Крысолов

***

      Когда младенец плачет, тело реагирует как будто само, по привычке:       Проснуться. Встать с кровати. Вытащить из коробки.       Он редко когда орет в голос. Скорее тихонько скулит, будто сам не уверен, стоит ли.       — Эй! Заткни его, пока родители не проснулись! — шипит сестра, высунувшись из-под одеяла.       — Я пытаюсь.       Рука привычным движением оттягивает пеленку. В темноте не видно, но запаха нет.       — Чего там?       — Жрать, наверное, хочет.       — Ну так дай ему жрать!       — Помогла бы.       — Я здесь причем?       — А я?       Сделать самому было бы проще, но правда такова, что без материнской груди кормить его нечем. И все эти споры просто от беспомощности.       В дальнем конце трейлера, где спят родители, уже слышны возня и еще тихие, сонные попытки ругаться. Отец требует у матери встать, она у него — оставить ее в покое. Но скоро кто-то из них встанет, и тогда плохо будет всем.       — Ну тихо ты, тихо…       Младенец, сколько его не качай, не успокаивается, плачет только надрывнее.       — Рот ему закрой, — подсказывает сестра, спрыгнув на пол.       — Я тебе сейчас рот закрою.       Она не отвечает, втискивает ноги в кроссовки, уже готовая к побегу.       Очень своевременно, потому что в дальнем конце трейлера скрипит кровать.       — Я не понял, проблема такая, что ли, ребенка успокоить? — рычит отец, и его темный силуэт уже рисуется в проеме.       Голос приходится понизить до шепота, едва слышного за детским плачем:       — Возьми мои кроссовки и открой дверь.       Сестра не пытается язвить и спорить, сама все понимает не хуже. Подхватывает с пола его обувь и, толкнув дверь, первая вылетает из трейлера.       Кое-как, одной рукой, он выдергивает плед из коробки, чтобы не нести младенца в одной пеленке. И это последнее, на что есть время.       Через секунду они, все трое, оказываются на улице.       — Нарожал, блядь, уродов! — ругается отец, но не пытается догнать.       

***

      Какаши слушает гудение ламп, слушает стук клавиатуры, слушает, как завывает за окном ветер. Не открывает глаз, сидит, откинувшись на спинку стула в общем офисе.       Все готово. Маршрут согласован, адрес подтвержден, протоколы сложены в папку. Даже рации и нательные камеры — и те проверены.       Остается только ждать.       Но рука сама тянется к телефону — десятый раз за последние пять минут. Какаши даже не уверен, успокаивает себя этим или нервирует. И все равно продолжает.       Звонок от Хидана застал его по пути в участок. Тот торжественно сообщил, что образцы совпали и велел отправить ему три запроса на ордер: на арест, на обыск дома и на обыск транспортного средства. Когда все было готово, Хидан пообещал приехать в Чидори Хиллс к десяти с подписанными прокурором бумагами и подкреплением. Почему бумаги он не смог отправить, а задержание оставить на их участок, Какаши спрашивать не стал.       Чем ближе к десяти, тем сильнее стягивает узлом нервы. В очередной раз проверив телефон, Какаши снова закрывает глаза.       Его не пугает арест. Поторговавшись с собой утром, он пришел к выводу, что смерть при исполнении звучит куда достойнее ванны с тостером. Куда страшнее не успеть. Узнать, что Карин все же была там и ей не хватило каких-то полчаса.       Когда телефон звонит, Какаши подрывается так резко, что чуть не опрокидывает стул вместе с собой. Но к его удивлению на экране высвечивается не «Хидан Ютани». На секунду он даже думает сбросить вызов, но тревога берет верх.       — Алло.       — Какаши, привет, — Обито не растягивает буквы, говорит будто без интонации вовсе.       — Что-то случилось?       — Нет. Не совсем. Я говорил с одноклассником Карин. С его слов, Карин думала о побеге. Она хотела «быть там, где Саске».       Какаши хмурится, несколько раз моргает, мучительно пытаясь осмыслить новую информацию.       — Подожди… — он встряхивает головой. — А с кем ты говорил?..       — С одноклассником, — повторяет Обито. — Мне обязательно называть имя?       — Ты имеешь право это сделать без официального запроса?       — Да, — тянет Обито и в его голосе появляется хоть что-то знакомое. — Просто… ну, мне бы не хотелось, чтобы он знал, что я это сделал без его согласия…       Какаши с досадой думает, насколько же ему сейчас не до того. Но едва ли это проблема Обито, который просто пытается помочь.       — Мы не будем брать показания, не согласовав это с тобой.       — Спасибо. Это Суйгецу Хозуки.       — Понял.       Они замолкают, и Какаши чудится в этом не то напряжение, не то неловкость.       — Ладно, — наконец, выдыхает Обито. — Удачи там.       — Спасибо.       — Пока.       Вызов завершается и, только когда переводит дыхание, Какаши понимает, как напряженно смотрит на него весь участок.       Он щурит глаза в неловкой улыбке и сдергивает со спинки стула плащ.       — Это психолог из школы… ничего важного. Пока что, — поясняет Какаши отрывисто по пути к выходу.       Прежде чем нырнуть в дверной проем, он ловит слишком уж внимательный взгляд. Тензо видел их вместе и, разумеется, сделал далеко идущие выводы о том, что между ними происходит. Какаши тоже хотел бы знать, что между ними происходит, но у него нет ни одной свободной мозговой клетки, которая могла бы заняться этим вопросом. Потому что ситуация, как обычно, куда более запутанная, чем Тензо может себе представить.       Какаши нашел бы в себе обиду, будь у него такая привычка. Два года он не скрывал от Тензо то, что тот добровольно игнорировал. А теперь смотрит с таким выражением, что Какаши чувствует стыд за то, что всегда считал данностью.       На улице паскуднее, чем вчера. Холод лезет в рукава и между распахнутых бортов плаща, но это даже хорошо.       Какаши резко забывает о личной трагикомедии и, закурив, упирается взглядом в тот поворот дороги, откуда, по его прикидкам, должен появиться помощник прокурора. Дождаться бы его здесь, чтобы не возвращаться к гудению ламп и тревожным проверкам телефона.       Описав пару кругов под козырьком, Какаши тяжело опускается на скамейку. Уже с холодной головой думает — могла ли Карин уйти сама после того, что сделал с ней Суйказан? Версия реалистичная, но неминуемо ведет к поискам под сугробами замерзшего тела маленькой девочки, которая так и не нашла помощи.       В Танзаку Какаши учили не драматизировать, но его психика оказалась весьма упорна в этой дурной привычке.       Стоит ему отвлечься от наблюдения за дорогой, как раздается шум двигателя и шелест слякоти под колесами. Уже знакомый серебристый Крайслер, а следом — полноразмерный внедорожник с усиленной подвеской и знаками отличия полиции штата, новый настолько, что Какаши впервые видит такой на дороге. И совсем не удивляется. Вчерашний день наглядно показал: что бы Хидан ни делал, у него — а может быть у прокурора Нагаи — есть план.       Хидан паркуется все с той же небрежностью и выпрыгивает навстречу.       — Доброе утро!       — Доброе… — отзывается Какаши.       Прибывшие в подкрепление офицеры остаются в машине, но даже сквозь лобовое стекло заметно, что каждый из них почти с Суйказана размером.       — Ну, что, супергерой? — улыбается Хидан. — Бери своего подручного и погнали.       — Вот так сразу? — Какаши удивленно вскидывает брови.       — А чего, ждать, пока яйца отрастут? — фыркает Хидан, направляясь к дверям. — Сейчас брифинг быстренько проведем и вперед.       Со вздохом Какаши тушит недокуренную сигарету и встает.              Подготовка действительно укладывается в рекордно сжатые сроки и оттого ощущается сумбурно. Все знакомые регламенты кажутся вдруг хаотичными и лишенными всякой логики.       Хидан быстро подгоняет свой план под карту, раскидывает роли и, кажется, получает от всего происходящего неоправданное удовольствие. Тензо морщится в ответ на его буффонаду, Какаши принимает происходящее с мрачным фатализмом, потому что ни на секунду не забывает, что Хидан за сутки сделал для расследования больше, чем шеф Сарутоби за месяц.       Брифинг они заканчивают без собранности, но с пониманием, что делать.       Бронежилет, впервые за бесконечно долгое время, Какаши поддевает прямо перед выездом. Дает себе последнюю минуту, просто подышать и вспомнить, что когда-то это было частью рабочей рутины.       Чтобы не спугнуть Суйказана количеством полицейских машин, до места Какаши и Тензо едут вместе с ребятами из подкрепления. Хидан на своем Крайслере, будто случайный свидетель, плетется следом.       Разговоры в пути не клеятся. Какаши видит, как Тензо кусает щеки и беспокойно трясет ногой, но не находит слов, чтобы подбодрить.       Его самого бы кто подбодрил.       За окнами мелькают улицы, каждый дом знакомый настолько, что можно угадать, у кого будет не почищена подъездная дорожка, где, несмотря на разгар рабочего дня, будет стоять машина, кто уже украсил двор к Рождеству.       Маленький нелепый Чидори Хиллс, в котором не должно происходить ничего грандиозного.       Какаши вздыхает и закрывает глаза.       Открывает на повороте, безошибочно угадывая, что они уже на нужной улице.       Дом Суйказана стоит, будто втянул голову в плечи: низкий, перекошенный, с облупленной белой краской, которая теперь больше напоминает пыль. На крыше, в прогалинах между снегом, темнеет листовое железо. От всего этого веет такой заброшенностью, где жизнь не пробивается сквозь руины, а медленно угасает в них.       Они паркуются рядом с домом, Хидан чуть поодаль, но это ожидаемо — на брифинге он обозначил свою роль в аресте как «талисман команды». Так даже лучше. Какаши хватает причин для беспокойства, чтобы не думать еще и о безопасности почти гражданского лица.       Согласно плану, подкрепление остается в машине. Какаши с удовольствием оставил бы Тензо там же, но тот идет следом, на полшага позади.       Дорожка нечищенная. Снег чавкает под подошвами ботинок, по-прежнему слишком легких для сезона. Какаши опускает взгляд, но вскидывает голову около входной двери и без промедления нажимает кнопку звонка.       Трель прорезает тишину на пороге.       Какаши достает значок, отсчитывает пятнадцать секунд, но слышит движение в глубине дома раньше.       — Мистер Суйказан! Детектив Хатаке, полиция Чидори Хиллс. У нас ордер на обыск вашего транспортного средства. Пожалуйста, выйдите, чтобы мы могли его предъявить.       Суйказан открывает на удивление быстро — он, в теплых штанах, куртке и заляпанной черт знает чем футболке, занимает собой весь дверной проем, и парни из подкрепления уже не кажутся такими крепкими.       — Какой еще к черту ордер? — спрашивает Суйказан раздраженно.       Какаши разложил документы по разным карманам. Кажется, будто он все перепутал, и прямо сейчас совершит абсурдную ошибку, предоставив не тот ордер.       Но не подводят ни руки, ни память.       Он прячет значок и протягивает Суйказану заверенный документ на обыск транспортного средства.       Тот читает, брезгливо скривив губы, прежде чем глянуть сверху вниз.       — Машина на парковке.       Какаши, разумеется, знает об этом примерно с девяти утра, но все равно изображает на лице растерянность.       — Вот как… тогда мы подвезем вас.       Суйказан морщится. Взгляд становится задумчивым, почти оценивающим. А потом он вдруг ухмыляется.       — Черт с вами, поехали!       Будь Какаши хоть немного азартнее, он бы поставил сотню баксов, что Карин ни разу не бывала в машине Суйказана. Иначе тот не выглядел бы так самодовольно, будто только что переиграл полицию штата. Возможно, разгадка в чем-то другом, например, в свежей химчистке, но интуиция редко подводит Какаши.       Суйказан застегивает куртку и охотно выходит из дома. Какаши и Тензо отступают, освобождая ему путь.       Рука нащупывает в кармане нужный ордер.       Не дойдя до полицейской машины несколько шагов, Суйказан, должно быть, замечает парней на переднем сидении и резко оборачивается.       — Фугуки Суйказан, вы арестованы по подозрению в совершении сексуального насилия против несовершеннолетней, — спокойно и четко проговаривает словно не сам Какаши, но кто-то за него.       Суйказан дергается, взгляд темнеет. Он отшатывается, будто забыв, что позади только полицейская машина.       — Вы там охренели, что ли? — рычит он, сжимая кулаки. — Какого…       — Пожалуйста, руки за спину, — спокойно приказывает Какаши.       У Суйказана лицо чудовища и глаза напуганного ребенка.       — Суки!.. — он делает шаг в сторону.       Должно быть, принимает решение, бежать или позволить неизбежному произойти. Какаши готов отскочить назад и закрыться от удара, готов выхватить пистолет из нагрудной кобуры, готов кинуться следом. Но этого не требуется: за секунды из машины появляется подкрепление.       Суйказан замечает их и принимает окончательное решение.       — Ладно! Ладно! — он медленно поднимает руки.       — Повернитесь, — говорит один из офицеров. — Руки за спину.       Суйказан подчиняется, мазнув по Какаши полным ненависти взглядом. Пока один офицер надевает наручники, второй проводит быстрый поверхностный обыск, строго в соответствии с проколом: по спине, бокам, поясу и ногам.       — Да твою мать, — шипит Суйказан, но не пытается сопротивляться.       Какаши переводит дыхание.       — У вас есть право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. Вы имеете право на адвоката. Если вы не можете его себе позволить, он будет предоставлен вам государством. Вам все понятно?       — Пошли вы!..       — Вам все понятно? — повторяет Какаши.       Суйказан плюет себе под ноги.       — Да блядь, понятно!       Один из офицеров берет его под локоть.       — Осторожно голову, — предупреждает он и надавливает Суйказану на затылок, чтобы усадить на заднее сиденье.       Дверца закрывается с глухим хлопком. Какаши выдыхает и переводит взгляд на припаркованный в нескольких метрах от них Крайслер. Но вместо лица Хидана видит заднюю панель телефона с очевидно направленной на них камерой.       Разумеется…       Не происходит ничего такого, чего не стоило бы ожидать. Хидан опускает телефон и показывает им большой палец. Возможно, вполне искренне, но ощущается все равно как издевка.       — Тензо, — Какаши оборачивается к напарнику и тот, весь бледный, поднимает на него неуверенный взгляд.       — Я быстро проверю дом и поеду на допрос. Скоро здесь будут криминалисты, встретишь их. Потом пришлю кого-нибудь из ребят тебя сменить, — не дожидаясь ответа, Какаши пихает ему в руки два ордера на обыск.       — Так точно, — невпопад отвечает Тензо и прижимает сложенные листы к груди.       Какаши сам себе кивает.       У него нет цели проводить обыск, только убедиться, что Карин не там. Какаши уверен, что знает ответ, но это точно не тот вопрос, где допустимо полагаться на интуицию.       Он достает пистолет, просто на всякий случай, и осторожно, чтобы не оставить лишних следов, нажимает на дверную ручку.       Внутри холодно, почти как на улице.       Сам дом чуть больше трейлера. Зал, спальня и санузел. Ни гаража, ни кладовки, ни спуска в подвал. В воздухе стоит кислый запах немытого тела и пивных бутылок, и Какаши подавляет желание прикрыть лицо рукой.       Мусор на полу, посуда в раковине, продавленный с одного бока диван — все вписывается в картину упадка. Какаши даже не присматривается. Детали он оставит криминалистам. У него одна задача.       — Карин! — зовет он, но тишину нарушает только гудение холодильника в углу. — Я офицер полиции. Я здесь, чтобы помочь тебе.       Никто не отвечает.       И не ответит.       Какаши обходит дом, проверяет спальню и санузел, прежде чем признать, что он здесь один.       — Все в порядке? — спрашивает Тензо на улице.       Ничего не в порядке — думает Какаши с беспомощной злостью, но только кивает.       — Жду тебя в участке.       И направляется к серебристому Крайслеру, садится на пассажирское сидение и захлопывает дверь непочтительно резко.       Желания спрашивать о съемке нет — Какаши заранее знает, кто из них выйдет победителем из этого спора. Но Хидана его безразличие не волнует. Провернув ключ в замке зажигания, он начинает сам:       — Отлично смотришься в кадре. Прямо главный герой детективного сериала, — Хидан усмехается и медленно трогается с места.       Какаши смотрит на сиротливо стоящего у дома Тензо. Вздыхает, пристегивает ремень и все же спрашивает:       — Зачем?       — Хочу, чтобы эта запись попала к Хошигаки.       — Чем нам это поможет?       — Возмущенная бездействием полиции общественность из независимого источника узнает, какие вы молодцы.       — Мне бы не хотелось лишний раз появляться в кадре.       — Это почему?       — Это никак не поможет расследованию.       Хидан разочарованно морщится и, отвернувшись от дороги, со своего вальяжного тона переходит на совсем другой: глухой, поспешный, с раздраженным придыханием.       — Какаши, давай я популярно объясню в последний раз. То, что в интересах Нагаи — в моих интересах. И главная причина, почему я второй день меняю вам подгузники, это выборы прокурора в следующем году.       Какаши смотрит на его лицо, на вскинутые брови, на подвижный рот и не чувствует ни злости, ни возмущения. Только тоску.       Но Хидан видит в его глазах что-то свое и продолжает с большим остервенением:       — И не надо смотреть так, будто ты лучше меня или Нагаи. Прокурор — святой человек, чтоб ты знал! А что до девочки… да, жалко. Но, знаешь, пусть тот, кто льет слезы над горем каждого человека, первый бросит меня в камень. Это ведь так легко, жалеть только маленьких белых детишек!..       Хидан между делом бросает взгляд на дорогу и резко бьет по тормозам.       — Твою мать!       Визг шин почти оглушает. Ремень безопасности обжигает плечо, выбивает весь воздух из груди, но все же не позволяет влететь лицом в приборную панель.       Несколько секунд уходит, чтобы прийти в себя. Какаши вскидывает голову, ищет, столкновения с чем они избежали. Но видит только пустую дорогу и подхваченный ветром пакет на пути к тротуару.       Хидан сидит, вцепившись обеими руками в руль, низко склонив голову. Тяжело дышит. Какаши не видит его лица, только широко распахнутые глаза. Взгляд в пол. Неподвижный, будто Хидан боится даже смотреть на то, что его так напугало.       — Эй… — зовет Какаши, поднимает ладонь, но не решается тронуть.       Хидан коротко усмехается — а может просто слишком шумно выдыхает.       — Я уж и забыть успел… — бормочет он.       — Что случилось?       — Вот зачем ты меня доводишь? — смеется Хидан, резко распрямляется и приглаживает волосы ладонью. — Я нежный. Мне нельзя нервничать.       Окончательно сбитый с толку, Какаши смотрит на него и не решается даже лишний раз моргнуть.       — Воу, — присвистывает Хидан и, ощупав карманы, находит пачку сигарет. — Бодрит, блядь!       — О чем ты?..       — Забей, — Хидан прикуривает, громко стучит руками по рулю и возвращает взгляд на дорогу. — Погнали в участок. Тебя там ждет спецвыпуск «Мыслить, как преступник».       Какаши растирает лицо онемевшими после адреналиновой вспышки пальцами, тяжело выдыхает и, не спросив разрешения, тоже закуривает.       

