Крысолов

      

One for sorrow, two for joy,

three for a girl, four for a boy,

five for silver, six for gold,

seven for a secret, never to be told

      — Тебя подвезти?       Голубой ретро-автомобиль тормозит у обочины. Сердце тут же стучит с упрямством старого двигателя. Только двигатель скоро заменят на новый, а оно так и останется шумным и непослушным.       — Давай.       В салоне с последней поездки тоже что-то поменялось. Кажется, на креслах новая обивка — того же бежевого цвета, но без трещин и потертостей.       Минато приглушает музыку, чтобы голос Фредди Меркьюри не звучал громче, чем его собственный.       — Тебе домой?       Ответная улыбка, задуманная, как полушуточная, по ощущениям выходит отчаянной.       — А есть варианты?       Лицо Минато бегло мрачнеет. Он переводит взгляд на дорогу. Машина, чуть подрагивая, стартует вглубь города.       — Ты не хочешь домой, потому что…       — Да, — подтверждает он раньше, чем Минато успевает закончить.       Тот поджимает губы, все понимает и больше не спрашивает. Однажды он уточнил, не нужно ли обратиться в опеку, но, получив реакцию, извинился за свое предложение. Минато, кажется, один из немногих, кто умеет признавать свою неправоту.       Он сидит молча, опустив расслабленные руки на руль.       Его лицо, все из идеально выверенных углов и линий, хочется бесконечно долго разглядывать и больше ни о чем не думать. На повороте низко склоненное солнце попадает ему в глаза, и те будто вспыхивают.       Минато морщится и опускает козырек, но этого оказывается недостаточно. Тогда, удачно притормозив на светофоре, он тянется к бардачку. Его рука оказывается так близко, что можно рассмотреть золотистые волоски на загорелой коже.       В бардачке Минато находит свои авиаторы, и раньше, чем он закрывает крышку, удается заметить еще кое-что — вскрытую квадратную пачку с надписью «Trojan». Взгляд сам цепляется, но от этого становится стыдно, будто специально искал и нашел что-то личное.       Минато надевает очки и, когда спрашивает, голос его звучит куда бодрее:       — Раз тебе не нужно домой, хочешь, я угощу тебя пиццей?       — Ладно.       С голосом получается, как с улыбкой: вместо дружелюбия — безразличие.       Минато прощает и это.       Музыка меняется, и просто знакомый голос становится знакомой песней. Как-то незаметно, не сразу, будто сами собой вслед за ней, начинают беззвучно двигаться губы.       А потом слева раздается пение.       Поймав на себе растерянный взгляд, Минато улыбается:       — Подпевать Фредди, конечно, преступление, но я беру на себя полную ответственность, — хмыкает он и, подмигнув, продолжает.       Минато поет так себе, но с таким удовольствием, что и в голову не приходит его сейчас останавливать. Запеть вместе с ним не хватает храбрости, но оказывается достаточно и просто слушать.             

