спрашивает он.       — Мы просто это… ну, вроде как пытаемся понять, что случилось. С ней, с нашими младшими, понимаешь? Есть ли что-то общее, ага.       Дейдара замолкает.       — Зачем?.. — Нагато хмурится и, кажется, это предел возможностей его будто мертвого лица.       — Ну, полиция так-то не сильно торопится ни с моим братом, ни с его, ага.       Нагато опускает взгляд, недолго молчит.       — Я сначала подумал, что Карин забрал Крысолов… но, кажется, это не он. Так что я вам ничем не помогу, — монотонно поясняет Нагато.       Дейдара бегло бросает на Итачи взгляд и тут же оживляется.       — Почему это?       — Мама знает, кто это. Ей сказали в полиции.       — Серьезно? — Дейдара пригибается к столу. — А почему это не может быть Крысолов, хм?       — Может, наверное, — Нагато дергает плечами.       — А ты-то сам знаешь, а?       — Знаю.       Итачи упускает момент, когда сердце начало биться в горле. Он впивается в Нагато взглядом.       — Скажешь? — спрашивает Дейдара.       — Это мамин любовник, — отвечает Нагато устало, без интереса, будто все это к нему не относится. — Он жил у нас иногда. Часто пьяный приходил, иногда посреди ночи. Карин его очень боялась. Иногда он… — Нагато делает паузу и на его лице отражается вялое подобие злости, — говорил ей, что, если она будет вести себя, как сука, то получит, как сука. Мне это не нравилось.       Нагато опускает взгляд, отодвигает от себя поднос с почти нетронутой едой.       — Но он ей только угрожал. Мне вот доставалось от него иногда… ну, я сам виноват, наверное.       — В смысле? — Дейдара кривится.— А мать ваша чего?       — Ничего. Он денег ей давал, продукты покупал, мог иногда по дому что-то починить, — Нагато говорит так спокойно, слово это в порядке вещей. — Так что она за него держалась.       Когда-то Итачи не удивился бы его безразличию, но сейчас удивляется. Потому что знает, что люди за пределами клана меряют норму совсем иначе.       — Ты сказал это полиции? — спрашивает он.       Нагато смотрит с удивлением.       — Нет.       — Почему нет-то? — Дейдара склоняет голову набок, щурится.       — Я не хочу бросать маму, — отвечает Нагато недовольно. — А полиция все точно сольет. Ко мне и так вчера приходили из опеки.       Итачи ждет, что Дейдара скажет Нагато все то же самое, что говорил ему, но тот только морщится.       — Это отстой.       — Ну да… — Нагато поводит плечами. — А что с вашими братьями? Карин много говорила про Саске…       Итачи отводит взгляд.       — Пока ничего.       — Жаль.       — Слушай, — снова оживает Дейдара. — А все равно расскажи, что случилось, а?              До начала уроков они успевают нырнуть в переулок и спрятаться за мусорным баком. Дейдара опускается на корточки и, закурив, смотрит снизу вверх.       — И чего думаешь?       — Девочку жалко.       — Это да, — Дейдара кривит губы. — А про все в целом?       Итачи удивляется тому, что должен что-то думать об услышанном.       — Это не имеет к нам отношения, разве нет?       — Да странно просто, не?..       — Ты сам сравнивал то, что произошло с твоим братом с тем, что произошло с Саске. Здесь все по-другому.       — Ну да… — тянет Дейдара, явно нехотя. — Надо, что ли, это… за новостями следить, ага? Если все в курсе, то этого мужика скоро арестуют. Ну, я надеюсь.       — Должны они сделать хоть что-то, — Итачи приваливается к стене рядом и тоже сползает на корточки.       Все, что рассказал Нагато, никак не получается приложить к девочке, которую Итачи несколько недель назад видел около супермаркета. Он прикрывает глаза и вспоминает в деталях: рыжие волосы, злой взгляд сквозь очки, выскользнувшую из-за ворота подвеску.       Итачи замирает, прикидывая, стоит ли рассказать об этом Дейдаре. Тот проведет параллель и будет искать взаимосвязь, которой не должно быть.       Только не там, где Нагато обнаружил пустую перепачканную кровью постель.       

***

      Суйказан оказывается крупным мужиком, настолько, что стол и стул в допросной рядом с ним напоминают детскую мебель. Он сидит, скрестив мощные ручища над выступающим животом, и смотрит на Какаши и Тензо с неприкрытым отвращением.       Какаши в ответ смотрит устало и, пока Тензо зачитывает права и предупреждает о видении съемки, на уровне мысленного эксперимента пытается представить сцену задержания. Картины рисуются фантастические, в духе фильмов про поднимающегося из глубин океана ящера.       Дверь допросной раскрывается, прервав Тензо на полуслове. Хидан торопливо подскакивает к столу. В этот момент он совсем не похож на себя утреннего. Весь какой-то нелепый и неловкий, он ставит перед Суйказаном на стол пластиковый стаканчик с водой.       — Звиняйте, — Хидан улыбается по-ангельски невинно и, бросив на Какаши победоносный взгляд, спешит на выход.       Суйказана это нисколько не смягчает. Он устало подтверждает согласие на ведение записи и, прочистив горло, фыркает:       — Можно как-то ускориться?       — Конечно, — миролюбиво кивает Какаши. — Где вы были одиннадцатого и двенадцатого декабря?       — Как будто я помню… одиннадцатое — это пятница? Вроде дома сидел. Выпил немного вечером. В субботу утром уехал в рейс.       — Куда был рейс?       — В Иву.       — Вы могли бы предоставить доступ к журналу вождения и данным телефона?       — Допустим, — Суйказан кривится.       — Кто-то может подтвердить, что вы находились в пятницу дома? — продолжает Какаши аккуратно, но Суйказан не покупается на мягкость интонаций.       — А с чего кто-то должен это подтверждать?       Какаши пытается его успокоить, принимает самый растерянный вид, пожимает плечами.       — Простая формальность, — говорит он и не возвращается к вопросу. — Расскажите про ваши отношения с семьей Узумаки?       Суйказан медлит с ответом. Смотрит хмуро и напряженно, куда-то мимо глаз Какаши.       — Мы с Фусо давно знакомы. Дома у них бывал. Чего еще надо?       — Какие у вас с Фусо отношения?       — Ну… — Суйказан беспокойно постукивает ладонью по локтю. — Я с ней спал иногда. Но не то чтобы мне или ей хотелось чего-то серьезного. Или по крайней мере она мне такого не говорила.       Какаши опускает взгляд, боковым зрением наблюдает, как рука Тензо движется над блокнотом. Он переводит дыхание и смотрит снова:       — Ходят слухи, что Фусо занимается проституцией. Вам что-нибудь об этом известно?       — А, это… Я ей за секс ни разу не платил, если что, — Суйказан тянется к стакану, делает глоток. — Деньгами — да, помогал. Но не за это.       — Я вас понял, — Какаши кивает. — Но что вам об этом известно?       — Девке по жизни сильно не повезло. Рано мать потеряла, некому было, знаете, заплатить ей за колледж или проследить, чтобы с плохой компанией не связывалась. Дети еще эти… ну, вертится, как может.       