***

      Утром Кисаме нашел в шкафу старенький выцветший бафф с рисунком черепа, чтобы скрыть нижнюю часть лица. Он всегда считал свою «внешность уголовника» отличной шуткой. Синяк на челюсти делает ее больше не смешной, заставляет чувствовать себя жалким.       Другие волонтеры узнают его и в баффе. Предлагают кофе, чтобы согреться, но Кисаме отказывается.       Сбиваясь в группки на короткие перерывы, они шепчутся, что полиция провела арест сегодня утром. Журналистская привычка требует подойти и узнать подробности, но Кисаме не находит на это сил.       Сегодня они обходят пустыри с северной стороны города. Здесь нет ничего, кроме холмов, спящих в безветренную погоду турбин и петляющей между ними дороги. Если бы не усилившийся в последние дни снегопад, они бы сюда даже не пошли.       Кисаме поднимается к одной из турбин и, застыв перед гладкой белой колонной, поднимает голову. Рассматривает замершие винты на фоне мутного неба. И почему-то совсем не удивляется, когда в кармане звонит телефон. Вслепую Кисаме находит его, дергает иконку принятия вызова и прикладывает к уху.       — Слушаю.       — Кисаме, — голос Мангетсу звучит совсем глухо, с болезненной хрипотцой.       — Доброе утро, — Кисаме скалится.       — Где ты?       — Там же, где и планировал.       Мангетсу недолго молчит, прежде чем прочистить горло. Голос не становится чище, даже напротив, будто хрипит еще заметнее.       — Ты же с волонтерами, да?       Внутри поднимается нездоровое веселье. Что под ним — Кисаме не хочет заглядывать.       — Если ты пытаешься понять, не бросил ли я тебя, то спешу разочаровать. По неведомым причинам я все еще в Чидори Хиллс.       — Кисаме… — Мангетсу звучит не то раздраженно, не то растерянно.       И Кисаме сжаливается над ним.       — Я приеду вечером.       — Ладно, — Мангетсу снова замолкает, снова прочищает горло и снова делает себе только хуже. — Злишься?       — Скорее фрустрирован.       — Я облажался.       — Ты выбрал довольно мягкое выражение для описания ситуации.       — Блядь, Кисаме!.. — шипит Мангетсу, но сразу же берет себя в руки. — Я пытаюсь извиниться.       Кисаме отводит взгляд от лопастей турбины и пинает снег под ногами. Без злости, просто потому что тело просит хоть какого-то движения.       Слова не удовлетворяют, никак не ослабляют тянущую в груди тревогу и в сущности не меняют ситуацию.       — Это, конечно, лестно, — говорит он, медленно спускаясь с холма и не забывая присматриваться к тонкой снежной корке поверх жухлой травы. — Но мне не нужны твои извинения.       — А что тебе нужно?       — Чтобы Амеюри не переступала порог нашего дома.       Мангетсу шумно выдыхает на том конце линии, но не успевает ответить.       — Пойми меня правильно. Если бы речь шла о нас двоих, мы могли бы обсудить компромиссы. Но речь идет про потенциального ребенка, за которого мы с тобой берем ответственность. Он уже, хочу заметить, многое пережил. И чем хуже мы будем справляться — тем выше шансы, что он в подростковом возрасте, что называется, пойдет по наклонной.       — Не пойдет.       — Почему? Потому что ты так сказал? — Кисаме стягивает бафф с кончика носа. — Этого, к сожалению, недостаточно.       — Я понимаю, не идиот.       — Это, конечно, радует, но понимаешь ли ты, что именно на тебя он будет равняться? Я, смею надеяться, смогу стать для него надежным взрослым. Но именно ты его старший брат и пример для подражания.       — Этого больше не повторится, — почти по слогам проговаривает Мангетсу.       Кисаме вздыхает и ловит себя на упрямой неготовности верить. Он поворачивает голову, смотрит на группу волонтеров в красных жилетах. Кажется, те самые, один из которых вчера утром приходил пожать ему руку.       — Так ты готов порвать контакты с Амеюри? — спрашивает Кисаме наконец, и Мангетсу отвечает не сразу.       — Не приплетай ее. Это мой косяк.       — Я знаю. Но я повторю тебе то же, что и сказал вчера: трезвый ты ей не интересен. А значит ее присутствие в нашей жизни увеличивает вероятность повторения ситуации.       — Я же сказал: этого больше не повторится!       Кисаме хочет простить ему резкость, но слова будто сами собой получаются жестче.       — Я не могу быть в этом уверен.       — Да почему? Я все эти два гребаных года держался!       — Вот именно, что «держался».       — О чем ты вообще?       — Давай я объясню на примере: я тоже принимал наркотики в колледже. Чаще, чем ты можешь подумать. Но сейчас я не «держусь», мне просто не приходит в голову этого делать.       — Ты придираешься к словам.       — Отнюдь. Я убежден, ты сам не можешь признать, что ты больше не «опасный пацан из гетто», ведь тебе претит статус «семейного гея».       Мангетсу тяжело выдыхает.       Под ногами чуть слышно скрипит снег.       Кисаме мог бы сказать куда больше, но не хочет переступать черту, после которой разговор о проблемах становится ссорой.       — Это, наверное, моя проблема, а не Амеюри?       — В первую очередь, разумеется, твоя. Но Амеюри в данной ситуации выступает триггером.       — Кисаме, она — моя семья.       — А что такое, по-твоему, семья?       Приметив небольшую расщелину между холмами на той стороне дороги, Кисаме перекидывает ногу через барьерное ограждение.       — Ты сейчас серьезно хочешь вести философские беседы?       — Это ни в коем случае не философская беседа. Самая что ни на есть прагматическая.       Мангетсу затихает, и Кисаме не торопит его с ответом.       — Черт… ты сам не понимаешь?       — Меня интересует твоя трактовка.       — Мы вместе выросли.       — В чем тогда разница между Амеюри и твоими родителями? — Кисаме переступает через ограждение с другой стороны дороги.       — Она не сделала мне ничего плохого, например.       — А что насчет вчера?       — Вчера — целиком и полностью моя ответственность. Я мог отказаться. И мог повести себя по-другому, когда ты пришел.       Кисаме морщится, вздыхает.       — Она принесла травку, хотя была в курсе, что ты завязал и готовишься к суду.       — Она не была в курсе, что я завязал.       — Тем хуже, но допустим. А еще, я уверен, она будет рада, если твой брак развалится.       — Да, ты ее бесишь. Но что она может с этим сделать?       — Уважать твой выбор, например?       Мангетсу не отвечает и Кисаме продолжает сам.       — Хорошо, предположим, в твоей картине мира все это нормально. Тогда я правильно понимаю, что, если она сделает что-то плохое, то перестанет быть твоей семьей?       — Нет… — отрывисто признает Мангетсу.       — К слову, спешу напомнить, что, когда она съехала от родителей, то не поспешила поставить тебя в известность.       Пока Мангетсу молчит, Кисаме успевает дойти до расщелины и присесть у ее края на корточки. Внутри не оказывается ничего, достойного внимания, только мелкий мусор и погнутый ржавый велосипед под слоем талого снега. После обнаружения бочки Кисаме оценивает свои шансы найти еще что-нибудь полезное, как стремящиеся к нулю. Но продолжает искать, теперь уже с полным пониманием почему.       — Я не хочу ставить тебе ультиматумов, — говорит он, когда молчание затягивается. — Потому что не хочу, чтобы ты принимал решение под страхом развода. Оно будет иметь смысл, только если ты сделаешь это сам.       — Я тебя понял…       — Это обнадеживает, — Кисаме поднимается на ноги.       — Пошел ты, — усмехается Мангетсу, хоть в голосе все так же сквозит напряжение. — Во сколько ты вернешься?       — Я вернусь с первыми звездами на небосклоне, — улыбается Кисаме.       — О боже…       — Думаю, это не позже шести.       — Ясно, — отзывается Мангетсу. — Я жду тебя дома…       Тепло в груди ощущается отчего-то болезненно. Губы вздрагивают, но так и не складываются в законченное выражение.       — Приготовишь ужин? — спрашивает Кисаме.       — Ага.       — Хорошо. Тогда до вечера?       — До вечера, — хриплым эхо отзывается Мангетсу.       

***

      С самого утра Дейдара не может отделаться от ощущения, что Итачи даже мрачнее, чем обычно. Итачи, разумеется, все отрицает и настаивает на том, что «в порядке».       Что в порядке Итачи не бывает, Дейдара усвоил еще в первую неделю их общения. И, наверное, именно поэтому они стали друзьями.       Сидя на уроке английского, Дейдара то и дело бросает на Итачи взгляд. Тот почти не записывает бубнеж мисс Якуши, смотрит перед собой, покусывая колпачок ручки. Его нога под партой тревожно качается — Дейдара хорошо знает, что это значит, сам такой же.       Почти волевым усилием он отворачивается, утыкается в спрятанный за учебником телефон. Без конкретной цели, просто листает ленту новостей.       Рисунки, фотографии, мемы — ничего не цепляет взгляд, пока в короткой заметке из городской группы Дейдара не вычленяет знакомые слова. Тревога растекается по телу даже раньше, чем он успевает вчитаться и осознать суть.       «По неподтвержденной информации, сегодня около 11 утра полиция задержала мужчину, проходящего подозреваемым по делу о пропаже Карин Узумаки.       Источник утверждает, что задержание произошло на Хазел Лейн, на юго-западе города. Имя подозреваемого не разглашается.       Официальных комментариев от полиции пока нет»       Дейдара несколько раз перечитывает и не находит в себе силы оставаться с этой информацией один на один до самой перемены. Соцсети по-прежнему остаются за пределами возможностей Итачи, так что, дождавшись, когда Якуши отвернется к доске, Дейдара быстро перекладывает свой телефон ему на парту. Пояснять ничего не приходится.       