***

             Завтрак Какаши покупает в Хиллтоп и привозит с собой в участок — находиться дома сверх необходимого минимума нет никаких сил. Он говорит себе быть мудрее, говорит привыкнуть, говорит, что отец не выбирал быть таким, но убедить себя не может.       В каморке Какаши застает Тензо. Спрашивать, приезжает ли тот так рано, потому что тоже спешит сбежать, язык не поворачивается. Какаши знает, как сильно Тензо любит свою семью, ровно как и представляет, насколько тяжело эта любовь ему иногда дается. Хотя бы потому, что ребенок Тензо на самом деле не выбирал быть таким.       — Доброе утро, — Какаши ставит стаканчик кофе на край стола, садится рядом.       — Доброе.       — Как наши дела?       — Смотрю записи с камер.       — Не думал стать видеоаналитиком? — хмыкает Какаши, разворачивая сэндвич.       Тензо усмехается, но пресно — с каждым днем расследования он сдает все сильнее. Юмор и правда не всегда уместен, но Какаши не научился справляться по-другому.       — Нашел что-нибудь?       — Только начал восстанавливать маршрут Акасуны.       — А Суйказана? — хмурится Какаши.       — Я подумал, это менее приоритетно… — растерянно отзывается Тензо. — Мы ведь уже знаем, что Карин не у него.       — У Ютани же была теория, которую нам нужно подтвердить или опровергнуть…       Какаши не знает, кто прав: Тензо, который просто перешел к следующей версии, или Хидан, который хочет дожать предыдущую. От необходимости это решать болит голова, и он просто открывает крышку своего ноутбука.       — Тогда продолжай, а я посмотрю маршрут Суйказана.       — Ладно.       На следующие пятнадцать минут кабинет погружается в молчание. Здесь нет ни окон, ни вытяжки, ни гудящих потолочных светильников — точно гроб, в который они оба почти добровольно себя заколотили.       По адресу Суйказана нет камер, но после вчерашнего ареста, который самопроизвольно утек в СМИ, жилец дома у поворота на Хазел Лейн предоставил записи со своей. К счастью или к сожалению, в Чидори Хиллс слишком привыкли доверять друг другу, чтобы думать о круглосуточной видеозаписи. Большинство семей здесь даже входные двери запирает только на ночь, и после Танзаку это кажется удивительной неосмотрительностью.       Какаши смотрит видео ускоренным, но замедляет, стоит хоть кому-то появится в кадре. Суйказан показывается ровно тогда, когда Какаши и ждет — около половины второго. Все такой же пьяный, с пакетом из магазина проходит мимо. В семь утра он будет на парковке, откуда отправится в рейс, и Какаши решает продолжить просмотр до этого времени.       Пока они с Тензо сидят, уткнувшись в экраны, Какаши успевает доесть сэндвич и почти допить кофе.       Коротко постучав, в каморку заглядывает Шизуне. Она обеспокоенно поджимает губы, говорит полушепотом.       — Какаши, там помощник прокурора и какие-то люди с ним приехали. Зайди к шефу.       — Ладно… — неуверенно отзывается он и встает из-за стола.       — Мне тоже зайти? — спрашивает Тензо, и Шизуне пожимает плечами.       Какаши оборачивается.       — Смотри видео. Если что-то важное, я тебя позову.       — Ну… ладно, — Тензо хмурится, но снова упирается взглядом в экран.              По дороге к шефу Какаши испытывает смутную тревогу, хоть и не может зацепиться ни за какую версию. Да и не горит желанием гадать — делает это больше по упрямой привычке.       В кабинете, кроме шефа, он застает троих. Хидан, развалившись на диване, салютует Какаши стаканчиком кофе.       — А вот и он!       Двое других в гражданском. Первым Какаши навстречу шагает высокий, широкоплечий мужик. У него темные жесткие волосы и мрачное лицо без определенного возраста и особых примет.       — Старший специальный агент Момочи, Федеральное бюро расследований, — всего одной фразой проясняет он ситуацию и протягивает Какаши раскрытую ладонь.       — Детектив Хатаке, полиция Чидори Хиллс.       Хватка Момочи соответствует первому впечатлению — твердая, слишком цепкая. Какаши не любит такие рукопожатия из-за ощущения, будто его пытаются втянуть в непонятные иерархические игры, но отвечать на них крепко не стесняется. Просто на всякий случай.       — Мой помощник, специальный агент Юки, — продолжает Момочи, представляя свою спутницу — азиатку в строгом брючном костюме.       — Приятно познакомиться, — говорит она низким голосом и, по-деловому улыбнувшись, тоже протягивает руку, крупную и жилистую.       — Взаимно, — Какаши кивает.       Шеф пристыженно прячет глаза, как будто он здесь ни при чем.       — После второго исчезновения несовершеннолетнего ваше расследование переходит под юрисдикцию ФБР, — твердо продолжает Момочи и смотрит с неприятной пристальностью. Возможно, ждет сопротивления.       У Какаши нет причин сопротивляться — он все для себя уже решил. Однако он возражает:       — Третьего инцидента.       — Что? — Момочи хмурится.       — Если объединять дела в серию, то в городе исчезло три ребенка. Первое исчезновение было несколько лет назад, — просто поясняет Какаши.       Всего секунду Момочи выглядит раздраженным — не то его замечанием, не то собственной неосведомленностью.       — Вот вы нам об этом и расскажете, — он оборачивается к шефу Сарутоби. — Предоставьте нам помещение. Любое, где есть свет, столы и розетки.       — Сейчас решим, — шеф кивает и говорит куда-то в сторону. — Какаши, освободите кабинет?       Между ребер неприятно подцепляет.       Какаши открывает рот, чтобы согласиться, но его опережает Юки. Мягко улыбнувшись, она обращается к шефу.       — Может быть, у вас есть комната отдыха или зал для брифингов? Они бы нам больше подошли.       — А. Ладно, — шеф поджимает губы и явно не торопится что-то решать.       Пусть из мелочного желания сохранить кабинет, но Какаши приходит на помощь:       — Перетащим в комнату для брифингов столы из офиса.       — Хорошо, с этим разобрались, — нетерпеливо продолжает Момочи и упирается в Какаши взглядом. — От вас непосредственно нам нужны полная хронология событий, текущие версии и актуальный статус расследования. Кроме этого — полный доступ ко всем материалам дела.       — Разумеется, — кивает Какаши.              Обратно в каморку он идет окончательно сбитый с толку. Нет ни мыслей, ни чувств, только плотный вакуум, будто мозг и не предназначен для того, чтобы думать.       О том, что нужно ввести Тензо в курс дела, Какаши вспоминает, только встретившись с ним глазами. Говорит почти на автопилоте:       — Вставай, поможешь мне перенести стол.       — Зачем? — удивляется Тензо, но все же послушно поднимается со стула.       — Там ФБР, — говорит Какаши то, с чего следовало начать.       Тензо медленно опускается обратно и напряженно моргает. Но не в пример Какаши осознает ситуацию быстрее.       — Нас снимают с дела?       Какаши ждал, что почувствует облегчение, когда это наконец случится. Но облегчения нет, только бесконечная растерянность.       — Наверное… — он прячет руки в карманы брюк, тяжело выдыхает и зачем-то решает утешить Тензо. — Мы ведь знали, что это случится.       — Ну да, — просто соглашается Тензо и снова встает. — А что со столами?       — Что со столами… — повторяет Какаши, будто забыл, о чем речь, хотя он определенно помнит, просто мысль упрямо застревает на середине. — Надо организовать рабочее место для ФБР.       — Хорошо. Пойдем.             