Суйказан уходит от прямого ответа и Какаши пробует в третий раз.       — То есть, вы утверждаете, что она действительно занималась проституцией?       — Да не знаю я! — Суйказан дергает плечами. — Не спрашивал, знаете ли, сколько ее услуги стоят. Но что домой она всех подряд таскает — это да.       — Как думаете, кто-то из них мог бы навредить Карин?       Суйказан чуть заметно оживляется, в глазах появляется что-то, кроме упрямого нежелания быть здесь.       — Да легко!       — У вас есть конкретные предположения?       — Нет, — он морщится. — В их доме черти что творилось, если так подумать. Я не удивлюсь, если Карин ее братец и придушил в приходе.       — Нагато? — уточняет Какаши. — Почему вы так думаете?       — Да потому что он наркоман!       Какаши под столом тыкает Тензо ботинком, чтобы изобразил заинтересованность и бурную деятельность. Тот вскидывает голову, несколько раз моргает и начинает энергично строчить что-то в своем блокноте.       — Вы предполагаете или лично что-то видели?       — Видел, конечно. Он домой редко когда под кайфом заявлялся — знал, что от матери влетит, но несколько раз все-таки проползал. Я его как-то вообще на лестнице в отключке нашел.       — Ага, — кивает Какаши. — И что вы сделали?       — Да ничего. Домой отволок, Фусо на руки сдал.       — А Карин при этом присутствовала?       — Я что, помню, что ли? — Суйказан допивает воду и отставляет стакан. — Меня девчонка особо не интересовала никогда.       — Понял. Как часто вы бывали у них дома?       — Да когда как.       — У вас были ключи?       Вопрос снова отзывается напряжением на лице Суйказана.       — Фусо дверь обычно не запирает, когда дома, — отвечает он сухо.       — Когда вы были у Фусо последний раз?       — Не помню. Неделю назад или две…       Он становится все мрачнее, и Какаши снова ищет способ его успокоить.       — Вы не заметили ничего странного тогда?       — Мм… да нет. Все вроде как обычно было. Я пришел вечером, переночевал там и ушел утром, так что детей даже не видел толком.       — Вы часто оставались там на ночь?       — Бывало, — уклончиво соглашается Суйказан.       — Как вы думаете, Фусо справлялась со своими материнскими обязанностями?       Суйказан задумывается, поднимает недовольный взгляд к лампами на потолке. Наверное, он мог бы быть красивым и приятным человеком, сложись жизнь иначе, но спиртное, дешевая еда и тяжелая работа сделали свое дело. Какаши не может разложить это ощущение неблагополучности на составляющие, просто видит нечто неуловимо общее в лицах Суйказана, Фусо, Амеюри…       — Как по мне, если дети не сидят голодные и в дерьме, то вполне справляется.       Какаши не спорит с ним. Осознанно медлит, давая ощущение, что допрос окончен.       — Мы почти все. Осталась одна формальность, — начинает он с видом человека, который сам устал от этого разговора. — Мы собираем образцы ДНК у всех, кто бывал в доме семьи Узумаки. Вы согласны сдать? Это не займет много времени.       Суйказан щурится, морщит лоб. Мимические складки выдают его эмоции раньше, чем он успевает открыть рот.       — Вы меня, что, педофилом считаете, что ли?! — рычит он.       Вряд ли Суйказан осознает, что выдал себя. Зацепка косвенная, но довольно надежная.       — Педофилом? — переспрашивает Какаши так, будто не заметил переход на повышенные тона. — Почему вы так уверены, что Карин подверглась сексуальному насилию?       Суйказан выкатывает глаза, хлопает ртом, прежде чем найтись, что ответить.       — Да очевидно же!       — Что именно?       — Да черт! Вы тупые тут все, что ли? — он почти скалится. — Зачем еще ее похищать? Не выкуп же у нищей шлюхи просить.       — Я вас понял, — Какаши просто кивает. — По поводу ДНК… это всего лишь формальность. Такая же, как журнал вождения или данные с телефона.       — Я вам тут в банку дрочить не собираюсь!       — В этом нет необходимости. Мы просто возьмем образец слюны.       — Да насрать, что это! Я вам доказывать ничего не буду!       Тензо поднимает голову, кажется, хочет что-то сказать, но Какаши подает голос первым:       — Мы не можем настаивать, это сугубо добровольная процедура, просто, если бы мы имели ваш образец ДНК, то могли бы больше вас не беспокоить.       — У вас доказательств никаких нет, так что плевать я хотел на ваши формальности, — Суйказан резко отодвигает стул, с грохотом проехавшись ножками по полу. — Нет и все тут!       — Мистер Суйказан… — Какаши без резких движений поднимается из-за стола и все еще цепляется за надежду его успокоить.       — Идите-ка вы нахер, — Суйказан решительно направляется к двери, — и ты, и твой недомерок!       Он дергает ручку, но замедляется, должно быть, осознав, что никто не пытается его остановить. Уходит, оставив дверь нараспашку.       Несколько секунд Какаши стоит, как стоял, прежде чем медленно осесть обратно на стул. Чувствует усталость, будто прошел десятки миль пешком. Старается думать о том, что делать дальше, а не о том, что сделал не так, но терпит поражение…       — Какаши, — зовет Тензо.       — Дай мне минуту, пожалуйста, — Какаши растирает лицо руками и смотрит перед собой на единственное, что осталось после Суйказана.       Стакан.       Сердце начинает биться быстрее. И раньше, чем Какаши успевает вскочить, он слышит из-за спины довольный голос Хидана.       — Люблю, когда подозреваемый тупой.       Какаши с Тензо синхронно оборачиваются и видят его в латексных перчатках.       — А разве?.. — начинает Тензо неуверенно.       — Грязный ли это прием? — смеется Хидан, осторожно упаковывая стакан в пакет для улик. — Да! Имеем ли мы право так делать? Ой, какое совпадение — тоже да!       — Серьезно?.. — Тензо переводит взгляд на Какаши, будто его слово имеет большую силу.       — Да, мы имеем право снимать ДНК с оставленного подозреваемыми мусора, — монотонно отвечает Какаши и до сих пор не верит, что все получилось.       — Расслабьтесь, сержант, — оказавшись рядом, Хидан самым фамильярным образом хлопает Тензо по щеке. — Завтра уже его повяжем.       Тензо отмирает, одергивает голову, но не решается облечь возмущение в слова.       — Все! — Хидан зубами стаскивает латексные перчатки и, свернув, отправляет их в мусорную корзину. — Я поехал в Отафуку. Выпейте пиво за мое здоровье!       Он скрывается в коридоре, хотя эхо его шагов звучит еще несколько десятков секунд.       Какаши разваливается на стуле, сползает чуть ниже по сидению и скашивает взгляд на растерянного Тензо.       — Не нравится он мне, — фыркает тот.       — Нравится или нет, но он достал нам образец.       — Одно другого не отменяет, — поводит плечами Тензо и берет блокнот со стола. — Пойдем на обед, раз есть время.