Итачи, кажется, плохо видит вблизи или просто не привык к мерцанию экрана — он щурится, чтобы прочитать. Выражение на его лице не удается понять. Итачи успевает только вскинуть голову, выпрямить спину и посмотреть на Дейдару не то напугано, не то удивленно.       — Дейдара, — голос мисс Якуши звучит певуче, почти ласково. — Я очень рада, что у тебя появился друг, но, может быть, ты не будешь отвлекать Итачи во время урока?       Класс оживает, не может не ожить — шорохи, тихие смешки, любопытные взгляды.       Дейдара чувствует, как жар приливает к щекам, и старается ничем больше себя не выдать. Закатывает глаза и в открытую забирает свой телефон с соседней парты, как будто ему совсем все равно.       — Знаю, в старших классах трудно удержать внимание, — продолжает мисс Якуши с елейной улыбкой, — но я ведь для вас стараюсь. Так что давайте и вы постарайтесь, хорошо?       Поправив очки, она снова отворачивается. Маркер продолжает мерно скрипеть по белой доске, пока она выводит слова ровным, каллиграфическим почерком.       Итачи утыкается в тетрадь и, будто вспомнив, где он, начинает писать. Глядя на него, Дейдара скрещивает руки на груди, сползает чуть ниже, так, что колени упираются в дальнюю перегородку парты. Чувствует обиду, сам не знает почему.              К началу перемены он забывает об этом. Скидывает вещи как попало в рюкзак и нетерпеливо вьется вокруг Итачи, пока тот разложит все по ведомой только ему системе.       — Охренеть, да? — выдыхает Дейдара, когда они выходят из класса. — Три дня, а они уже кого-то повязали!       Итачи хмурится.       — Почему они нашли похитителя Карин так быстро, но ничего не сделали для наших братьев?       — Да в смысле? Может, это все один человек, не?       Дейдара не понимает, почему Итачи уже второй день так сопротивляется этой версии. Не напрямую, конечно, но не заметить невозможно. Это не то разочаровывает, не то раздражает, но Дейдара не сдается.       Подцепив Итачи под локоть, он тянет его в другую сторону от кабинета истории.       — А пойдем это, Нагато спросим, а? Он-то, наверное, что-то знает, нет?       — Ладно, — без воодушевления соглашается Итачи.       — Эй, тебе совсем неинтересно, что ли?       Итачи резко останавливается, глубоко вдыхает и смотрит на Дейдару так, что сердце тревожно меняет ритм. Рука, до того державшая его под локоть, опадает будто сама собой.       — Мне не нравится думать, что их забрал один человек.       Дейдара морщится, закусывает уголок рта изнутри. Недолго думает, пока не находит, что возразить.       — Так… мы же это вроде как тоже пытаемся выяснить, нет? Мне, вообще, знаешь, вся эта херня так-то не нравится. И чего? Ныть теперь и ничего не делать, так, что ли?       На секунду кажется, что Итачи сейчас разозлится в ответ, но тот, как обычно, воспринимает мир в рамках своей инопланетной логики. Молчит, прежде чем расправить плечи и кивнуть.       — Ты прав. Давай найдем Нагато.       Дейдара фыркает, скорее от облегчения, и дергает его за рукав свитера на локте.       — Ну, погнали тогда.              Нагато удается найти на первом этаже, около шкафчиков. Выглядит тот по-прежнему погано, но как будто немного лучше, чем вчера. По крайней мере его движения не кажутся настолько заторможенными, а взгляд, что он кидает на них, отсутствующим.       — Привет, — Нагато кивает и отворачивается к шкафчику.       — Ага, привет. Слышал новости?       Нагато снова смотрит, несколько раз моргает и качает головой.       — Кого-то арестовали, вроде как по подозрению в похищении твоей сестры, не в курсе?       — Нет… — растерянно бормочет Нагато. — А кого?..       — Хрен знает. Кого-то на Хазел Лейн, ага.       — Тогда это, наверное, Фугуки… — Нагато сглатывает, отводит взгляд, прежде чем уставиться Дейдаре в глаза. — Отойдем?       Взгляд у него — хуже, чем у Итачи. Так смотрит дед всякий раз, как Дейдара пытается до него докричаться, и от этой ассоциации делается не по себе.       — Ага…       Нагато закрывает шкафчик и ведет к лестнице, заворачивает к тупику с пожарным выходом и спуском в подвал. Тяжело привалившись спиной к запертой двери, он переводит дыхание, как если бы маршрут в два десятка шагов его вымотал.       — Я что вспомнил вчера… ну, после нашего разговора… — начинает Нагато. — Когда Саске пропал, Фугуки через пару дней был у нас. Карин тогда много плакала. Он спросил, что случилось, и мама ему рассказала. Он тогда сказал, что туда Саске и дорога. Я не понял… то ли из-за секты, то ли потому что вы… ну, не белые. Извини, — добавляет он спешно, взглянув на Итачи.       Что-то подсказывает Дейдаре — едва ли тот до конца понимает концепт национальности и осознает себя, как меньшинство.       — За что? — Итачи хмурится.       Нагато удивленно вскидывает брови, затем качает головой.       — Забей, — и переводит взгляд на Дейдару. — А вот когда твой брат пропал, его вообще не было в городе. Я помню, потому что мама…       — Дейдара.       Вздрогнув, они оборачиваются на голос.       Сасори стоит в основании лестницы, уже взялся за перила и поставил ногу на ступеньку. Стоит с таким лицом, будто намерен по меньшей мере залепить оплеуху.       Дейдара не боится его.       — Че? — он вскидывает подбородок, прячет руки в карманы.       — За мной, — Сасори нетерпеливо кивает в сторону лестницы.       Итачи щурится, сжимает зубы так, что проступают сухожилия на челюсти, коротко задевает руку Дейдары, когда он проходит мимо. Глупый пришелец. Как всегда, разводит панику из всего, чего не понимает.       Не то чтобы Дейдара сам понимал, чем обрушил на себя гнев «мистера Акасуны». Но послушно в полном молчании поднимается с ним на второй этаж, проходит по коридору и дожидается, пока он отопрет кабинет.       Сасори пропускает его первым, закрывает за собой дверь и резко оборачивается.       — О чем вы говорили с Нагато?       — Тебе какое, блядь, дело, м?       Лицо Сасори становится мрачнее, взгляд будто темнеет от злости. Инстинкт самосохранения говорит отойти на шаг назад, но Дейдара остается на месте.       — Мы в школе, — напоминает Сасори сквозь зубы.       Внутри не то тревожно, не то весело.       Дейдара усмехается.       — Мне похер, ага.       — Дейдара, не зли меня. О чем вы говорили?       — О том, почему весь город считает тебя педофилом, хм, — Дейдара смеется, но резко замолкает, когда Сасори хватает его за запястье. — Эй! Отпусти!       Сасори дергает рукав наверх, почти до середины плеча, и тянет на себя, чтобы лучше разглядеть.       — Отпусти, я сказал! — Дейдара пихает его в грудь и отскакивает, стоит хватке ослабнуть.       — Вторую.       — Нет!       Дейдара прячет руку за спину. Из чувства протеста и потому что там парочка свежих ожогов. В том, что Сасори ищет именно их, Дейдара не сомневается, только никак не может взять в толк зачем.       — Живо. Или я сам.       — Ты так-то не имеешь право меня трогать, ну.       Дейдара пятится, прежде чем рывком броситься между рядами парт. Но план не работает: Сасори не гонится за ним, остается стоять, перекрыв спиной дверь.       — Дейдара, это не работало даже когда тебе было пять, — выдыхает он раздраженно.       — Ты ж сам сказал, что мы в школе, ну! — Дейдара опирается руками о парту перед собой, но не расслабляется, готовый хоть сбежать, хоть опрокинуть ее.       — Покажи мне руку, и я тебя отпущу.       — Может, тебе еще и жопу показать, а?       Сасори закатывает глаза, морщится.       — Ты тратишь и свое, и мое время.       — На кой черт тебе моя рука, а?       — Ты сам знаешь. Иначе бы не прятал.       Дейдара смотрит на него и пытается найти в себе ненависть к этому человеку. Даже если тот ничего ему не сделал, просто за то, что подвел, разочаровал и бросил тогда, когда был нужен больше всего.       Но вместо этого Дейдара находит себя беспомощным и жалким. И от этого злится только сильнее.       — Тебя так-то моя жизнь не касается!       — Меня не касается, матери не касается… — раздраженно передразнивает Сасори. — А кого касается, Дейдара?       Он делает шаг от двери, но этого расстояния по-прежнему не хватает, чтобы проскользнуть мимо.       — Да никого не касается, ну! — шипит Дейдара. — Вы обо мне вспоминаете все только, когда вам удобно! Тебя так-то три года не было! С чего ты вообще решил, что можешь лезть теперь? А тем более меня трогать, а?       Лицо Сасори вздрагивает.       — Дейдара, пожалуйста… — начинает он неожиданно обмякшим голосом, и от этого жжет глаза.       Ни за что Дейдара не будет перед ним плакать.       — А знаешь что? — он сам в один рывок сокращает расстояние и дергает рукав наверх. — На, смотри!       Дейдара чуть не в лицо ему пихает свое предплечье — там пара выжженных спиралей, ряд симметричных проколов от катетера, а под ними слой за слоем старые отметины.       — Нравится, а?       Сасори не выглядит ни испуганным, ни злым. Скорее растерянным. Он медленно перехватывает запястье, опускает вниз и сам одергивает рукав обратно.       Дейдару трясет, но он ничего не делает. Даже не поднимает глаза, так и пялится расфокусированным взглядом куда-то в воротник чужой рубашки.       — Так ты не хотел показывать порезы? — тихо спрашивает Сасори, как будто это не очевидно.       Дейдара молчит.       Сасори тяжело выдыхает, обнимает его одной рукой за плечи, тянет к себе. И от этого плакать хочется еще сильнее.       — Не трогай меня, мать твою, а! — Дейдара отталкивает его и, не встретив сопротивления, вылетает из класса.