***

             Мангетсу не стал рассказывать Кисаме о ночном разговоре с сестрой. Не сейчас. Сначала бы самому осознать принятое решение, а потом уже слушать от кого-то «ты все правильно сделал». А в том, что Кисаме скажет именно это, Мангетсу не сомневается.       Он откидывается на спинку стула и растирает веки — после почти бессонной ночи никак не получается взять себя в руки и сосредоточиться на работе. Две чашки кофе тоже не спасают и, наконец сдавшись, Мангетсу берет телефон и выходит в гостиную.       Уже вторые сутки, пусть он еще вчера утром все отмыл и проветрил, в воздухе чудится плотный запах Мэри Джейн. Мангетсу принюхивается, так старательно, что начинает чувствовать себя глупо.       Фыркнув, он садится на диван и зажигает экран телефона. Руки холодеют при виде непрочитанного сообщения от Амеюри. Стоило заблокировать ее везде и сразу, но ночью Мангетсу было не до того.       Вся их переписка состоит в основном из ее голосовых и его коротких ответов. И новое сообщение не выбивается из общей картины.       Мангетсу хмурится, когда, нажав на воспроизведение, слышит голос сестры:       — В общем, так, братец… — начинает она и голос звучит удивительно четко. — Я позвонила маме и все ей рассказала про ваш суд. Потому что иди нахер, вот почему. Считаешь меня сукой? Да, я сука. Но ты тоже мудак, потому что решил все это провернуть, еще и в тайне от матери. Я, блядь, все сделаю, чтобы мелкий с ней остался. А ты чего хочешь делай, хоть сам рожай. Мне похер.       Сообщение заканчивается.       Мангетсу продолжает сидеть, уставившись в экран. Злость продирает до костей.       Нет смысла отвечать.       Он блокирует Амеюри везде, пишет Конан с просьбой созвониться и тут же набирает номер Кисаме. Пока ждет ответа, встает, идет в комнату, чтобы взять со стола электронку и занять хоть чем-то руки.       — Алло, — наконец раздается в динамике.       — Мои родители в курсе, что мы готовим документы в суд, — говорит Мангетсу, застыв посреди комнаты.       Кисаме молчит несколько секунд, прежде чем уточнить:       — Ты в этом уверен?       — Блядь, да.       — Подожди… — в голосе Кисаме сквозит напряжение. — Ты мог бы чуть более развернуто пояснить ситуацию?       — Я сделал то, о чем ты меня просил. Амеюри разозлилась и слила родителям про суд.       С той стороны короткий выдох и следом снова молчание.       Мангетсу закусывает щеку, чтобы не вылить свою ярость на Кисаме. Он помнит, что еще вчера хотел стать лучше и это единственное желание, за которое получается уцепиться.       — Нужно связаться с Конан, — наконец говорит Кисаме.       — Уже.       — Хорошо. Я скоро приеду, обсудим план дальнейших действий.       Мангетсу зажмуривается, накрывает глаза ладонью. Ничего не говорит, но Кисаме будто слышит, о чем он думает.       — Понимаю, что это несколько нарушает наши планы, но с другой стороны, мы собрали достаточно много доказательств того, что ребенок проживает в ненадлежащих условиях. У нас есть поддержка школьного психолога и хороший адвокат. И я предполагаю, что твоим родителям будет нечего противопоставить.       — Знаю, — хрипло соглашается Мангетсу и надавливает на веки пальцами.       — Ситуация изменилась, но она все еще под контролем.       — Блядь. Кисаме, пожалуйста, — проговаривает Мангетсу сквозь зубы. — Не нужно меня успокаивать! Просто приезжай домой.       — Дай мне полчаса.       — Жду.       Когда Мангетсу убирает руку, перед глазами расплываются радужные пятна. Он несколько раз моргает, пока зрение не восстанавливается и, завершив вызов, кидает телефон в кресло.       Чувствует ступор от невозможности решить все прямо сейчас хоть каким-нибудь из знакомых способов. Проходится по гостиной туда-сюда, глубоко вдыхает и заставляет себя сесть.       Ждать. Он обещал ждать.       И, спрятав лицо в ладони, Мангетсу ждет, потому что ничего другого ему не остается.             