***

      Суйгецу заходит в кабинет молча, садится на стул и, не поднимая взгляд, шмыгает носом.       Обито знал, что он придет.       И ценит его доверие.       Но он был бы куда счастливее, если бы Суйгецу не приходил. Если бы у него не было причин сидеть здесь и, уставившись в пол, тревожно болтать ногами.       — Хочешь мне что-нибудь рассказать?       Суйгецу кивает.       — О чем? — помогает Обито.       — О Карин.       — Ты беспокоишься за нее?       — Нет.       — Почему нет?       Суйгецу поднимает голову и смотрит Обито в глаза взглядом настолько острым и прямым, будто резко повзрослел на пару десятков лет.       — Потому что она умерла, — говорит он с неожиданной злостью.       — Кто тебе это сказал?       — Мама.       — Суйгецу, — Обито осторожно, самыми уголками губ улыбается. — Откуда твоя мама может знать, что случилось?       У того на лице снова проступает что-то детское, едва заметно, но Обито ловит это выражение.       — Я не знаю…       — Полиция ищет ее. Я вчера был в участке и сам все видел.       На секунду Суйгецу воодушевляется услышанным, но почти сразу снова сникает.       — Они ее все равно не найдут…       — Почему ты так думаешь?       — Потому что ее забрал Крысолов. Как Саске.       Как дорого бы Обито заплатил за право произнести самое неуместное обещание, что все будет хорошо, за сказку о том, как Крысолов увел Карин следом за Саске в прекрасный город, и там они наконец счастливы вдали от жестоких и безразличных взрослых. Туда, куда Суйгецу точно не попадает, потому что у него есть старший брат и Кисаме. Это сказка, в которую Обито сам хотел бы верить.       — Идиотка! — Суйгецу хлопает ладонями по коленям, кривит рот. — Она наверняка пошла его искать!       Нахмурившись, Обито уточняет:       — Кого именно?       — Дурацкого Саске!       — Почему ты так думаешь?       Суйгецу тушуется, недолго молчит, прежде чем признаться:       — Она мне говорила… ну, однажды сказала, что… хочет туда, где он… — его голос начинает дрожать. — Я подумал, что она… ну, просто так это сказала. А вдруг она правда…       Он громко всхлипывает и со злостью трет лицо руками.       — Суйгецу. Ты ни в чем не виноват. Даже если Карин сама ушла, ты не мог знать, что она это всерьез. Оберегать ее — ответственность взрослых.       — Но они ее не спасли!       — Да, — соглашается Обито, хоть и не уверен, что это правильно. — И ты никак не мог на это повлиять. Но ты можешь злиться на них, если чувствуешь такую необходимость.       Суйгецу шмыгает носом.       — Я злюсь… — бурчит он.       — Хочешь рассказать мне об этом?       — Да! — Суйгецу вскидывает голову. — Почему мама Карин о ней не заботилась? А Карин, дура, ее еще и защищала! Зачем она так? Я бы своих никогда защищать не стал!       Он смотрит на Обито так, будто ждет ответа.       — Не всем легко признать, что родители могут быть не правы.       — Почему?       — Потому что это страшно. Перестать доверять тем, кто должен о тебе заботиться.       — Ну а что, лучше верить, и верить, и верить, пока они тебя подводят, так, что ли? Это же тогда каждый раз обидно будет! — Суйгетсу взмахивает руками, скалит зубы.       Обито ждет, не перебивает и оставляет паузу на случай, если тот не закончил. Но Суйгецу молчит.       — Это действительно обидно. И ты имеешь право защитить себя от этой обиды. Но кому-то, как, например, Карин, эта вера дает надежду. Здесь нет правильного или неправильного. Просто каждый выбирает тот способ справиться с болью, который ему помогает.       — Глупо… — огрызается Суйгецу, но, кажется, начинает понимать.       Он хочет думать именно так — Обито в этом почти уверен и, наверное, по-человечески согласен. В его жизни тоже были попытки любить через боль и слезы. Но это, как и любой другой личный опыт, сейчас не имеет значения. Все, что Обито может сделать, как психолог — не вмешиваться в защитный механизм, если тот работает, и поискать другие пути сохранить в Суйгецу хоть какое-то доверие к миру.       — Если не родители, то, может быть, у тебя есть кто-то, кому ты мог бы верить?       — Мангетсу, — отвечает тот почти без паузы, но потом вдруг прячет взгляд. — Хотя он бы мне сейчас ничем не помог…       Губы Суйгецу плаксиво вздрагивают, но он тут же хмурится и будто сам себя одергивает.       — Почему нет?       — Потому что… он бы… — голос дрожит все заметнее, — ну, сказал бы что-нибудь вроде того, что плачут только чмошники или «не реви — соплями подавишься»…       — Тебя это ранит?       — Не знаю… да?.. — Суйгецу неуверенно поднимает взгляд.       — Давай пофантазируем. А что бы ты хотел, чтобы он тебе сказал?       Суйгетсу дергает плечами.       — Не знаю… чтобы не говорил, что это чмошно…       — А что вместо этого?       — Просто… чтобы сказал, что я могу плакать из-за Карин, потому что это правда страшно… и может… просто посидел бы рядом.       Обито мягко улыбается.       — Хочешь позвоним ему и спросим?       — Нет! — Суйгецу чуть не подскакивает на стуле и тогда Обито идет другим путем.       — Тогда хочешь, я тебе это скажу?       Немного помедлив, Суйгетсу кивает.       — Суйгецу, то, что случилось с Карин, это правда страшно. И плакать, когда с дорогим тебе человеком случается что-то плохое, это абсолютно нормально. Так что поплачь, если тебе это нужно.       Суйгецу будто только и ждал разрешения: его глаза наполняются слезами и, спрятав лицо в ладони, он громко всхлипывает. Он не пытается сдерживаться, плачет в голос. Весь сжимается, будто в попытке стать меньше, исчезнуть.       И как бы сильно Обито ни хотелось, он не позволяет себе его утешить. Потому что нет другого места, где Суйгецу позволит себе плакать. Самое большее, что Обито может сделать — это обойти стол, сесть рядом и положить ладонь между лопаток. Подтвердить свое участие и присутствие.       