***

      Какаши сидит, упершись локтями в колени, низко склонив голову.       От холода жжет кончики пальцев. Какаши бездумно мнет их, пытается согреть об собственные ледяные ладони. Уже три раза он говорил себе идти обратно в участок и все три раза оставался сидеть на скамейке у крыльца.       Вдох. Выдох.       Какаши сглатывает остывшую слюну и по которому кругу напоминает себе, что люди не бывают плохими сами по себе, их такими делают обстоятельства. Никто не приходит в этот мир, чтобы творить зло. У каждого поступка, даже самого отвратительного, есть мотив, который можно понять, если посмотреть глазами человека, его совершившего. Даже если этот поступок — изнасилование…       Снова не получается.       В груди поднимается злость и, глубоко вздохнув, Какаши растирает лицо.       Он роется в карманах и разрешает себе покурить. Чтобы успокоиться и попробовать еще раз.       Там, в допросной, его ждет человек. Пусть совершивший отвратительный поступок, но все еще человек. Живой, чувствующий, осознающий свое положение.       Какаши вспоминает испуганный взгляд, которым смотрел на него Суйказан в момент ареста. И наконец находит нить, которой может скрепить свои предыдущие тезисы. Ненадолго, но поставить их выше сострадания к маленькой Карин.       Вскинув голову, Какаши щурится от белизны улицы перед собой.       Сейчас он докурит, вернется в участок, выпьет кофе и отогреется. И войдет в комнату для допросов спокойным, благостным и готовым слушать.              Какаши не берет с собой ни Тензо, ни Хидана, просит их остаться в задней комнате. Закрывает дверь с полным осознанием, что этим отнимает у себя несколько секунд, быть может решающих в случае нападения. Он хочет верить, что нападения не будет. А, если будет, то офицеры из Отафуку, стоящие по ту сторону двери, все же успеют его спасти.       Суйказан сидит, опустив плечи. Цепь от наручника на левой руке уходит под стол.       — Здравствуйте еще раз, — Какаши садится напротив без спешки, кладет рядом папку, раскрывает перед собой блокнот. Расстояние между ними куда больше вытянутой руки, но карандаш он на всякий случай сжимает в пальцах.       Суйказан не отвечает.       — Вас уведомили о видео и аудиозаписи?       — Да… — бросает тот бесцветно.       — Хорошо. Вы понимаете, где и почему находитесь?       — Да…       — Вам при задержании были разъяснены ваши права?       — Да…       — Вы все еще их помните? Я могу повторить, — Какаши старается держать нейтрально-дружелюбный тон, но это закономерно не производит должного впечатления.       — Да помню я, помню! — рычит Суйказан, но тут же снова сникает.       — Хорошо. Вы согласны поговорить со мной не в присутствии адвоката?       — Согласен.       — Если вы передумаете, то можете сообщить об этом в любой момент. Мы остановим разговор и дождемся адвоката.       Должно быть, Суйказану надоедает повторять одно и то же, будто эхо — он снова молчит.       Какаши не требует от него ответа, поднимает взгляд в камеру, представляется, озвучивает время, дату и тему допроса, окончательно закончив с формальностями.       — Давайте для начала сверим данные, хорошо? Вы могли бы назвать свое имя и дату рождения?       — Фугуки Суйказан, — начинает тот с тяжелым вздохом. — Родился двадцать второго февраля семьдесят четвертого.       Какаши кивает.       — Где вы работаете?       — На Suiton Hauling, это контора здесь, в Отафуку.       — Ваша машина стоит на парковке в Чидори Хиллс. Почему?       — А смысл ее гонять в Отафуку? — фыркает Суйказан. — Диспетчер в курсе, если что.       — Понял вас. Вы родились в Чидори Хиллс или переехали?       — Да кто вообще захочет сюда переезжать?       — И правда, — коротко улыбается Какаши. — У вас есть семья?       — Не, уже нету. Мать умерла лет шесть назад. Есть дядя в Котон Крик, но мы особо не общаемся.       Суйказан, кажется, сам не замечает, как его ответы становятся все более развернутыми. И пусть он смотрит с презрением и брезгливо кривится, Какаши чувствует, что начал правильно.       Он спрашивает еще: о работе, о распорядке дня, о привычках и социальных связях. Следит за тем, как Суйказан постепенно поднимает голову и расправляет до того сутулую спину. Пока наконец окончательно не убеждается в том, что перед ним человек, и, возможно, убеждает в этом Суйказана, но уже по отношению к себе.       Переход должен быть мягким, чтобы не выбить почву из-под ног и не порушить тот хрупкий мостик, что удалось возвести.       — Расскажите про Фусо, — просит Какаши. — Как давно вы с ней познакомились?       Суйказан мрачнеет от упоминания ее имени, начинает говорить тише.       — Я как-то возвращался из рейса, а она ловила попутку на 42 шоссе. Я подумал, что лицо знакомое, так что решил подвезти. Ночь была к тому же… — Суйказан коротко хмурится. — Не помню, когда это было. Она тогда уже беременная была, вроде как на ранних сроках. Но я об этом не знал! — добавляет он в конце твердо.       Какаши делает самый очевидный вывод.       — Вы переспали с ней?       — Ну… да. Но все по согласию было и это вообще-то она предложила.       — Вы упомянули беременность. Речь о первом или втором ребенке?       — Первом.       Если Фусо тридцать три, то простая математика подсказывает, что ситуация была неправильной с самого начала. Какаши не спрашивает об этом, но записывает получившееся число в блокнот.       — Значит, вы знакомы около семнадцати лет?       — Получается, так. Мы не то чтобы постоянно общались, так, сходились, расходились… — Суйказан поджимает губы и растерянно затихает.       Какаши качает карандаш в пальцах, недолго думает перед тем, как продолжить.       — Я понимаю, что это сложная тема… но я должен спросить вас про Карин. Сразу оговорюсь, я не утверждаю, что вы похитили ее, но…       — Я ее не похищал, — перебивает Суйказан.       — Хорошо, — просто соглашается Какаши. — Тогда помогите мне разобраться, что произошло. Вы ведь не все рассказали в прошлый раз?       Суйказан отводит взгляд. Сначала к своему отражению в зеркале, потом в другую сторону.       За зеркалом нет ничего, глухая стена. Но обычно люди, что оказываются здесь, об этом не знают. Какаши не уверен, хорошо это или плохо, но решение снять зеркало все равно не в его компетенции.       Он открывает папку, без резких движений, будто делает что-то будничное, и выкладывает на стол перед Суйказаном распечатки кадров, снятых с камеры наблюдения.       — Вы ведь были на Пайн стрит той ночью? — говорит Какаши мягко и поднимает на Суйказана глаза.       Тот вытягивает спину, подается назад, словно в попытке оказаться от распечаток как можно дальше.       — Я… — выдыхает он и замолкает.       — Вы не хотели, чтобы вас подозревали в чем-то, поэтому умолчали об этом, правда? — помогает ему Какаши.       — Правда… — соглашается Суйказан едва слышно.       — Возможно, вы последний, кто видел Карин перед исчезновением, — Какаши ловит его взгляд, кивает в знак поддержки. — Мистер Суйказан, пожалуйста, расскажите, что произошло на самом деле.       Суйказан дышит заметно тяжелее, глаза блестят, на щеках проступает болезненный румянец. Его страх дает понять не меньше, чем скриншоты на столе. Но Какаши не пытается ловить на этом, оставляет возможность принять правильное решение.       — Я пошел к Фусо в пятницу вечером… дверь была не заперта. Как обычно. И я… я пьяный был очень… и…       Он замолкает.       — Что вы сделали? — уточняет Какаши спокойно.       — Я… я ничего не делал, — Суйказан резко опускает плечи, сутулится. — Дома была только девчонка. Она спала. Я зашел в ней в комнату, увидел, что никого больше нет, и ушел.       От разочарования холодеют руки.       Какаши не позволяет себе злиться, сглатывает все эмоции сухим горлом и пробует снова.       — Это все?       — Все! — резко, почти испуганно огрызается Суйказан.       — Просто по камерам вас не было где-то сорок — пятьдесят минут.       — Да не помню я! Пьяный был, говорю же. Может я там в гостиной еще посидел сколько-то… но девочку я не трогал!       Какаши сам поворачивает голову к зеркалу. Бесцельно, просто ищет, куда деть глаза. Копии заключений в папке под его левой ладонью. Ничего не стоит бросить их на стол и попросить объяснений. Но отчего-то он все так же цепляется за надежду получить признание человеческим путем.       — Постарайтесь вспомнить, как она выглядела, когда вы видели ее в последний раз.       — Я не помню.       — Во что была одета? На ней была пижама?       — Да не помню я! — Суйказан повышает голос.       — Шкаф в комнате был открыт? Одежда лежала на полу?       — Откуда я знаю? У них вечно срач дома!       Какаши медленно выдыхает и смотрит ему в глаза.       — Мистер Суйказан, — он постукивает кончиком пальца по скриншоту, где тот уходит в противоположную от дома семьи Узумаки сторону. — Я точно знаю, что вы не похищали Карин. Вы ушли один и больше не возвращались. Сейчас главный приоритет — найти ее. И для этого важно понимать, что именно произошло перед ее исчезновением.       — Я ничего не знаю!       — Пожалуйста, успокойтесь и попытайтесь вспомнить, — продолжает Какаши как ни в чем не бывало. — Она была жива, когда вы видели ее в последний раз?       — Блядь. Да. Да, она была жива!       — Спасибо, — Какаши кивает и записывает время в блокнот, просто, чтобы показать Суйказану, что услышал его. — Скажите, вам известно, что перед исчезновением Карин была изнасилована?       С лица Суйказана сходят все краски, кроме больного румянца. Он вдруг тупит взгляд и тихо соглашается.       — Вроде слышал об этом…       — Откуда?       Суйказан морщится.       — Не помню.       — Мы не разглашали эту информацию в СМИ.       — Говорю же, не помню!       — Хорошо, я вас понял.       Пальцы поверх папки вздрагивают, но Какаши не открывает ее, решает молчать так долго, как это возможно.       Суйказан тоже молчит. Но совсем по-другому: ерзает на стуле, перебирает пальцами, дергает цепь от наручников, а его взгляд беспокойно мечется между столом, лицом Какаши и зеркалом. Он, должно быть, чувствует, как постепенно сгущается воздух в допросной.       