***

             Улицы Чидори тянутся за окном школьного автобуса. Итачи не пытается сфокусировать зрение, просто смотрит, прижавшись виском к стеклу.       Одной зимой отец после порки выволок его, раздетого, во двор и приказал молиться. Итачи не помнит за что, не помнит, сколько ему было лет и как долго он стоял, прежде чем мама выпросила разрешение его забрать. Зато хорошо помнит, как снег обжигал босые ноги, как подгибались колени и ныл будто бы каждый сустав.       Зимой всегда кто-то болел, зимой на столах становилось меньше еды, зимой они с Шисуи спали в одной постели, потому что были уже слишком взрослыми, чтобы ложится с матерями.       Впервые увидев снег в Чидори Хиллс, Итачи испытал знакомую тревогу. Но ничего не произошло: Данзо посадил их с братом в машину, отвез в большой магазин, где купил куртки, шарфы и новую обувь. И следующее утро, когда впервые вышел на зимнюю улицу в теплой одежде, Итачи будет помнить всю жизнь.       Он смаргивает наваждение и оживляется, осознав, что автобус почти добрался до Блюбелл корт. И не понимает, что происходит, когда тот просто проезжает мимо пустой остановки.       Сначала приходит растерянность и только затем — испуг, такой, что стук сердца отдается в горле.       Нужно было выйти.       Просто проверить, убедиться, что все в порядке. Что Дейдара проспал, заболел или вовсе не захотел приходить.       Рука нащупывает в кармане телефон. Итачи недолго рассматривает темный экран, пока не понимает, что может позвонить и сделать ровно то же самое.       Список контактов по-прежнему состоит из двух имен. Он нажимает вызов и подносит телефон к уху.       После короткого молчания безразличный женский голос сообщает:       — Номер, по которому вы звоните, сейчас выключен или недоступен.       Итачи выдыхает, медленно опускает руку. Поднимает голову и вдруг понимает, что все смотрят на него. Они отворачиваются, стоит заметить их внимание, но взгляды тут же снова липнут к коже.       Итачи сглатывает, сжимает телефон в руках, просто чтобы ощутить, как твердые края давят на пальцы.       Вчера, после подслушанного в закусочной разговора, Дейдара не хотел больше ничего обсуждать. Итачи не понял почему, но не стал настаивать и, проводив до поворота на Блюбелл корт, позволил уйти.       Не совершил ли он непоправимую ошибку? Или Дейдара просто настолько расстроился, что решил отключить телефон и не идти в школу? Это похоже на него. Итачи мог бы себя этим утешить, если бы не чувствовал, как снова скользит по лицу чей-то насмешливый взгляд.       Автобус останавливается у ворот школы. Двери с шипением распахиваются и, накинув рюкзак на плечо, Итачи выходит вместе со всеми.       Холод пробирается под куртку — не резкий, вполне терпимый, но Итачи все равно инстинктивно сжимается.       Он знает, что нужно делать, но никак не может заставить себя преодолеть ворота. Все думает о том, что не поздно развернуться и хоть пешком пойти назад, в другой конец города, где на Блюбелл корт стоит дом три.       Итачи стоит так еще несколько секунд, пока поток учеников не начинает подталкивать в спину. Итачи делает шаг вперед — сначала один, потом еще. И наконец принимает неизбежное.              День идет, как обычно, если не считать смешков и многозначительных взглядов. В воздухе витает тревога, ощущение, будто мир сговорился втайне от него.       Итачи не запоминает, на каких уроках был. Записывает механически, будто руки движутся отдельно от головы. А потом обнаруживает себя выходящим из столовой.       Во дворе все тот же снежный день, когда земля и небо почти одного цвета. Итачи останавливается на пороге, запрокинув голову, и думает о том, есть ли смысл звонить еще раз — он набирал номер каждую перемену, но всегда получал один результат.       Кто-то задевает его плечом, нарочито неаккуратно. Итачи по привычке отступает на шаг. Пихнувшим его оказывается Заку — бегло обернувшись, он усмехается.       — Что-то потерял, Учиха?       Итачи замирает и не находит, что ответить. Смотрит ему в спину и пытается понять, что упустил.       — Не обращай на него внимание, он придурок, — раздается сбоку голос.       Одноклассница, Шинко, стоит рядом, поджав губы.       — Что происходит? — тихо спрашивает Итачи.       Шинко удивлённо вскидывает брови.       — А ты чат не видел?       — Я не понимаю.       — А… тебя же там нет, ага?       Шинко бросает взгляд по сторонам и кивком приглашает отойти к стене. Итачи плетется за ней с ощущением, какое бывает, когда уже знаешь, что новость будет плохой.       Он беспокойно стягивает вместе полы куртки, ждет, пока Шинко достанет телефон и, водя пальцем по разбитому экрану, доберется до нужной страницы.       — Вот, — она не передает в руки, показывает из своих. Приходится наклонить голову, чтобы увидеть что-то, кроме отражения неба.       Там видео.       Сначала кадр дрожит, ничего не удается разобрать. Плитка, раковина, зеркало — похоже на школьный туалет.       Когда камера выравнивается, то видно Дейдару. Лицо закрыто мокрыми волосами, футболка порвана у ворота — Итачи точно знает, в какой день это было снято.       — Сука, отпустил меня! — шипит Дейдара, дергается, но Заку удерживает его руки заведенными за спину.       — Да не рыпайся ты, — смеется тот, кто держит камеру.       Итачи задерживает дыхание, но продолжает смотреть, как Дейдара сопротивляется, как Заку прижимает его лицом к стене, как тот, кто держит камеру, тянет за руку, чтобы снять крупным планом ожоги и порезы.       — Да че ты? — смеется он. — Стесняешься, что ли?       — Пошел ты, урод!       — Ты дрочишь на это или типа того?       — Ты это сам делаешь или вы с Учихой так развлекаетесь, а? — подхватывает Заку, перехватив Дейдару за волосы.       Дальше Итачи не смотрит, отворачивается, хоть и продолжает слышать голоса из динамика.       Он не понимает, над чем они смеются. Не понимает смысла этой жестокости.       Дейдара сказал, что виноват всегда только тот, кто совершает насилие.       Этого знания Итачи достаточно.       Руки сводит так, что приходится несколько раз сжать и разжать пальцы. А потом вдруг ладонь собирается в кулак, и Итачи понимает, что должен делать.       Шинко прячет телефон, смотрит на него сочувственно.       Итачи не нужно сочувствие.       Он отворачивается и быстрым шагом идет в школу. Больше не тонет в ощущении собственной незначительности. Впервые за эти два года, а, может быть, и впервые в жизни Итачи не сомневается в принятом решении.       Почти бегом он пересекает двор, толкает двери и оказывается в коридоре. Не видит и не слышит ничего лишнего, взгляд мечется между лицами, пока не находит.       Заку стоит у открытого шкафчика. Он успевает обернуться и вскинуть брови.       — Эй, ты че?       Итачи не отвечает.       Это не страшнее тренировки с Данзо.       Тело будто само принимает стойку и кулак вбивается в лицо Заку. Тот за мгновение до удара пытается прикрыться, но не успевает и, вскрикнув, отлетает спиной на шкаф.       — Стой!       Итачи не слушает. Перехватывает за ворот и бьет снова.             