Он бы и сам заплакал. Беспомощно, по-детски отчаянно.       История Карин ударила по Обито куда сильнее, чем он ожидал. Буквально сбила с ног и оставила лежать с вопросом: мог ли он предотвратить случившееся? Обито говорит — нет, но сам себе не верит. Он не маленький мальчик, который может переложить ответственность на взрослых. Он взрослый, который сделал все, что мог, но этого оказалось недостаточно…       Профессиональная этика подсказывает: слишком много личного, слишком много собственной боли, которую Обито рискует расплескать любым неосторожным движением. С таким не идут к клиентам, с таким идут на супервизию. И Обито обязательно расскажет об этом психотерапевту сегодня вечером, только вряд ли один разговор поставит его на ноги.       Других вариантов у него нет. Обито знает, что вопреки любой этике останется здесь. И рыдающий под его ладонью Суйгецу — тому причина.       Обито снимает очки и, упершись взглядом перед собой, просто ждет. А когда дожидается, и плач рядом стихает, все же позволяет себе чуть больше, чем должен делать психолог.       — Суйгецу.       — М? — тянет тот и громко шмыгает носом.       — Мы ведь с тобой друзья?       — Ну… да, наверное.       — Тогда обещай мне кое-что.       — Что?       — Если ты захочешь отправиться на поиски Карин, приди и расскажи мне об этом. Обещаешь?       Суйгецу смотрит на него припухшими глазами, моргает, и последние слезы сбегают по раскрасневшимся щекам. Он думает, принимает решение, и это хорошо.       — Обещаю, — наконец отвечает Суйгецу и протягивает кулак с отогнутым мизинцем.       — Спасибо, — улыбается Обито и сцепляет их пальцы.       

***

      За руль Кисаме садится уже в поздних сумерках. Они закончили искать, когда стало слишком темно, но ему показалось неправильным просто сесть и уехать.       Координатор, блондинка с холодным лицом, представилась ему как Самуи. И в личном общении оказалась куда теплее, чем выглядела поначалу. Даже улыбнулась и сказала «спасибо».       С другими не уехавшими сразу волонтерами Кисаме помог ей сложить тент и упаковать его вместе со столом, термопотом и другим скарбом в машину. После они еще недолго стояли у обочины, допивали остывший кофе и обсуждали план поисков на завтра.       Пока наконец Кисаме, окончательно замерзший, не двинулся в сторону дома.       Он не исключает, что накручивает себя, но атмосфера в Чидори Хиллс сегодня кажется тревожной. Без конкретики, просто что-то не то в воздухе, во взглядах прохожих, в том, как бездомная кошка перебегает дорогу.       Наедине с собой Кисаме может признать то, что старается не произносить вслух. Дело не в репортаже и даже не в «эгоистичном желании быть хорошим человеком». Дело в том, что Кисаме не наплевать. На город, на девочку, на то, поймают ли похитителя. И общественный резонанс — это то немногое, что он может сделать.       Перемены в собственной голове пугают. Но Кисаме все реже просыпается посреди ночи в холодном поту с навязчивым желанием сесть в машину и уехать из Чидори Хиллс. Ответственность прибила его сюда якорем, тяжелым и надежным. Перед мужем. Перед Суйгецу, которому никто, кроме них, не поможет.       Кисаме поворачивает на знакомую улицу, в середине которой стоит их дом. И тревога понемногу уступает место усталости. Там его ждут. Там он примет ванну, поужинает, позовет Мангетсу в комнату просто вместе полежать.       Свет в гостиной не горит, но по стенам мелькают цветные пятна от экрана.       Кисаме паркуется на подъездной дорожке и, нащупав ключи в кармане, выходит из машины. Снег к вечеру схватился и теперь не чавкает, а хрустит под ногами. Приятно.       У двери он замирает.       Чувствует, как срывается пульс и покрывается потом спина. Кисаме резко глотает сырой прохладный воздух. Желание сесть в машину становится почти паническим. Вместо надежного якоря — только ручка двери, за которую Кисаме хватается.       Он не может уловить, откуда берется эта паника.       Телевизор внутри орет слишком громко.       И, нетвердой рукой провернув ключ в замке, Кисаме открывает дверь. Все понимает с порога и заставляет себя сделать шаг внутрь.       Первым в лицо бьет густой запах, грязный, немного землистый. Кисаме хорошо его помнит — так пахла мама. Гостиная, освещенная экраном телевизора и затянутая дымом, больше не кажется знакомым местом.       Мангетсу не один, и это как будто бы должно все объяснять. Но не объясняет.       Они с Амеюри полулежат на ковре, опершись спинами на диван. Вокруг пустые бутылки, обертки от еды и еще черт знает что. Глядя в экран, эти двое смеются и, кажется, не замечают открытой двери.       Страха больше нет. Есть другая эмоция, та, которой Кисаме всеми способами старается избегать.       Не сдержавшись, он бьет кулаком по выключателю, и в гостиной загорается верхний свет. Амеюри взвизгивает и закрывает лицо руками.       — Эй! — Мангетсу, сложив ладонь козырьком, поднимает голову. Движения неловкие, разлаженные. Смотреть противно. — Какого хера?!       — А у меня к вам совершенно тот же вопрос, — голос звучит ровно, твердо, несмотря на поднимающуюся из живота дрожь.       Не разуваясь, Кисаме проходит вглубь гостиной.       — Да все в порядке, — смеется Мангетсу. — Не истери.       — Уверяю тебя, я — само спокойствие, — отвечает Кисаме, почти на разжимая зубы.       — Вечно твой сраный муженек весь кайф ломает, — Амеюри смотрит на него сквозь пальцы. — Может свалишь на пару часов, еще трупы поищешь? Или чем ты там занимался?       Мангетсу смеется, и что-то внутри Кисаме обрывается.       Вцепившись в запястье Амеюри, он рывком ставит ее на ноги и тянет к двери.       — Какого хера ты делаешь?! — вопит она, перекрикивая телевизор. — Отпусти меня, гребаный урод!       — Эй, не смей ее трогать! — догоняет в спину голос Мангетсу. — Кисаме!       