Какаши остается неподвижен, ждет. Только карандаш качается в пальцах и каждый раз чуть слышно бьется ластиком на кончике о пустую страницу блокнота.       Проходит, должно быть, больше минуты.       Суйказан, неуместно огромный, сидит, опустив голову. В бровях болезненный излом, губы искривлены почти плаксиво.       — Я ничего ей не делал… — повторяет Суйказан наконец, но без прежней уверенности.       — Тогда почему на ее постели ваши волосы и след ДНК? — наконец спрашивает Какаши и хочет верить, что сделал все, что мог.       Суйказан распрямляется, моргает, сбитый с толку, спрашивает вдруг севшим голосом.       — Я же не давал вам образцы…       — И все же мы их получили, — Какаши виновато улыбается и достает заключение из папки, передает его через стол.       Суйказан вцепляется в лист, пытается вчитаться с видом человека, что резко забыл значение букв. Его руки заметно трясутся, пот проступает на лбу.       — Суки! — он комкает бумагу и, звякнув цепью, швыряет. — Вы не имели права использовать мою ДНК, ясно?!       Какаши не пытается уклониться. Скомканный лист неощутимо бьется об его плечо, падает на пол.       — Добровольно выброшенные предметы не попадают под защиту Четвертой Поправки.       — Твари! Мрази! — Суйказан бьет ладонями по столу, дергается и на секунду кажется, что он все же попробует напасть.       Какаши подбирается, чтобы успеть выскочить из-за стола и отпустить к двери, но ничего не происходит.       Суйказан смотрит на него исподлобья. Дышит медленно и глубоко.       Какаши не отводит взгляд, не показывает страха или других эмоций.       — Мистер Суйказан. Я здесь не для того, чтобы осуждать вас. Я просто хочу найти Карин, живой или мертвой.       — Да мне плевать! — рычит тот.       — Я думаю, это неправда, — Какаши снова улыбается, так мягко и осторожно, как только может. — Я думаю, вы сожалеете о том, что сделали.       — Я ничего не делал!       — Тогда как ваши биологические материалы оказались на ее постели, перемешанные с ее кровью?       — Откуда я знаю?! Может, они и не мои! Мало ли чего вы там в мусоре нашли!       — Совершенно точно ваши.       — Не мои!       — Вы можете сдать образцы добровольно для повторного анализа.       — Вот еще!       — Тогда, боюсь, у вас нет других способов опровергнуть результаты экспертизы в суде.       Суйказан шумно хватает воздух ртом и замирает. Ищет ответ, но, очевидно, не находит.       — Пошел ты!       Для Какаши навсегда останется секретом, почему подозреваемые так часто упускают право на адвоката в такие моменты. Более опытные коллеги в Танзаку отвечали ему на этот вопрос. Говорили то про недоверие к системе, то про попытки подтвердить таким образом собственную невиновность. И он понял логически, но до конца так и не принял.       Хидан сказал, что они могут приплести факт похищения, как аргумент в пользу повышенной срочности, чтобы отказать Суйказану в ожидании адвоката. Но тут же заметил, что это решение из серой зоны, которое им могут припомнить в суде.       Сам с собой Какаши не договорился, что здесь правильно.       — Мистер Суйказан, — повторяет он уже в который раз. — Я уже знаю правду. Но хочу услышать вашу версию событий. Вы были пьяны, вы совершили ошибку. Об этом тяжело говорить, я понимаю, но мне нужно знать детали.       Суйказан отворачивается, уже не такой угрожающий. Скрещивает руки на груди так, будто обнимает себя.       — Расскажите, что произошло в тот вечер. С самого начала.       Какаши больше не торопит. Не качает карандашом. Почти не дышит. Создает тишину, в которой должно прозвучать чистосердечное признание.       Суйказан отводит взгляд, будто свет лампы режет глаза. Он дышит тяжелее, чем раньше. То сжимает пальцы в кулак, то расправляет. Проводит ладонью по лицу. Вытирает то, чего там нет. Смотрит на стол, на свои руки, на растение в углу. Только не на Какаши.       Какаши позволяет этому происходить.       Время тянется бесконечно медленно.       Когда кажется, что Суйказан продолжит молчать до последнего, он вдыхает — коротко, как будто болезненно — и начинает говорить:       — У меня был очень хреновый день. Я вернулся утром из долгого рейса. Узнал, что попал на штраф. Бойлер в доме сломался… — начинает Суйказан отрывисто, глядя куда-то мимо. — В доме было холодно. Я много выпил, чтобы согреться. И решил пойти к Фусо. Мне хотелось в тепло и просто… — его голос впервые вздрагивает, — ну, побыть с ней. Она баба-то хорошая. Ласковая. Нравилась мне. Я бы с ней, может, и жил уже даже, если б не дети…       Он переводит дыхание, облизывает губы и снова замолкает, прежде чем продолжить с неожиданной злостью.       — А потом еще эта тупая сука снова начала торговать собой! Я чего, ненормальный, со шлюхой жить, а? Я ей говорил, чтоб завязывала, но ей похер было. Ради детей, говорит. Только это херня полная! Ей просто так удобнее.       Какаши не перебивает, дает выговориться.       — Вы ее детей вообще видели? Старший особенно. Не удивлюсь, если он сам уже кому-то за дозу сосет, — Суйказан брезгливо кривит рот. — Всегда ненавидел этого мелкого ублюдка!       Он резко замолкает, делает несколько глубоких вдохов и обмирает. Смотрит перед собой с десяток секунд и все никак не возвращается к истории.       — Значит, вы пошли к Фусо? — напоминает Какаши, и он кивает.       — Ну да… я пришел и понял, что ее нет. Что она опять уехала к какому-то уроду трахаться. И… — Суйказан сглатывает. — Меня такая злоба накрыла. Я… я увидел, что Карин одна… и… я не знаю, почему я это сделал… я…       — Все в порядке, говорите.       Какаши игнорирует, как сводит ощущением, близким к судороге, желудок.       — Я просто сделал это… и ушел… я не… когда я уходил, она была жива.       Все сказанное повисает между ними, плотное, почти материальное. Какаши должен спросить о деталях, но все никак не находит смелости открыть рот.       За три дня ему так и не удалось привыкнуть к случившемуся. Но это его проблема. Не Карин, которая с ничтожным процентом вероятности до сих пор жива. Не прокурора, которому нужно раскрытое дело. Не Фусо и Нагато, которые имеют право узнать правду.       — В каком виде вы ее оставили?       — Просто… она лежала в кровати…       — Она была одетая или голая?       — Голая, — Суйказан снова склоняет голову, должно быть, в попытке спрятать лицо.       — То есть, вы ее не одевали?       — Нет. Только это… одеяло вроде накинул…       — Как думаете, она была в состоянии сама встать и одеться?       — Наверное…       Какаши кивает и набирает побольше воздуха в слишком тесные легкие.       — Вы применяли к ней физическую силу?       — Нет. Ну, в смысле… я ее не бил, не душил… даже не держал…       — Она не сопротивлялась? — уточняет Какаши, скрыв собственное недоверие.       — Ну, сначала немного… а потом нет. Просто лежала. Не помню… вроде даже не плакала… ну, или плакала, но молча… не помню… — голос Суйказана дрожит и ломается все заметнее. — Это я хорошо запомнил. Она была… такая тихая…       Он резко зажимает глаза ладонями и всхлипывает. Шепчет что-то еще, невнятное и несущественное, прежде чем зарыдать.              Через час Какаши на негнущихся ногах выходит на крыльцо участка. Не с первого раза закуривает, но даже первая затяжка не приводит его в чувства. Он стоит, как оглушенный, смотрит и не может осознать смысл предметов перед собой.       Несколько раз моргает, закрывает глаза, просто слушает, как открывается за его спиной дверь и ступают по плитке две пары ботинок.       — Ты как? — Тензо протягивает ему стакан с кофе.       Кивнув вместо благодарности, Какаши делает несколько глотков. Не отвечает, потому что у него нет ответа на этот вопрос. Только коротко вздрагивает, когда рука Хидана панибратски падает ему через плечи.       — Ну и херня, — фыркает тот и, порывшись в кармане, достает пачку, вытягивает зубами сигарету. — И чего ты думаешь, мистер детектив?       — Я не думаю.       — А очень плохо, между прочим, — Хидан закуривает.       Какаши сам знает, что плохо.       Он дорого бы заплатил сейчас за холодную голову и ясный рассудок. Но мысли путаются, слова цепляются за горло так, что приходится их буквально из себя выталкивать.       — У нас есть признательные показания по факту изнасилования, — начинает Какаши, но немедленно теряет вывод, который должен из этого сделать.       — Ты бы его еще по двум другим инцидентам спросил, — хмыкает Хидан.       Тензо тут же приходит на помощь, даруя Какаши еще один заветный десяток секунд, чтобы собраться.       — По Саске у нас есть список машин, которые проезжали по той дороге. От момента, когда его видели последний раз, и до приезда полиции. Суйказана среди них не было.       — А он у нас, как выяснилось, и пешком неплохо ходит, — с усмешкой возражает Хидан.       — Саске искал кинолог.       — Если его подняли на руки и пронесли по дороге, то вот вам — ни запаха, ни следов.       Какаши коротко прочищает горло.       — Он точно не забирал Карин таким способом.       — Допустим, — Хидан кивает и убирает руку с его плеч. — Но тогда где она? Встретила двух мудаков за одну ночь? У меня тогда много вопросов к криминогенной обстановочке в вашем славном городке.       Какаши сдается и отвечает прямо.       — Я не знаю, где она.       — Спасибо, кэп. Иначе мы тут с вами не сидели бы, — сначала кажется, будто Хидан еле сдерживает ярость, но он продолжает спокойно, почти дружелюбно. — А знаете что? Наш подозреваемый из камеры никуда без нас не денется. Я лично устал и хочу жрать. Так что давайте заправим мозги сахаром и кофеином, а там видно будет.       Тензо переглядывается с Какаши, то ли ждет согласия, то ли надеется, что он сейчас осадит слишком уж легкомысленного помощника прокурора.       Какаши не хочет ни кофеина, ни сахара. Но отчаянно хочет прийти в себя и посмотреть на дело еще раз не через призму собственной усталости.       — Давайте в Хиллтоп, — говорит он, и Тензо только кивает.