***

             Данзо отпивает кофе и склоняется над текстом проповеди. Бумага шуршит, когда он перелистывает страницы. Некогда аккуратные записи сейчас все в помарках: Данзо заменял слова, добавлял замечания между строк, делал заметки на полях. На компьютере было бы чище, но Данзо предпочитает бумагу.       В церкви пусто. Через приоткрытую дверь кабинета видно зал: ряды скамей, край сцены, квадратные витражи в окнах. Тишина обволакивает, умиротворяет.       Данзо откидывается на спинку стула, прикрывает глаза и позволяет себе задержаться в этом ощущении. В такие моменты мир кажется правильным. Это не радость, не благодать, скорее ровное состояние покоя. Без ужаса прошлого, без ошибок настоящего.       Он снова склоняется над текстом и проводит пальцем по строке, чтобы больше не сбиваться. Перечитывает, и настроение его резко портится.       В воскресенье Данзо должен говорить про Карин. Он знает, что это правильно, но все в нем противится необходимости давать людям надежду. Данзо предпочел бы обличить грехи и призвать позаботиться о тех детях, кого еще не поздно спасти.       Вот только это слова военного. В нем говорит гордыня, в нем говорят сомнения, говорит желание судить и обвинять.       Данзо морщится.       Нужно помолиться, попросить Бога очистить его сердце от жестокости, указать путь смирения и даровать хоть немного любви.       Скрипит и хлопает входная дверь. Нетвердые шаги эхом раскатываются по залу.       Данзо закрывает тетрадь, встает и, сдернув закатанные рукава, идет встретить своего гостя.       Женщина стоит между рядами скамеек, ближе ко входу, будто не уверена, стоит ли идти дальше. На ней поношенное пальто и шарф, волосы все седые. Лицо выдает долгие годы маргинального образа жизни.       Данзо не помнит, а, может быть, даже не знает ее имени, но фамилия ему хорошо знакома.       — Добрый день, миссис Хозуки, — он останавливается в начале ряда, сцепляет руки замком на животе. — Чем могу помочь?       — Мне нужно… — голос хрипит и она замолкает, чтобы прочистить горло. — Мне нужно поговорить…       — Разумеется. Пойдемте.       Данзо провожает ее в кабинет, показывает, куда повесить верхнюю одежду, приглашает сесть на диван. Он не может отделаться от уверенности, что женщина пьяна, но, оказавшись к ней достаточно близко, не чувствует запаха.       Двери церкви открыты для всех — напоминает себе Данзо. Может, для того Господь и послал ее, чтобы напомнить ему о милосердии.       — О чем вы хотели поговорить?       — О… моих детях… — миссис Хозуки тяжело вздыхает. — Мой старший сын, Мангетсу, подает на нас с мужем в суд, чтобы забрать младшего…       Она замирает так, будто ждет ответа. Но Данзо молчит, оставляя ей место, чтобы говорить.       — Это все давно тянется… я знаю, что Мангетсу на самом деле плевать на брата. Это он на меня обижен и пытается так наказать. Самое дорогое отнять хочет, — миссис Хозуки поднимает мутный взгляд на Данзо. — Ну, может, я и виновата перед ним… но Суйгецу я отдать не могу. Особенно ему в семью.       Все, что Данзо слышал — только пустые пересуды. Он никогда не углублялся в детали, но их было достаточно, чтобы понять, о какой семье речь.       И все же уточняет:       — Почему его семья вызывает у вас такие опасения?       — Мангетсу связался не с тем человеком. То забрал моего сына из дома. Настроил против нас с мужем и сестры. А теперь они хотят забрать Суйгецу и уехать из Конохи… — ее почти неподвижное лицо мрачнеет.       — Кто он, этот человек?       — Знаю, что он не местный. И что он сильно старше… лет на десять точно. Мангетсу даже двадцати одного не было, когда он появился. Вы понимаете, о чем я? — миссис Хозуки брезгливо кривит губы, в голосе проступает злость. — Этот человек, он совратил моего ребенка.       Данзо не меняет позы, но чуть сильнее сцепляет пальцы. Старается не делать выводов раньше времени. Он встречал таких людей, как эта женщина, и знает, насколько упрямыми в своей предвзятости те могут быть. Но даже это не значит, что они не могут говорить правду.       — Я понимаю, о чем вы. И понимаю, насколько это тяжело для вас, как для матери.       Он выдерживает паузу, смотрит прямо.       — Вы боитесь потерять Суйгецу. Боитесь, что он окажется под влиянием людей, которым вы не доверяете. Боитесь, что он будет расти в окружении греха.       В глазах миссис Хозуки появляется осмысленность. Кажется, она услышала именно то, что хотела.       — Да! Суд, опека, адвокаты… это же просто смешно! Мы вырастили троих детей. Было тяжело, но мы справились. Не бросили их, не спились. А вот теперь выходит, что мы — плохие родители.       — А вы считаете себя хорошими родителями?       Миссис Хозуки морщится, раздраженная, должно быть, самой постановкой вопроса.       — Мы его семья. Отец и мать. Как и должно быть, — она щурится, будто пытается в чем-то уличить. — Разве не так задумал Бог?       Данзо не успевает спросить, кто она такая, чтобы, приходя в дом Господа, рассказывать ему, священнику, о божьем замысле. Останавливает себя раньше, напомнив, что в нем снова говорит гордыня.       — Бог задумал семью как место для ответственности. И ответственность родителя в том, чтобы оградить ребенка от своих грехов и пороков, показать достойный пример и предостеречь от ошибок, — сухо возражает он.       Миссис Хозуки снова слышит то, что хочет услышать.       — Поэтому я и не могу отдать Суйгецу.       — Почему вы думаете, что опека окажется не на вашей стороне?       Данзо ждет, что поднимет в ней сомнения, но миссис Хозуки не думает над ответом ни секунды.       — Мы бедная семья, живем тесно, крутимся, как можем. А у них дом, деньги… они могут позволить себе адвоката. Нам надеяться не на кого.       Данзо прикрывает глаза, коротко задумывается. Никакая политика не смогла пошатнуть его убежденность в том, что однополые семьи не должны воспитывать детей. И он оказался не готов к тому, что на другой чаше весов окажутся жестокость и безнравственность.       — А сам Суйгецу? Чего хочет он? — спрашивает Данзо просто потому что пауза затягивается.       — Да чего он может хотеть? — миссис Хозуки морщится. — Ему восемь… его конфетой поманишь — он побежит.       — А что в ответ ему предложить можете вы?       — В каком смысле? — она снова щурит глаза.       — Миссис Хозуки, — Данзо пересаживается удобнее, — мы ведь говорим о суде за опеку. Почему вы обратились за помощью именно ко мне?       — Потому что нам больше некого просить о помощи, — отрезает она раздраженно.       — Двери церкви открыты для всех нуждающихся. Мой вопрос о том, какую конкретно помощь вы хотите получить.       Она замолкает, низко опустив голову.       Данзо готов проявить к ней сострадание, но теперь он уверен — эта женщина здесь за другим. Она пришла за ненавистью, пришла за гневом и осуждением.       — А где еще мне, по-вашему, искать справедливости? — наконец говорит миссис Хозуки. — Вас уважают, к вам прислушиваются.       — Вы хотите, чтобы я публично поддержал вас? — уточняет Данзо.       — Я хочу, чтобы вы защитили моего ребенка.       — Как именно?       Миссис Хозуки закатывает глаза, уже не скрывая собственного разочарования, но все же отвечает.       — Опека будет слушать, что говорят люди. И люди должны знать, что происходит.       — То есть, вы хотите, чтобы я осудил вашего сына и призвал прихожан сделать то же самое?       — Ну да, — просто соглашается миссис Хозуки, как будто речь о чем-то очевидном. — Он ведь грешник.       Данзо глубоко вдыхает, приближаясь к признанию, что не там ищет. Если миссис Хозуки и направил к нему Бог, то только для того, чтобы напомнить — мир всегда сложнее, чем кажется.       Он должен рассказать ей о том, почему, отвергая грех, нельзя отвергать грешника. Будет ли в этом смысл, Данзо не уверен, но это все, что он может сделать.       Подобрать слова он не успевает — звонок телефона прерывает любые мысли.       — Прошу прощения, — Данзо коротко кивает и поднимается, чтобы взять телефон со стола.       К его удивлению, звонят из школы, и этот факт сам по себе отзывается тревогой. В первую секунду Данзо хочет выйти в зал, но решает, что не готов оставлять миссис Хозуки в своем кабинете без присмотра.       — Алло.       — Пастор Шимура, — телефон отзывается бойким голос Анко. — Простите, если отвлекаю, но дело срочное.       — С Итачи все в порядке? — спрашивает Данзо на опережение.       — Произошел инцидент. Но Итачи в безопасности. Вы могли бы приехать обсудить ситуацию и забрать его домой?       — Что именно произошло?       — Драка, — признается Анко нехотя.       Данзо тяжело выдыхает.       — Я скоро буду.       — Спасибо. Жду вас.       Вызов завершается.       Несколько секунд Данзо не может думать ни о чем, кроме Итачи. Тот всегда был спокойным, не сказать бы флегматичным, но отчего-то Данзо уверен, что сейчас драка произошла именно по его инициативе. И, скорее всего, мальчишка Ивасаки сыграл в этом не последнюю роль.       Не стоило учить Итачи драться.       Когда он поднимает голову, то встречается с миссис Хозуки взглядами. Конечно. Она все еще здесь.       — Мне нужно ехать, — говорит Данзо. — Приходите с мужем на воскресную службу.       — Ясно, — отвечает она пресно и встает с дивана.             