Кисаме сжимает зубы, игнорирует попытки Амеюри его ударить. Она куда сильнее, чем кажется, и точно умеет драться. Но боль от врезающегося то в спину, то в плечо кулака проходит мимо.       — Кисаме, твою мать!       Где-то в глубине головы еще шепчет голос, подсказывает, насколько проще было бы бы сесть в машину и уехать. Но Кисаме не слушает ни его, ни ругань Мангетсу. Он выпихивает Амеюри за дверь, быстро находит взглядом незнакомые ботинки и куртку, чтобы швырнуть следом.       — Я убью тебя, ублюдок! — рычит она и удивительно ловко для своего состояния поднимается с земли.       — Я вызову полицию, если ты не уйдешь.       Кисаме знает, что не вызовет, как бы сильно ему этого не хотелось. Потому что в суде за опеку задокументированный эпизод скандала с упоминанием наркотиков явно не будет козырем в их рукаве.       — Да кто ты такой, чтобы мне указывать?       Тело работает на рефлексах, и, когда Амеюри замахивается, Кисаме толкает ее в грудь. Она не сразу падает, сначала пятится и только потом спотыкается, запутавшись в собственных ногах.       — Мудак!       — Стой, блядь! — Мангетсу дергает его за плечо. — Не смей ее трогать!       Кисаме оборачивается. Смотрит в его перекошенное лицо, в широко раскрытые глаза со зрачками настолько огромными, что за ними почти не видно радужки.       — Она уйдет.       — Нет.       — Тогда я уйду.       В ту секунду, что Мангетсу молчит, у Кисаме сжимается в груди. Одно слово — и он пойдет за камерами, ноутбуком и папкой с документами. Остальное не жалко, Кисаме не привык привязываться к вещам. Первую ночь можно провести в мотеле Котон Крик, утром — в дорогу. Свежее белье и футболку он купит по пути, на первое время хватит. Главное найти новое расследование, чтобы было, куда ехать. Останется вопрос с разводом, но, наверное, Конан сможет его проконсультировать, как лучше поступить…       — Ты мне ультиматумы ставить будешь? — шипит Мангетсу.       Не готовый к нападению, Кисаме пропускает удар. Пошатнувшись, он накрывает челюсть ладонью. Во рту вспыхивает вкус крови.       — Правильно! К черту его! — Амеюри заходится смехом.       Кисаме сжимает руку в кулак, но, мазнув по Мангетсу взглядом, понимает, что не ударит в ответ.       Он резко распрямляется и, захлопнув входную дверь, дергает щеколду — просто чтобы не слышать больше смех. Амеюри тут же переходит на крики, ругань и удары в дверь.       Наверное, вся улица уже в курсе, и хочется верить, что никто из них не вызовет полицию.       — Не смей, блядь! — Мангетсу бросается к двери, чтобы сорвать щеколду.       Кисаме действует быстро, как учили: шаг вперед, захват за локоть, разворот, страховка — чтобы не швырнуть, а ровно, одним твердым движением, уложить лицом в пол. Дальше нужно упереть колено в спину и заломать руки, но здесь Кисаме себя останавливает. Вместо этого садится верхом и сводит запястья Мангетсу на пояснице.       — Отпусти! — шипит тот. — Твою мать, Кисаме! Она моя сестра, сраный ты мудак!       — А я твой муж, — глухо отвечает Кисаме.       — И что, блядь, с того?! Тебе это какие-то особые права дает, что ли?!       Перед глазами слишком ясно становится образ того, как он вцепляется Мангетсу в волосы и, оттянув голову назад, бьет лицом об пол.       Нет.       Кисаме сглатывает и, резко наклонившись, опускает свободную ладонь ему на затылок. Почти не давит, только фиксирует голову прижатой к полу щекой.       — Ты в такой дом хочешь привести ребенка?       — Какая разница, если его здесь нет?! — Мангетсу скалится.       — И не будет, если хоть кто-то узнает, что ты куришь травку у себя в гостиной.       Мангетсу дергается, и удерживать его руки становится все сложнее.       — Да не узнал бы никто! Ты сам устроил сцену на всю улицу!       — Будь добр, послушай меня, — проговаривает Кисаме сквозь зубы, — мы взяли на себя ответственность. Наш брак, этот дом… напомнить тебе, сколько мы платим Конан за ее услуги? И ты рискуешь всем этим ради… ради чего? Чтобы доказать сестре, что не стал унылым обывателем? Что с тобой все еще весело?       — Пошел ты!.. — Мангетсу сводит лопатки, резко подается вверх.       Кисаме снова прибивает его к полу, и в этот раз выходит грубее, чем он считает уместным. Хотя в этой ситуации сложно говорить об уместности. Ему не хочется ничего из того, что он говорит и делает.       — Трезвым ты ей не нужен, и ты лучше меня это понимаешь. Поэтому и злишься.       — Закрой рот! Она моя семья!       — Тогда и твои родители тоже, правильно я понимаю?       — Ты ни хрена не знаешь!       — Я знаю ровно то, что ты мне говоришь, — выдыхает Кисаме и наклоняется ниже. — Мангетсу… знаешь, кому ты нужен трезвым?       Тот не отвечает, но дышит тяжелее и громче. Кривится так, будто хочет не то заплакать, не то вцепиться зубами Кисаме в горло.       — Суйгецу. И мне.       Рывком головы Мангетсу сбрасывает его ладонь с затылка, сам утыкается лбом в пол.       Кисаме замолкает, дает ему время подумать. Ругань Амеюри и удары в дверь затихли — он не заметил когда, но это и неважно. Важно, что она ушла и теперь все происходящее касается только их двоих.       — Отпусти, — говорит Мангетсу тихо, но Кисаме слышит, как в его голосе вибрирует злость.       Стоит ослабить хватку на запястьях, как он упирается ладонями в пол, чтобы встать. Кисаме подскакивает. Тело все такое же напряженное, готовое в любой момент сгруппироваться и защитить себя.       Но Мангетсу не нападает. Даже не оборачивается, просто молча уходит в комнату и закрывает за собой дверь.       Кисаме вздрагивает от резкого звука и остается один. Под шум телевизора медленно дышит и постепенно замечает боль в челюсти, пот на спине, то, как дрожат руки.       Он отступает еще на полшага назад и, ощутив позади дверь, сползает по ней на пол. Сидит, прижав колени к груди, смотрит перед собой и ничего не видит.