***

      Дейдара не приходит на следующий урок, куда Итачи от беспомощности идет один. На вопрос мистера Морино только опускает по привычке глаза. Хочет сначала ответить честно, но под любопытными взглядами одноклассников решает не упоминать Дейдару и мистера Акасуну в одном предложении.       И весь урок не может думать ни о чем другом. Тревога не обретает конкретной формы, кроме уверенности, что Дейдаре снова будет плохо.       После урока тот находится сам, случайно, в туалете на втором этаже. Итачи заходит, когда Дейдара, низко склонившись над раковиной, умывается. Предплечьем он закрывает кран, стряхивает капли с ладоней и, сквозь зеркало заметив, что больше не один, оборачивается.       — Чего? — спрашивает Дейдара резко.       — Ничего.       Глаза раздражены.       Значит, Итачи был прав. Он сжимает кулаки от беспомощности, но ничего не успевает спросить.       — Я не хочу говорить про Сасори, окей? — предупреждает Дейдара, выдернув бумажное полотенце из бокса.       — Почему?       — Потому что, блядь, не хочу, ага.       Итачи опускает взгляд, молчит, но такой ответ Дейдару тоже, судя по всему, не устраивает.       — Я в порядке!       — Ладно, — соглашается Итачи.       Дейдара фыркает и, скомкав полотенце, бросает его поверх переполненной мусорной корзины.       — Я чего подумал… — продолжает он вдруг без напряжения. — Пойдем сегодня Ли поймаем, а?       — Кого?       — Черт, ну, пацана, с которым Козучи дружил, ага.       — А, — коротко выдыхает Итачи. — Хорошо.       — Тогда свалим с химии, ага? — Дейдара улыбается и ответ становится окончательно очевиден.              Они уходят не слишком далеко, чтобы вернуться немного до конца занятий в средней школе. Бродят кругами по ближайшему кварталу, тихо разговаривают о чем-то несущественном. Дейдара курит так много, что под конец прогулки в его голосе появляется неприятная хрипотца. Итачи он тоже предлагает, но тот отказывается из-за риска попасться на глаза с сигаретой в руках кому-то из прихожан.       Желание снова спросить про Акасуну зудит на языке, но Итачи сглатывает его раз за разом. Он не понимает логику, по которой Дейдара то многословно рассказывает ему о своих переживаниях, то резко отгораживается, но честно пытается это принять. Может быть, дело в тех самых социальных условностях, в которые, кажется, невозможно вникнуть, если не рос среди них. Может быть, в Дейдаре. А, может быть, в нем самом.       — Дейдара, я хороший друг? — вдруг спрашивает Итачи, когда они поворачивают обратно к школе.       Дейдара смотрит на него удивленно, прежде чем усмехнуться и отвести взгляд.       — Да мне так-то сравнить особо не с чем, ну, — говорит он и все же смотрит Итачи в глаза. — Ты просто пришелец.       — Что это значит?       — Ну… вроде как странно ждать, что ты будешь вести себя как обычные люди, а?       — Я не понимаю.       — Слушай… — Дейдара останавливается, и, сделав еще один шаг, Итачи оборачивается к нему. — Ну, так-то, если я с тобой общаюсь, значит, меня устраивает, нет?       Итачи несколько раз моргает.       — Тогда почему ты ничего не рассказываешь про Акасуну?       — Ну, может быть, потому что я не хочу об этом говорить, а? — Дейдара раздраженно морщится. — Не с тобой конкретно, а вроде как… просто не хочу.       Он идет дальше и с небольшим промедлением Итачи нагоняет. Недолго еще молчит, но все же решается пояснить:       — Я беспокоюсь.       — Забей, серьезно, — Дейдара дергает плечами. — Он просто пытается играть в ответственного взрослого, ага. А я не хочу, мне уже не надо. Ни от него, ни от матери. Хм. Пошли они к черту все.       Что-то в словах Дейдары настораживает, отзывается тяжестью в груди. Итачи никак не может нащупать, что конкретно. Но больше не спрашивает.       До ворот школы Дейдара успевает в молчании выкурить еще одну сигарету. Тушит ее о перекладину остановки, оставив густой черный след.       — Вроде успеваем, — говорит он, проверив часы на телефоне.       Они идут напрямик в здание средней школы. Дейдара уверенно петляет по коридорам и быстро выводит их к спортзалу. Там он приваливается к стене и медленно сползает на корточки. Смотрит снизу вверх и вопросительно кивает. Итачи не уверен, что это значит, потому качает головой, просто на всякий случай.       — Я так-то не думаю, что он нам что-то полезное скажет, — вдруг признается Дейдара. — Это с Нагато был шанс, что выдаст нам больше, чем копам. Так и получилось, ага. А этого пацана я помню, он вряд ли чего-то им не сказал.       — Тогда зачем мы здесь?       — Да черт его знает… — Дейдара запрокидывает голову. — Ну надо же что-то делать, не?       Итачи не озвучивает нарастающее внутри сопротивление. Это имело бы смысл, будь у него что предложить взамен. Но он не знает, как ищут пропавших без вести. Вряд ли смиренно ждут, как это делает он, и вряд ли бесцельно стучат во все двери, как предлагает Дейдара.       Мысли обрываются звонком.       Дейдара тут же вскакивает на ноги, жадно всматривается в коридор, который постепенно заполняется учениками средней школы. Те бросают на них любопытные взгляды, но не задерживаются надолго.       — Вон он… — бормочет Дейдара.       Итачи не понимает, о ком речь, так что просто ждет.       — Эй, Ли! — Дейдара делает шаг вперед, преграждая путь мальчишке в зеленом свитере.       Тот, темноволосый и круглолиций, со странной, напоминающей каску прической, резко останавливается. В первую секунду выглядит сбитым с толку, но тут же широко, как-то совсем по-детски улыбается.       — Привет.       За его спиной замирает другой парень. И если Ли весь будто состоит из кругов, то этот из квадратов и треугольников. Невзрачный настолько, что первым в глаза бросается даже не лицо, а капюшон в форме не то рогов, не то кошачьих ушей.       — Слушай, у тебя пара минут есть, а? — спрашивает Дейдара и Ли охотно кивает.       — Да, конечно.       Они втроем отступают с прохода, и безымянный парень увязывается следом. Итачи не может объяснить себе, почему наблюдает именно за ним, но что-то в том, как он прячет руки в карманы черной толстовки и упрямо смотрит под ноги цепляет взгляд.       — Я так-то про Козучи поговорить хотел, ага, — Дейдара приваливается плечом к стене.       Улыбка тут же сползает с лица Ли, а его спутник беспокойно переминается с ноги на ногу.       — А-а… — тянет Ли растерянно. — А что ты хотел?       — Ты можешь рассказать мне, что тогда случилось, а?       — Ну… — Ли поджимает губы, хмурит широкие брови. — Козучи был у меня в гостях. Мы играли в приставку, болтали. В том числе про проклятую ферму. Слухи же ходили всякие. Про человеческие жертвоприношения там, про черноглазых детей…       — Ли! — приятель дергает его за плечо и, даже не скрываясь, указывает взглядом на Итачи.       В первую секунду Ли выглядит растерянным, но почти сразу на лице проступает испуг. Он заливается краской и сдавленно бормочет:       — Прости, пожалуйста.       Итачи второй раз за день не понимает, почему перед ним извиняются, отвечает только:       — Все в порядке.       — Послушайте, — приятель Ли делает шаг вперед. — Мы просто говорили про ферму. Подначивали друг друга, но это было не всерьез. Никто не думал, что Козучи туда правда поедет.       — Мы? — Дейдара резко отлепляется от стены, выглядит не то раздраженным, не то сбитым с толку. — Ты тоже там был?       — Был… — парень отводит взгляд.       — Но матери в полиции сказали… — Дейдара резко замолкает.       — Я не давал показания. Да и не знаю я чего-то такого, чего Ли не знал бы.       Дейдара щурится, его лицо каменеет. Итачи видит это, чувствует тревогу почти что кожей и хочет сделать хоть что-то, но не знает что.       — Погоди-ка… — говорит Дейдара тихо, и его голос все так же хрипит от сигарет, — ты же Канкуро, да? Казекаге?       — Ну… да, — отвечает тот неуверенно.       Когда Дейдара подается вперед, Итачи будто рефлекторно перехватывает его за локоть.       — Чего, папочка твой приплатил, чтобы полиция вас не беспокоила, ага?       — Все не так! — Канкуро повышает голос, но не успевает закончить.       Его возглас обрывается скрипом двери, в проеме появляется загорелый черноволосый мужчина в стеганом жилете поверх спортивного костюма.       — Что это у нас тут за шум? — спрашивает он с какой-то неуместной торжественностью, прежде чем нахмурится.       — Черт, — шипит Дейдара чуть слышно.       Первым в себя приходит Ли: подскакивает к учителю, начинает тараторить:       — Да мы просто болтали с ребятами, ничего особенного, сэр. Простите, если нарушаем порядок!       Удивляет, что он при этом выглядит скорее воодушевленным, чем напуганным.       — О, вот как! — отзывается учитель.       Дейдара отступает на пару шагов, будто в попытке незаметно сбежать, но останавливается под внимательным взглядом.       — Хм… — учитель трет подбородок. — Мне кажется или вы двое не из средней школы?       Дейдара раздраженно выдыхает, закатывает глаза.       — Я закончил среднюю школу три года назад.       — Ага, — учитель кивает и, кажется, хочет спросить о чем-то еще.       — Все, до свидания, мы опаздываем! — Дейдара дергает Итачи за рукав и тут же срывается с места.       — Простите, — подхватывает Итачи и бежит за ним.              Итачи не спрашивает, куда они идут. Дейдара, возможно, и сам не знает, хоть и выглядит довольно осмысленно, выбирая дороги и повороты.       Он снова злится. Многословно ругается, размахивает руками, пинает камни и мелкий мусор, если что-то оказывается у него на пути.       — Сраные Казекаге, а! — шипит Дейдара уже в который раз. — Ну, конечно, блин! С чего их вообще должно волновать, что кто-то там пропал, ага!       Итачи хмурится, думает, но картина все равно не складывается.       — Почему ты злишься? — спрашивает он, улучив паузу в монологе.       Дейдара смотрит на него широко открытыми глазами, будто готов броситься. Но он, разумеется, этого не делает.       — Да потому что они меня бесят!       — Бесят и все?       — А че, этого недостаточно, по-твоему?       — Я этого не говорил.       — Тогда я нихрена не понимаю!       — У того, что они тебя бесят, есть причина?       Дейдара резко останавливается, с десяток секунд молчит, прежде чем начать искать пачку сигарет по карманам.       — А то вот ты не помнишь, когда мы эту мразоту в лесу встретили, а?       — Помню.       — Ну так и че тогда?       — Просто… — Итачи поджимает губы, коротко задумывается. — Его дети ведь не виноваты в том, что он такой.       — Ой, да срать я хотел, что на Канкуро, что на Темари! Просто… блядь, ну, ты не понимаешь? Он, получается, заплатил полиции, чтобы его сиятельная фамилия даже, получается, не фигурировала в материалах делах, ну!       — Но это ведь никак не повлияло на расследование?       — Да плевать, Итачи! — Дейдара выдыхает дым сквозь зубы. — Меня бесит, что он может себе это позволить, ну!       Итачи поводит плечами, не отвечает.       — Всегда знал, что нужно жрать богатых!       — Что?..       Итачи удивленно моргает и Дейдара наконец меняет гнев на милость. Тяжело выдохнув, он цепляет Итачи под локоть, усмехается.       — Сейчас расскажу!              К тому моменту, как они добираются до закусочной, Итачи узнает больше, чем ожидал. И, наверное, даже больше, чем был готов. Зато Дейдара, кажется, забывает обо всем, что сегодня пошло не так: он увлеченно и многословно говорит про классовое неравенство, систему угнетения, капитализм и поражение демократии, так, будто это что-то личное.       Унимается он только на кассе, чтобы сделать заказ.       — Я хотел спросить, — начинает Итачи, усевшись за столик.       — М? — Дейдара падает напротив.       — Нагато сказал, что Саске «не белый». Что это значит?       Дейдара смеется.       — Так и знал, что ты не понял! Хм… это про… ну, это вроде как про цвет кожи, но не совсем.       — В смысле? — Итачи склоняет голову на бок.       — Ну, если ты и твои ближайшие предки черные, азиаты, латиносы или какие-нибудь там арабы и по тебе это видно, то ты не белый, ага.       — А ты?       — Я — белый, — Дейдара пожимает плечами.       — А я — нет?       — Не-а.       — Почему? Моя кожа светлее.       — Ну, я так поэтому-то и сказал, что это как бы про кожу, но нет, ну! — Дейдара отпивает кофе. — У тебя ж, наверное, какие-то… ну, типа, коренные народы в предках были, не? Ну, я имею ввиду, у вас всех.       — Я не знаю.       — Ну, типа, у тебя там глаза, волосы, скулы, как у них. У психолога нашего тоже. Вроде как… это видно, понимаешь?       — Условно, — Итачи растирает лицо ладонями. — Это плохо?       — Само по себе нет, но вокруг много уродов, которые считают, что белые лучше других. Так что они могут вроде как относиться к тебе хуже, ага. Не потому что с тобой реально что-то не так, а просто.       Итачи опускает взгляд на свое отражение в чашке кофе. Что их семья не похожа на других он понял еще два года назад, но никогда не думал почему. Объяснение, что это кровь их отца, казалось исчерпывающим.       Обдумав все услышанное, он пытается найти в этом смысл. Но логика ускользает — просто цвет волос и кожи, просто разрез глаз, просто форма черепа.       — А Данзо, например?       — Белый.       — Ли?       — Азиат.       — Нагато?       — Черт его знает.       — Как это? — Итачи хмурится, раздосадованный тем, что схема оказалась еще сложнее.       — Ну вроде как… — Дейдара задумчиво щелкает языком. — Вот Сасори, например, выглядит, как белый. Но таких, как он, вообще все ненавидят, ага.       Итачи хочет узнать почему, но не хочет разговаривать про Акасуну. Пока он думает, решение за него принимает хозяйка закусочной.       — Приятного аппетита, — она улыбается, поставив перед Дейдарой поднос с сэндвичем и картошкой.       — Спасибо, ага, — он охотно принимается за еду.       Итачи не пытается продолжить разговор. Пьет кофе, ковыряет вилкой клубничный пирог и продолжает думать, обо всем и ни о чем сразу. Но больше всего — про Карин, о которой сегодня и не говорили толком. При встрече она зацепила взгляд точно так же, как и Канкуро, оставила чувство тревоги, отчего-то знакомой и понятной. Итачи рассказал бы Дейдаре об этом, если бы мог понять, что именно с ними не так. Но он не может этого сделать, потому рассказывает то, о чем умолчал вчера.       — У Карин и Саске было кое-что одинаковое.       — М? — толком не прожевав, Дейдара вскидывает голову. — Что?       — Школьный психолог дарит тем, с кем работает, подвески в форме мышей. Деревянные. Это секрет, но мне рассказали. У Саске такая была. У Карин тоже.       Дейдара округляет глаза, с трудом проглатывает и чуть не подскакивает на месте.       — И ты молчал?       Врать не хочется, но Итачи решает попробовать:       — Я не думал, что это важно.       — Черт, Итачи! Все так-то важно, ну!       Дейдара откидывается на спинку дивана и, нахмурившись, качает в пальцах пакетик сахара.       — Не, ну, это же не может быть он?..       — Его не было здесь три года назад.       — А точно ли не было, а? — спрашивает Дейдара почти шепотом.       Итачи опирается локтями в стол, низко склоняет голову.       — Мы можем это проверить?       Дейдара отодвигается к дальнему краю дивана и кивает на освободившееся место рядом.       Итачи тут же пересаживается, беспокойно заглядывает в телефон, появившийся у Дейдары в руках. Тот щелкает большим пальцем по экрану, перемещается между страницами так быстро, что Итачи не успевает до конца осознать происходящее. До тех пор, пока не видит знакомое лицо на фото, подписанное знакомым именем.       После недолгих поисков, Дейдара щелкает языком.       — Инсты у него, кажется, нет… — бормочет он. — Только ФБ и Линкедин, ага…       — Что это значит?       — Да так-то ничего, просто в Инсте могли быть фотки за нужную нам дату, — Дейдара быстро прокручивает страницу вниз, раздраженно комментирует. — Он походу тут только мемы постит…       Итачи напряженно молчит. Ждет, потому что это единственное, что он может сделать. Пока Дейдара листает, меняются только картинки на экране и даты над ними. В августе три года назад он останавливается. На фотографии незнакомый парень оборачивается на девушку в красном платье, чем, кажется, обижает вторую, с которой идёт за руку. Надписи на картинке Итачи прочитать не успевает — Дейдара дергает страницу обратно наверх.       — Ладно… попробуем Линкедин, хм… — говорит он сквозь зубы и переходит на другую страницу.       Там все то же имя, только другая фотография — на ней Обито в очках и белой рубашке, выглядит старше и будто серьезнее, чем Итачи привык.       — Так… три года назад он учился в магистратуре в Аме… то есть…       Дейдара сворачивает страницу, открывает карту и вбивает в строках поиска название университета и Чидори Хиллс. Все, что он делает, выглядит как магия.       — Нет, блядь, не сходится! — погасив экран, он с силой кладет, чуть не швыряет телефон на стол. — Тридцать восемь часов, ну! С остановками это… ну, дня три в одну сторону?       — Может быть, он добирался не на машине?       — Черт… а ведь и правда!       Дейдара снова хватает телефон, вбивает в строке поиска «перелет Аме — Отафуку» и просматривает результаты. Итачи и сам все видит, но, неуверенный в собственных выводах, он ждет, когда их сделает Дейдара.       — Хм… сам перелет с пересадкой в Танзаку в среднем семь часов… ну, со всеми разъездами где-то десять, получается. Но Козучи пропал в середине недели… в среду, ага… но хер знает, может занятий не было, или он прогулял… — Дейдара тяжело выдыхает и впервые с начала поисков поднимает взгляд на Итачи. — Только вот чего ради он именно сюда-то поехал?..       — Не знаю.       — А мог он… ну, на ферму поехать? — неуверенно предполагает Дейдара.       — Нет, — Итачи качает головой. — Мы бы знали об этом.       Дейдара кривит губы, кажется, закусив щеку изнутри, и недолго напряженно о чем-то думает.       — Детектив Намикадзе… ну, папа Наруто, получается…       В горле болезненно пережимает, когда Итачи вспоминает человека, который спас его два года назад, которого он умолял спасти Изуми, Шисуи, Саске, маму, о котором спокойнее не помнить, чтобы не чувствовать выворачивающую наизнанку вину.       Ни о чем из этого Итачи не говорит. И Дейдара продолжает:       — Я не знаю, правда это или нет, но он говорил маме, что они так-то по камерам смотрели, кто въезжал и выезжал из города, кто в мотеле Котон Крик останавливался… вроде как всех чужих проверили, понимаешь? Наверное, если б психолог был здесь, они бы его засекли, а?       Итачи уверен, что тот детектив искал бы до последнего. И, наверное, рано или поздно нашел. Если бы не послушал его и не поехал на ферму один.       — А если это не психолог?       — Если это не психолог… — повторяет Дейдара задумчиво и, скрестив руки на животе, сползает чуть ниже по красному лаковому сидению. — Может похититель знает, что этих мышей дает психолог и использует… ну вроде как метку.       — Метку?       — Ну да! — Дейдара снова оживляется. — Вроде как… ну, психолог же не работает с теми, у кого все нормально, не? Получается, по метке так-то можно вычислить тех, кто более уязвимый, ну? Кто легче поверит, или кого искать будут не так активно, ага. Ну или…       Дверь закусочной открывается, впускает внутрь несколько голосов. Сидя спиной к двери, нельзя увидеть их обладателей, но Итачи тревожно замирает. Сам не знает почему, но видимо причина есть: Дейдара, приложив палец к губам, тоже беспокойно прислушивается.       — Здравствуйте, миссис Яманака.       Итачи узнает голос Тензо и догадывается, что второе, флегматичное «добрый день» принадлежит детективу Хатаке.       — Чем тут у вас кормят? — спрашивает третий голос, как будто бы знакомый, но Итачи не может вспомнить, где его слышал.       Дейдара быстро ставит обе чашки на поднос и подтаскивает его ближе к краю стола. Они с Итачи почти вжимаются друг в друга в попытке стать невидимыми, даже дышать начинают как будто иначе, лишь бы ничего не упустить.       