***

             Куроцучи толкает дверь плечом, впуская вместе с собой внутрь холод. Над входом звенит колокольчик, лениво, будто тоже замерз, устал и хочет спать.       В аптеке пахнет всем сразу: чистотой, лекарствами и чем-то неуловимо сладким. Все на своих местах — стеллаж с витаминами слева, крутящаяся стойка для открыток у окна, крема на витрине. Ничего не меняется годами, даже рождественских украшений — и тех нет.       Куроцучи стягивает перчатки, дергает молнию на куртке вниз, медленно двинувшись между рядами. Ей ничего не нужно, но взгляд будто сам собой цепляется за бутылочки шампуня, цветное мыло в полупрозрачной обертке, бомбочки для ванны. Около них она и останавливается, берет одну в руки и пытается вспомнить, когда последний раз пользовалась чем-то подобным. В голове шумит привычная усталость, та, что копится месяцами от бытовой рутины, от недосыпа, от разговоров, которые ни к чему не приводят.       Куроцучи откладывает бомбочку и направляется к стойке в противоположном конце зала.       — Куроцучи? Привет, — по ту сторону показывается Чие.       — Добрый день, — Куроцучи улыбается в ответ. — Как вы тут?       — Да понемногу, — отмахивается Чие. — Что тебе дать?       — У меня по рецепту.       — Сейчас посмотрю, — Чие наклоняется к экрану, щурится и бойко стучит по клавиатуре. — Так… да. Еще вчера все пришло. Сейчас принесу.       — Отлично, — Куроцучи кивает и, немного подумав, добавляет. — Дайте адвил еще, голова раскалывается.       — Дорогая, если это снова мигрени, адвил тебе, как пластырь на пулевое ранение, — вздыхает Чие, но смиренно скрывается за дверью позади себя.       Куроцучи морщится, но не отвечает, что ей, очевидно, некогда заниматься своим здоровьем. Поездка по магазинам и так украла слишком много времени.       Из подсобки доносятся шорох коробок, звук выдвигаемых ящиков — и вдруг голос:       — Бабушка, я закончил, — дверь открывается шире. — Пойду покурю.       Сасори останавливается на полсекунды, заметив Куроцучи. Не здоровается, просто окидывает едким взглядом и тут же теряет интерес.       — Иди, конечно, — отвечает ему Чие из подсобки. — Только куртку надень!       — Ага, — соглашается Сасори пресно, обходит стойку и направляется на улицу, как был, в свитере.       Звенит колокольчик, хлопает дверь.       Куроцучи сглатывает и встряхивает плечами, будто отгоняя холод.       — Вот, — Чие возвращается, выкладывает препараты на стойку. — Оплата картой?       — Ага, — Куроцучи рассеянно кивает и лезет в сумку.       Туда же она убирает и лекарства — адвил сразу, а второе с промедлением. Белая коробка, та же, что и каждый месяц. Куроцучи пьет противозачаточные по привычке, и сейчас, когда ее брак трещит по швам, это кажется особенно тщетным.       Все наладится, возможно, даже сегодня — говорит она себе и, застегнув сумку, поднимает на Чие взгляд.       — Я зайду проведать Ооноки после шаббата, хорошо? — спрашивает та.       — Конечно.       — Давай, дорогая, хорошего дня.       — И вам, — Куроцучи кивает и разворачивается к двери.       Не успевает дойти, как рука сама тянется к телефону. Набирает номер, подносит к уху.       — Ты скоро? — спрашивает Куроцучи, как только Акацучи берет трубку, и дергает на себя дверь.       — Выезжаю. Пять минут, — отвечает он сухо под перезвон колокольчиков.       — Хорошо, — Куроцучи первой завершает вызов.       Обида поднимается из живота, плотная, знакомая. Куроцучи стоит, глядя, как редкие снежинки падают на экран, и мысленно перебирает то немногое, чем может себя утешить. По крайней мере Акацучи больше не живет в мотеле, а она не сидит в четырех стенах наедине с больным отцом и сыном, который ее ненавидит.       Последняя мысль отзывается особенно болезненно, и невольно Куроцучи поворачивает голову.       Сасори стоит у витрины, курит, прислонившись к стеклу плечом. Как будто и не мерзнет совсем. Он не смотрит в ответ — машины на главной улице интересуют его куда больше.       Ему и не нужно смотреть. Факта его присутствия достаточно.       Куроцучи прячет телефон в сумку, копается дольше нужного — сама не понимает, что и зачем ищет. И в попытке выглядеть естественно, наоборот привлекает внимание — взгляд Сасори ощущается почти физически, и Куроцучи наконец замирает.       Много чести, так из-за него нервничать.       Она смотрит на дорогу в ожидании знакомой машины. И, когда думает, что успокоилась, вспоминает, как Дейдара, упершись руками в стол, говорил сквозь зубы:       — Если он что-то со мной сделал, это только твоя вина, окей?       Куроцучи знает Сасори всю жизнь. Или по крайней мере думала, что знает. И пусть он никогда ей не нравился, причин не доверять ему не было.       Всего на секунду Куроцучи представляет, что все эти слухи — правда. Представляет ярко, в лицах и излишних подробностях. В животе тут же скручивает.       Куроцучи оборачивается раньше, чем успевает принять решение:       — Хорошо тебе спится, Сасори?       Тот словно бы нарочито медленно делает затяжку, стряхивает пепел. В голосе ничего, кроме наглого безразличия:       — Не жалуюсь.       — А мне вот не очень, — продолжает Куроцучи.       — Сходи к психиатру, пусть пропишет тебе транквилизаторы, — он поводит плечами и снова затягивается.       — Ты прекрасно знаешь, о чем я!       — Нет. Не знаю, — в голосе просачивается яд.       Куроцучи делает шаг в его сторону, но не решается сократить дистанцию до расстояния вытянутой руки.       — Если я узнаю, что ты что-то ему сделал!.. — шипит она.       Сасори обегает ее скучающим взглядом, а затем вдруг, зажав в зубах сигарету, несколько раз коротко и унизительно хлопает в ладоши.       — Вау. Мать года, — он стряхивает пепел. — А тебя не волновало, с кем он, когда ты уехала?       — Я училась вообще-то!       — Я тоже учился. В Отафуку, — Сасори бросает беглый взгляд на дверь аптеки. — Чтобы заботиться о бабушке. И о твоем ребенке.       Куроцучи раздраженно усмехается.       — Ну уж героизм-то свой не преувеличивай!       — Как скажешь. Из Ивы же лучше видно, — Сасори наклоняет голову, глядит исподлобья. — Кстати, если ты такая заботливая мать, то ты, наверное, знаешь, где сейчас твой ребенок?       — В школе. Где же еще?       — Как странно. Ведь его там нет.       На секунду Куроцучи теряется, но тут же гневно взмахивает руками:       — Тебе-то откуда знать? Ты тоже так-то не в школе!       — Ну, значит, я это придумал, — поводит плечами Сасори.       Куроцучи зажимает в кулаке желание кинуться и расцарапать ублюдку лицо.       — Какого черта, Сасори? Где Дейдара?       Он косо ухмыляется, говорит тихо, на грани слышимости.       — Видимо, у меня в подвале, — а потом резко мрачнеет, смотрит ей в глаза. — Куроцучи, откуда я знаю, где Дейдара? Я не его мама.       Скрипнув зубами, она открывает рот, но ничего не говорит — видит боковым зрением, как тормозит у тротуара знакомая машина. Куроцучи резко отворачивается, хочет уйти молча, но уже у самой дверцы злость пересиливает.       — Пошел ты, Сасори! — она поднимает руку с отогнутым средним пальцем, ловит его презрительный взгляд в последний раз и наконец запрыгивает на пассажирское место.       Дверца хлопает так, что стекла дрожат.       Акацучи смотрит почти испуганно.       — Все в порядке?       — Да! Все замечательно! Просто блеск! — огрызается Куроцучи, пристегивая ремень безопасности.       — Ты уверена?..       — Ты можешь просто заткнуться и отвезти меня домой?       Акацучи поджимает губы, больше ни о чем не спрашивает.             