***

      — Как дела в школе? — спрашивает Данзо за ужином и это такая же часть их ежедневной рутины, как молитва перед едой. Не самая приятная, но, как и утренний автобус, задающая жизни понятный ритм.       Итачи не заметил, в какой момент дежурный ответ перестал устраивать Данзо.       Слишком многое поменялось в его поведении после исчезновения Саске. Он будто стал мягче, внимательнее, и даже количество полученных от него пощечин Итачи может пересчитать по пальцам одной руки.       — Все нормально.       — У тебя нет проблем с учебой?       — Нет.       Данзо всматривается в его лицо, словно что-то ищет. Потом качает головой и будто бы даже улыбается.       — У тебя слишком отросли волосы. Сходим в парикмахерскую в субботу.       На ферме никто не стриг волосы, после — Данзо ввел правило, которому Итачи привычно покорился. Сейчас внутри вспыхивает слабое, но сопротивление. Волосы кажутся чем-то своим. Чем-то, что принадлежит только ему.       — Можно нет? — спрашивает Итачи осторожно.       Ждет недовольства, но на лице Данзо отражается только удивление.       — Хочешь быть похожим на своего друга?       Щеки обдает жаром, будто причина и в самом деле в длинных волосах Дейдары. Может быть, это даже правда, но — Итачи уверен — только отчасти.       Смелости спорить он в себе не находит, и Данзо продолжает сам:       — Я не хочу, чтобы ты подражал ему.       Итачи поджимает губы, торопится исправить ситуацию, как умеет.       — Прости.       — Я подумаю до субботы.       Итачи удивленно моргает и тут же прячет взгляд.       — Спасибо…       Вздохнув, Данзо не отвечает. То ли задумывается, то ли отвлекается на еду — молчание длится, должно быть, минут пять, пока он не отодвигает от себя пустую тарелку.       — Тебя беспокоит то, что случилось с девочкой Узумаки? Хочешь поговорить об этом?       Обезоруженный прямым вопросом, Итачи отвечает так честно, как может.       — Я не знаю, что сказать.       — Что хочешь.       Он медлит. Идея говорить Данзо все, что хочет, не кажется безопасной. Даже если тот сам предлагает.       Медленно, чтобы не издавать лишних звуков, Итачи кладет вилку на край тарелки.       — Саске и Карин похитил один человек?       — Мы не можем этого знать. Мы даже не можем знать, был ли Саске похищен, — отвечает Данзо будто бы нехотя.       Итачи снова думает про рассказ Нагато и про перепачканную кровью постель.       — Наверное, лучше, если он сам ушел?       Лицо Данзо мрачнеет, и даже взгляд будто бы становится темнее. Итачи невольно сжимает зубы, напрягает спину в ожидании удара. Но Данзо тяжело выдыхает и смотрит в сторону.       — Наверное.       — Ты не веришь, что его найдут? — спрашивает Итачи раньше, чем успевает обдумать это решение.       Данзо ставит пустые тарелки, одну в другую, кладет сверху вилки и встает, чтобы унести. Итачи перехватывает посуду из его рук.       — Давай я, — шепчет он и, не услышав возражений, спешит к раковине.       Ему то ли стыдно, то ли страшно. И пока Итачи с безумно колотящимся сердцем моет посуду и ругает себя за то, что слишком осмелел, Данзо просто проходит мимо. Ставит чайник на плиту и вроде бы не выглядит раздраженным.       Было успокоившись, Итачи закручивает кран и оборачивается. Но снова замирает, когда ловит внимательный взгляд Данзо.       — Судьба Саске сейчас в руках Господа.       Глупо было ждать от него другого ответа, но это все равно разочаровывает. Итачи не успевает удержать лицо, хмурится и отвечает под нос:       — Ясно.       Решает уйти к себе, пока не стало поздно.       — Итачи, — строго окликает Данзо и указывает кивком головы на стул. — Сядь.       Итачи подчиняется. Садится, сложив ладони на столе и опустив взгляд. Внутри стягивает. Похоже на то, что он испытывал на ферме, когда стоял на коленях перед братом Изуной и пытался угадать, в чем провинился. Похоже, но не до конца. Тогда он не чувствовал в себе злости, только сковывающий ужас.       — Ты ведь не это хотел сказать, — говорит Данзо, скрещивая руки на груди.       Итачи сглатывает, молчит.       — Скажи. Я тебя выслушаю.       Горло сдавливает, в груди поднимается гадкая дрожь. Итачи видит лежащие на столе ладони, те вздрагивают и вдруг кажутся чужими.       — Я не хотел слушать про Бога, — признается он тихо и поднимает взгляд. — Я спросил, что ты думаешь.       Данзо выдыхает и, скрипнув стулом по полу, садится напротив.       — Я молюсь за него каждый день, но… прошло почти полтора месяца. Вероятность найти его живым почти ничтожная. Так что… нет, я не верю.       — Зачем тогда молишься?       — Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам, — цитирует Данзо по памяти.       — Я не понимаю, — выдыхает Итачи со злостью.       Он уверен, что уже перешел черту допустимого, но Данзо только печально улыбается.       — Когда рациональной надежды нет, нам остается только надеяться на чудо. А любые чудеса — дело рук Господа.       — Бог хоть раз являл тебе чудо?       — Он сохранил мне жизнь. Мне этого достаточно.       — На войне? — уточняет Итачи, чуть подавшись вперед.       — Да.       — Но ты говорил, что на войне Бога нет.       — Главное, что Он был в моем сердце.       — Не понимаю, — упрямо повторяет Итачи и не пугается, когда Данзо хмурится в ответ.       — Вижу.       Он встает из-за стола, подходит к плите, чтобы закрутить конфорку под чайником. Движения, твердые, резкие, не сулят ничего хорошего.       — Иди наверх.       Итачи подчиняется. Сам знает, что не должен был дерзить, спорить, сомневаться. Даже если Данзо сам предложил. Вот только раскаяться никак не выходит.       Когда они поднимаются в комнату, он вцепляется в полы свитера, ждет команды, чтобы дернуть наверх. Но Данзо ее не дает.       — Когда ты молился в последний раз? — спрашивает он.       — Вчера. В церкви.       — Я имею ввиду — наедине с собой.       Итачи не молился так давно, что не может вспомнить. Прямо сейчас кажется, что в понимании Данзо — возможно, и никогда.       — Давно.       Данзо кивает, будто сам с собой соглашается, и опускает ладони на плечи Итачи. И, ведомый его руками, тот оборачивается к кровати лицом, опускается на колени. Замирает.       Стук сердца отдается в ребрах, ощущается слабым биением в висках.       — Помолись, — говорит Данзо. — Попроси прощения. Поблагодари. И расскажи, что у тебя на душе. Господь выслушает тебя. И станет легче.       Итачи склоняет голову и стискивает зубы, лишь бы ничего не сказать.       Когда Данзо уходит, закрыв за собой дверь, облегчение не наступает. Все кажется абсурдным и будто не до конца настоящим.       Итачи упирается взглядом в покрывало, расправляет складки и думает о том, что в этой постели спал Саске. Эта мысль, будто взявшаяся из ниоткуда, вспыхивает ярче других. Заполняет собой все и отзывается тупым отчаянием.       Лучше бы Данзо его избил.       Это было бы не так мучительно, чем снова стоять на коленях и делать вид, что в кого-то веришь.       Бога нет — напоминает себе Итачи и поднимает взгляд на деревянный крест, прибитый к стене между ярусами кровати.       Итачи может придумать, за что должен просить прощения, но не знает, за что должен благодарить. Если Бог есть, то Он забрал всех: Шисуи, Изуми, Саске. Оставил на их месте сквозную дыру.       За это Итачи должен быть благодарен?       Он сжимает кулаки, чувствует дрожь.       — Верни мне Саске, — произносит Итачи беззвучно.       Шепчет снова — уже вслух, едва слышно:       — Верни.       Тишина в комнате кажется гуще воздуха.       Итачи медленно опускает лоб на покрывало, выдыхает в скомканную ткань.       Пусть Данзо считает, что он молится. Пусть Бог, если Он есть, слышит это как молитву.       Ему все равно.       Главное — чтобы Саске был жив.       