***

             Бегло осмотрев пустую забегаловку, Какаши собирается сесть за стол лицом к двери, но его подрезает Хидан, падает на диван первым. Какаши не спрашивает почему, просто садится напротив, рядом с Тензо. У Хидана много странностей, к которым пока не получается привыкнуть, только отнестись философски.       — То есть, — тот возвращается к прерванному разговору в машине, — ты думаешь, что девочку забрал не он?       Какаши вздыхает и, вытащив из подставки салфетку, принимается складывать ее, чтобы чем-то занять руки. Мысленно он все еще в участке, выспрашивает Суйказана, в какой позе лежала Карин, сколько длился половой акт, использовал ли тот презерватив — все то, о чем он не хотел знать, но что было необходимо зафиксировать, чтобы исключить ложное признание вины.       — Допустим, это он, — говорит Какаши монотонно и ни на секунду не отрывается от салфетки. — Тогда у нас встает закономерный вопрос: как ему это удалось, если камера зафиксировала, что он ушел один и больше не возвращался?       — Допустим, — усмехается Хидан, передразнивая Какаши, — он пошел домой, но в середине пути задумался «ой, я же изнасиловал девочку, что же мне теперь делать» и пошел назад. И тут вдруг его гладкий, как у коалы, мозг посетила неожиданная догадка «о, нет, на магазине же может быть камера!». И тогда он обошел магазин с другой стороны. Бум! — Хидан хлопает ладонью по столу. — Совершилось идеальное преступление!       Какаши качает головой и не может противопоставить ничего, кроме уверенности, что Суйказана там не было.       — Не вижу смысла это обсуждать, пока мы не восстановим его маршрут по камерам.       — А вы восстановите? — Хидан разламывает пакетик сахара над чашкой черного кофе.       — Мы работаем над этим, — отвечает Тензо, и Какаши, как обычно, ему благодарен.       — Ну так работайте, парни, работайте. Иначе скоро губернатор придет трахать прокурора, а прокурор Нагаи не любит, когда его трахают. Так что он трахнет меня, когда я появлюсь в Отафуку. И тогда я вернусь и трахну вас.       — Мистер Ютани, — Тензо морщится, — при всем уважении, в участке всего шесть сотрудников, из которых расследованием можем заниматься только мы с детективом Хатаке!       — Знаю, — просто соглашается Хидан и тут же снова передразнивает. — Я работаю над этим.       Какаши ощущает смутную тревогу в животе, хотя по всем законам логики это должно быть облегчение или надежда.       — О чем ты?       — Да не бери пока в голову. Я еще не знаю, какую подмогу смогу выбить для вашего горемычного городка. Но какую-нибудь точно смогу.       Какаши хмыкает, разглаживая салфетку, чтобы сложить ее заново.       — Вчера ты говорил про Интерпол… — напоминает он флегматично, и Хидан смеется.       — Буду обуздывать уста мои, доколе нечестивый предо мною.       По хмурому взгляду и осуждению на лице Тензо, Какаши догадывается, откуда эта цитата.       — Ты верующий? — спрашивает он из банального любопытства.       — Да. Я — язычник, — отзывается Хидан охотно. — Верю в Фемиду и жреца ее, прокурора Нагаи.       — Мы можем вернуться к делу? — нетерпеливо напоминает Тензо.       — А, — выдыхает Хидан. — Дело. Значит, вы двое считаете, что ее забрал кто-то другой?       — Или она ушла сама, — Какаши наконец откладывает потрепанную салфетку и отпивает кофе. — Со мной утром связался сотрудник школы. Он услышал от других детей, что Карин хотела уйти «туда, где Саске».       — Ого, — Хидан приглаживает волосы рукой и ненадолго задумывается. — Так нам надо волонтеров гнать, чтоб тело по сугробам искали.       — Мы уже обговорили это с координатором из Konoha Rescue, — сообщает Тензо, который в этот раз взял общение с волонтерами полностью на себя.       — С рэпером этим?       — Да.       — Надо бы лично познакомиться… — говорит Хидан будто сам с собой и тут же оживляется. — Слушайте, а, в целом, что мы с вами сейчас паримся? Признательные показания и результаты из лаборатории у нас есть? Есть. Значит, нашего красавчика конвоируют в окружную тюрьму. Девочку живой вы уже вряд ли найдете, так что… это, конечно, не повод расслаблять задницу, но дедлайны не такие уж и жесткие.       — Нам есть кого еще проверить, — Тензо вскидывает голову.       — О, даже так! — Хидан подается вперед, кажется, впервые выразив к Тензо интерес без оттенка иронии.       — Один и тот же человек попал на камеры утром, когда исчез Саске и в эту субботу. Он же близко общался с семьей пропавшего три года назад мальчика.       — Так… и почему он еще не в работе?       — Он в работе, — вмешивается в разговор Какаши. — Мы брали у него показания, наводили справки, проверили его маршрут по первому инциденту. Сейчас ждем видео с камер, чтобы проверить, где он был в субботу.       — Ништяк, — Хидан улыбается. — Покажете мне все это добро в участке.       Какаши кивает и, заметив боковым взглядом движение, оборачивается. Миссис Яманака подходит к ним с подносом. Она улыбается, выставляет на стол сэндвичи, картошку и кусок пирога.       — Подлить вам кофе? — спрашивает она.       — Да, спасибо, — отзывается Тензо, чья чашка опустела первой.       Миссис Яманака наполняет ее, отступает на шаг и смотрит куда-то Хидану за спину.       — Мальчики, а вам?       За секунду осознав, что произошло, Какаши чувствует холодок в груди. Он принимает решение слишком импульсивно, вскакивает, чтобы увидеть тех, при ком они так беспечно обсуждали дела.       Итачи и Дейдара сидят рядом, у каждого в ухе по наушнику, на экране телефона видео — кажется, тот самый «Крысолов из Чидори Хиллс». Оба смотрят на Какаши в ответ: Итачи напугано, Дейдара с раздражением. И, наверное, именно этого стоило от них ожидать вне зависимости от того, слышали они разговор или нет.       — Какаши?.. — окликает Тензо растерянно.       Первым в себя приходит Итачи: почтительно кивает и опускает взгляд.       — Здравствуйте.       — Здравствуйте, — отвечает Какаши и почему-то чувствует себя идиотом. Не спрашивать же их, что они делают после конца учебного дня в закусочной посреди города.       — Че не так-то, а? — Дейдара достает наушник, недовольно хмурится.       Какаши поднимает ладони, щурит глаза в улыбке, чтобы отшутиться и принести извинения за беспокойство.       — Это кто это у нас? — Хидан не утруждается тем, чтобы вставать с дивана. Развернувшись, он забирается на него коленями и переваливается через спинку.       — Это Итачи Учиха и Дейдара Ивасаки, они… — начинает Какаши, но Хидан пребывает его.       — О, а я знаю. Ничего так вы оба вымахали.       — Мы разве знакомы? — мрачно уточняет Дейдара обернувшись торсом к нависшему над ними Хидану.       — С тобой лично — нет, только по материалам дела. А вот с Итачи мы, помнится, много разговаривали.       Сам Итачи опускает голову и, не глядя на Хидана, повторяет:       — Здравствуйте, мистер Ютани.       — А вы так-то, вообще, кто такой, а?       Хидан протягивает Дейдаре руку через спинку дивана и тот, будто перешагивая через собственное недоверие, ее пожимает.       — Да так, всего лишь помощник прокурора.       Дейдара отпускает его руку, морщится.       — Вы здесь вроде как потому что Карин пропала, ага?       — В точку.       — А чего раньше не приехали?       Хидан щелкает пальцами, указав на Дейдару.       — Бинго! Отличный вопрос, пацан. Задаюсь им уже второй день, — Хидан скашивает хитрый взгляд и тут же снова смотрит на этих двоих. — Ладно. Рад видеть вас в добром здравии! Хорошего вечера, ребят.       — Ага.       — Спасибо…       Невпопад отзываются они, и Хидан лезет обратно.       — Постарайтесь вернуться домой не слишком поздно, — бормочет Какаши просто, чтобы сказать хоть что-нибудь.       Когда он садится обратно за стол, они недолго молчат, прежде чем снова начать говорить. О чем угодно, кроме расследования.       

***

      Мангетсу сидит, привалившись к спинке кровати, одной рукой курит, другой перебирает волосы у Кисаме на затылке. Тот спит, уткнувшись лбом ему в бок. Безмятежный и как будто бы даже счастливый.       Мангетсу не очень в это верит.       Он убрался, приготовил ужин и затащил Кисаме в постель — сделал все, чтобы вечер выглядел так, будто у них все хорошо. Но едва ли этого достаточно — у Кисаме на лице по-прежнему синяк. Про такие говорят «угораздило же меня налететь на дверной проем», хоть всем и очевидно, что никакого дверного проема в этой истории не было.       Что предложить Кисаме прямо сейчас, кроме ужина и секса, Мангетсу не знает. В желании стать лучшей версией себя и не повторять прошлых ошибок он уверен. Вот только слова «обещаю» и «прости» звучат совершенно незначительно. Как, впрочем, и любые другие.       Осторожно сняв руку Кисаме со своих бедер, Мангетсу встает. Поправляет одеяло, целует в висок — ему кажется, так ведут себя любящие партнеры, вот только все это ощущается искусственно, как попытка имитировать то, чем не являешься.       Среди разбросанной одежды Мангетсу находит свои домашние штаны. Натягивает их на голое тело и, погасив настольную лампу, выходит.       Нужно принять душ и идти спать, но Мангетсу вместо этого ставит чайник и тяжело опирается руками о кухонный стол. Смотрит перед собой расфокусированным взглядом и никак не может понять, что делать дальше. Не сегодня, а со всей своей жизнью.       Утром заходила миссис Акамичи из дома напротив. Она слышала крики вчера и хотела удостовериться, что все в порядке. Мангетсу придумал какую-то гнилую историю про пьяную брошенную сестру, извинился, а потом долго думал о том, почему их матерью не могла быть пухленькая домохозяйка, которой настолько не насрать на других, что она пойдет к соседям предлагать помощь.       А после, как контрольный в голову, позвонил Обито. Долго и в силу конфиденциальности абстрактно говорил о проблемах Суйгецу, прежде чем поинтересоваться, когда они собираются подавать заявление.       Мангетсу кидает в чашку пакетик, заливает кипятком, но не пьет. Садится за стол и, низко склонив голову, запускает пальцы в волосы.       В конечном итоге он оказался дерьмовым мужем, дерьмовым братом и в целом дерьмовым человеком. Это ожидаемо, но все равно больно.       Телефонный звонок приводит в чувства. Мангетсу видит фото сестры на экране и сначала думает не брать трубку. Но тут же злится на себя за это и только благодаря этой злости отвечает.       — Алло.       — Привет! Че делаешь?       — Ничего.       — Давай к нам, зависнем. С Райгой тебя уже познакомлю.       По голосу Мангетсу догадывается, что Амеюри навеселе, и вряд ли это алкоголь.       — Нет.       — Чего так?       — Амеюри, я готовлюсь к суду. И вчера сделал глупость.       — К суду? — она смеется, но потом вдруг затихает. — Ты это серьезно, что ли?       — Серьезно, — подтверждает Мангетсу.       — Слушай, братан, я понимаю, что ты наших предков ненавидишь, хочешь позлить и все такое, — она говорит так быстро, что почти не делает пауз между словами. — Но с судом ты уже перебрал. Они, может не родители года, но это жестко как-то, ты не думал? Ладно еще батя, ему все похер, но мать сопляка все-таки любит.       — Она никого не любит, — возражает Мангетсу сквозь зубы.       — Пф. Поплачь еще об этом, — Амеюри усмехается. — Нет. Серьезно. На кой хер тебе этот мелкий засранец? Ты с ним пару лет уже не живешь.       — Он мой брат.       — Мой тоже. Но я ж его в дом не тащу… — она резко замолкает и в образовавшийся зазор Мангетсу не ждет ничего хорошего. — А я поняла! Это вы типа пытаетесь в настоящую семью поиграть, да?       Мангетсу кривится.       — О чем ты?       — Ну вы ж педики. Своих детей взять неоткуда.       Лимит его терпения почти исчерпан. Мангетсу сжимает телефон, старается говорить ровно, но голос против воли сходит до рыка.       — Я хочу забрать Суйгецу, чтобы у него была нормальная жизнь.       — А у нас чего, ненормальная, по-твоему?       — Нет.       — Слушай, я понимаю, что ты члены любишь, но когда ты стал таким соевым педиком? Ну, понятно теперь, почему ты себе такого муженька нашел.       — Что ты несешь?       — Малыша Мангетсу не любил папочка, так что он нашел себе нового, — гнусаво тянет Амеюри.       — Пошла ты!       — Сам сходить не забудь, педик, — фыркает Амеюри и кладет трубку первой.       Рука тянется швырнуть телефон в стену, но вместо этого Мангетсу медленно кладет его на стол и закрывает лицо ладонями. С трудом сглатывает.       Он уверен, что все сделал правильно. Но от этого прямо сейчас не легче.