***

      День проходит странно, сумбурно: суета, люди, разговоры. После отъезда Хидана у Какаши не было времени даже толком покурить, и все равно к вечеру он чувствует себя так, будто ничего не делал. Когда он заканчивает со свидетелями, приезжают журналисты и выжимают из него последние соки. Какаши старается быть дружелюбным, отвечать на вопросы конструктивно и выдавать только ту информацию, которая поможет расследованию. Старается быть ответственным и не спрашивать себя, почему шеф Сарутоби в шесть вечера уехал домой.       Только в девять Какаши выкуривает сигарету, заливает лапшу быстрого приготовления кипятком и сквозь пустой участок идет в каморку.       Вид склонившегося над экраном Тензо немного помогает смириться с реальностью.       Устроившись на диване, Какаши отгибает крышку из фольги и опускает вилку в пластиковый стакан, размешивает. Резкий запах прямо сейчас кажется божественным.       Тензо бегло оборачивается, и Какаши машинально реагирует:       — Заварить тебе тоже?       — Нет, спасибо, — отзывается тот отсутствующим тоном и, обернувшись снова, трет глаза. — Посмотришь, что у меня?       — Конечно. Просто параллельно поем, — Какаши наматывает лапшу на вилку.       — Ага… — Тензо снова смотрит в монитор, переключается между папками, пока не находит ту, в которой лежат видеоролики. — От Пайн стрит 10 до минимаркета примерно двадцать метров, так что время предлагаю считать почти точным.       — Угу, — кивает Какаши с набитым ртом.       — Такси приехало в 23:08, в 23:13 уехало. Номер разобрать не удалось, но качество съемки относительно неплохое…       Тензо открывает скриншот, на котором можно разглядеть рыжеволосую женщину на заднем сидении. Прическа, белая кожа и воротник дубленки подсказывают, что в машине действительно Фусо.       — Контакты таксиста мы получили. Он ее вспомнил, по телефону сказал, что Фусо ехала одна, без багажа. Но он согласен приехать, повторить под запись и сдать образцы ДНК, если нужно.       — Пригласишь его, если ДНК Суйказана не совпадет?       — Конечно, — Тензо делает пометку в блокноте и открывает видео. — Кстати, про Суйказана. Вот… в 00:41 камера засекла его на пути к дому.       На экране отчетливо видна исполинская фигура на противоположной стороне улицы. Суйказан идет медленно, спрятав руки в карманы, где-то на середине спотыкается, но продолжает путь.       Какаши медленно опускает поднесенную ко рту вилку. Моргает и, еще раз обдумав, спрашивает без того очевидное:       — Он без машины?..       — Да, — Тензо кивает. — И я тебе даже больше скажу…       Он открывает другой ролик. Пейзаж все тот же, но время на часах 01:26.       Суйказан входит в кадр со стороны дома семьи Узумаки. Он останавливается на краю дороги, осматривается и перебегает ее, тяжело переваливаясь. После того, как Суйказан исчезает внизу кадра, видео заканчивается, и Тензо запускает следующее, с камеры внутри магазина. Там Суйказан какое-то время бродит между полками, берет в руки разные товары, как будто рассматривает этикетки, но на деле даже не опускает голову. Так продолжается несколько минут. Какаши успевает доесть лапшу и пересесть ближе к экрану к тому моменту, как Суйказан берет несколько бутылок пива и пакет чипсов. Оплатив покупку картой, он выходит из магазина, и Тензо снова меняет видео. Но там нет ничего, кроме Суйказана, продолжившего свой путь в противоположную от дома 10 по Пайн стрит сторону.       — Все, — Тензо оборачивается. — Я просмотрел до утра воскресенья. Суйказан больше не появлялся в кадре.       Какаши чувствует, как просится назад съеденная лапша. Волевым усилием он остается неподвижным. Думает, вертит версии, переставляет известные ему детали пазла, но раз за разом приходит только к одному выводу.       — Он не забирал ее…       — Получается, так, — тихо соглашается Тензо.       — А мусорные баки кто-нибудь проверял? По выходным их не вывозят, правильно?       — Да, ребята проверили в воскресенье все мусорные баки по Пайн стрит.       Какаши коротко задумывается.       — А нежилая квартира на втором этаже?       — Югао с командой смотрели, она заперта. Можно связаться с собственником, чтобы получить разрешение на обыск.       — Сделаешь?       — Конечно, — Тензо быстро записывает и упирается в Какаши выжидающим взглядом.       Хотелось бы сказать ему хоть что-то, но в голове нет не единой теории.       Какаши трет лицо рукой.       — Ты нашел, во сколько Карин пришла домой?       — Да. В 16:17 она проходила мимо минимаркета.       — Почему так поздно?       — Она была в «Хиллтоп динер» после школы, с девочками Хатаруно и Яманака. Миссис Яманака это подтвердила.       — Ладно, допустим… что еще ты нашел?       Тензо чуть заметно морщится.       — Психолог вернулся домой в пятницу в 17:05, уехал в субботу в 9:42. Нагато ушел в пятницу в 7:04, вернулся в воскресенье в 01:32. Остальные машины и прохожих я заскринил, но только начал разбирать… — чем больше Тензо говорит, тем менее уверенно звучит его голос. В конце он сглатывает и отводит взгляд. — Я нашел еще кое-что… тебе, скорее всего, не понравится.       Какаши и так не нравится ничего из того, что он уже услышал. Вся теория, а вместе с тем и надежда найти Карин живой, развалилась в руках. У Суйказана было сорок пять минут. Слишком мало, чтобы дойти до дома, подняться на третий этаж, принять решение, изнасиловать, убить, придумать план и избавиться от тела…       — Ладно… что у тебя? — выдыхает Какаши.       Тензо молча открывает очередное видео. Все та же улица, только ранним субботним вечером — время на часах 17:21. Когда в кадре появляется машина, Тензо щелкает пробел, и видео замирает. На экране отчетливо видна темно-красная Хонда Цивик. И даже особо не нужно всматриваться, чтобы понять, что у водителя рыжие волосы.       С резким выдохом Какаши откидывается на спинку стула. Не чувствует ни разочарования, ни воодушевления. Принимает удивленное, как еще одну версию, с которой можно работать.       — Сколько времени Акасуна провел на Пайн стрит?       Тензо сверяется с блокнотом.       — Около двадцати трех минут.       — Мало… — выдыхает Какаши, нащупав пачку сигарет в кармане плаща.       — Мало, — соглашается Тензо.       Они замолкают, и тишина в каморке кажется такой плотной, что хоть цепляйся за нее руками. Какаши смотрит в застывший на экране кадр и пытается достроить картину вокруг него.       Двадцать три минуты…       Всю последовательность событий можно уложить в этот промежуток, если предположить, что преступление было спланировано и выполнено без единой ошибки. Какаши слышал про кейсы, где убийство совершалось чуть ли не за время обеденного перерыва, при условии, что преступник успевал добраться до места и вернуться на работу.       — Я запрошу доступ к камерам по маршруту от Пайн стрит до дома Акасуны. Нужно понять, куда он поехал после, — говорит он монотонно и повторяет, как мантру. — Если по Суйказану не будет совпадений.       — Хорошо.              Когда он выходит курить, Тензо увязывается следом. Какаши протягивает ему раскрытую пачку, но тот только качает головой. Долго всматривается в лицо Какаши, о чем-то думает, пока не говорит:       — Может поедешь домой, поспишь?       Какаши жмурит глаза в улыбке, хотя сам догадывается, как натянуто выходит.       — Так плохо выгляжу?       — Да нет, просто… — Тензо поджимает губы, морщится, — если ДНК совпадает, то мы завтра поедем на задержание, разве не так?       — Так, — соглашается Какаши и все никак не может понять, к чему тот клонит.       — Ну, тогда хорошо, если у тебя будет ясная голова…       Какаши беззвучно смеется, наконец осознав, чего опасается Тензо. Тот смотрит почти обиженно, и приходится пояснить:       — Не думаю, что лишние несколько часов сна что-то сильно изменят… адреналиновое мероприятие как-никак.       Тензо, нисколько не впечатленный, продолжает упрямиться.       — И все равно.       — К тому же, как я поеду, если ты еще работаешь?       — Шеф же уехал, — возражает Тензо, чем порядком удивляет.       Наверное, если сказать ему, что Какаши думает по этому поводу, то Тензо только больше расстроится. Спорить с ним о чувстве долга и ответственности сейчас нет никакого желания.       — Я немного с видео еще посижу и тоже поеду.       — Ладно… — выдыхает Какаши. — Звони, если найдешь что-то срочное.              В машине Какаши перестает делать вид, что в порядке. Он выдыхает, упирается взглядом в дорогу и стискивает руль так, что пальцы белеют.       По-своему Какаши благодарен себе за то, что не стал слишком уж обнадеживаться. Вчера его не покидало чувство, что все не может быть так просто. Потому что просто и не было.       И уже начинает казаться, что Суйказан нервничал на допросе, потому что знал — он видел девочку последним. А может и не ее, а перепачканную кровью постель. Это бы объясняло, откуда его волосы на кровати. Если они вообще его.       Версия звучит немного притянутой, но относительно правдоподобной. И если рассматривать ее, как рабочую, то преступление произошло между четырьмя вечера и часом ночи, и главный вопрос — знает ли правду Фусо. Со слов Обито выходит, что Карин не хотела идти домой, потому что там никого нет… Какаши не догадался узнать у Фусо, где она была в пятницу днем, чтобы сейчас проверить, сходятся ли их показания.       Нравится Какаши это или нет, а разрешение на обыск в квартире Обито попросить придется. Для начала у него самого. А еще проверить других жильцов Пайн стрит, которые могли попасть в дом 10, миновав камеры.       Отчего-то вспоминается дом двадцать семь. Не столько даже он сам, сколько длинные грязно-рыжие волосы Амеюри Хозуки. А еще дела Карлы Хомолки и Пола Бернардо, Иэна Брейди и Майры Хиндли, супругов Фреда и Розмари Уэст.       Какаши останавливает себя, на секунду зажмуривается и, отпустив одну руку от руля, растирает лицо.       Ему нужна помощь.       И, кажется, кроме Хидана Ютани, надеяться сейчас не на кого. У Тензо недостаточно опыта, чтобы посмотреть на ситуацию критически, а шеф, скорее всего, пожмет плечами и пожелает Какаши удачи.       Он паркуется у дома, решает не загонять машину в гараж на случай, если придется сорваться в участок. В окнах не горит свет и, оказавшись внутри, Какаши решает не включать его.       Сняв плащ и обувь, он проходит в гостиную и видит отца, спящим на диване. На столе пустая бутылка, в воздухе знакомый запах.       Это должно было случиться — говорит себе Какаши и все равно чувствует, как щиплет в носу.       — Папа…       Он подходит к дивану, останавливается. В свете уличных фонарей можно рассмотреть поблескивающее от пота лицо. Безвольное и безмятежное. И чем дольше Какаши на него смотрит — тем отчетливее пустота внутри.       Становится жалко. Хотелось бы сказать, что отца, но на самом деле себя самого.       Какаши садится на пол перед диваном и приваливается к нему спиной, зажмуривается. Ждет, когда станет легче.       Бездумно он достает телефон из кармана. Свет экрана режет глаза и, прищурившись, Какаши убирает яркость. Он открывает список контактов, просматривает номера. Столько людей за последние сутки предложили ему помощь…       Какаши смотрит в экран до тех пор, пока тот не заволакивает пеленой. Он запрокидывает голову, кладет телефон на пол и нащупывает позади себя отцовскую руку. Перекидывает ее через свои плечи в подобии объятий, вжимается шеей в теплый сгиб его локтя и закрывает глаза.