***

              Скверный характер миссис Абуми должен объяснять поведение Заку. У любого поступка есть причина — говорит себе Обито по пути из одного кабинета в другой. И любую причину он может понять логически, но не любую — использовать как оправдание. Стоит сходить на супервизию, обсудить, как сделать так, чтобы слитое в школьный чат видео с издевательствами не заставляло скрежетать зубами от злости, а поступок Итачи не казался героическим.       Рассуждения о «высшей справедливости» неуместны в его работе. Здесь нет «добра» и «зла», только дети, травмированные другими детьми — теми самыми, которые по какой-либо причине считают себя взрослыми.       Все это Обито знает, но прямо сейчас, с размаху влетев лбом в собственные психотравмы, никак не может успокоиться и сформировать, как ему и полагается, взрослое, профессиональное мнение о ситуации.       Ладонь ложится на ручку двери.       Обито глубоко вдыхает и натягивает на лицо самую незамысловатую из своих улыбок.       — Простите за опоздание! — толкнув дверь, говорит он и, кажется, обрывает Анко на полуслове.       Пастора, должно быть, сорвали прямо из церкви — колоратка под воротником его рубашки цепляет взгляд. Он мрачен, едва заметно кивает вместо приветствия.       Итачи сидит, низко опустив голову. Руки сложены на коленях, костяшки на правой ссажены.       — Мы только начали, — отмахивается Анко.       — Хорошо, — Обито проходит мимо и не находит себе места лучше, чем привалиться поясницей к подоконнику.       Несколько секунд в кабинете стоит неловкая тишина. Анко перекладывает папки на своем столе, бросает взгляд на пастора и тут же отводит.       — Итак, — начинает она и ее голос сразу набирает силу. — Я пригласила вас, чтобы обсудить инцидент, который произошел сегодня между Итачи и другим учеником.       Она коротко выдыхает.       — Я думаю, лишним будет объяснять, почему такое поведение неуместно в школе. Да и за пределами школы. Сейчас мы в первую очередь хотим убедиться, что этого больше не повторится.       — Я правильно понимаю, что драку инициировал Итачи? — сухо прерывает ее пастор.       — Насколько я понимаю, да, — соглашается Анко нехотя.       Пастор складывает руки замком.       — Я не собираюсь оправдывать Итачи — применять физическую силу недопустимо. Но это в первую очередь моя ответственность, как его опекуна. И перед тем, как мы начнем, считаю необходимым принести школе извинения за доставленные неудобства.       Обито смотрит на него почти украдкой и ловит странную оптическую иллюзию. Пастор как будто бы похож на отца. Знакомая властная строгость в глазах, упрямо опущенные уголки рта и пресный голос, от одного звука которого в груди тревожно пережимается. Но, если присмотреться, становятся очевидны и различия — в нем нет ни язвительности, ни приторной снисходительности, которую позже унаследовал и приумножил Изуна.       Сейчас Обито видит обе стороны и не может перестать гадать, какую из них видит Итачи. Тот по-прежнему смотрит в пол. Когда-то Обито тоже так делал, и Мадара всякий раз со злостью сжимал его подбородок и дергал голову вверх.       Обито сжимает челюсть и обрывает нить собственных рассуждений.       Какие бы благородные речи пастор Шимура не толкал, сидя в этом кабинете, все, что случилось с Саске, на его совести. Как и все, что случится с Итачи.       — Мы это очень ценим, пастор Шимура, — Анко улыбается как будто даже с облегчением. — Администрация школы прежде всего обеспокоена безопасностью учеников и…       — Я понимаю, — мягко перебивает ее пастор. — И полностью готов идти навстречу. Если потребуются дисциплинарные взыскания — мы их примем.       Пальцы Итачи вздрагивают. Вся его фигура, сосредоточено застывшая, напоминает стянутую пружину.       Смотреть на него почти невыносимо.       Итачи не в порядке, и почему-то из всех присутствующих это очевидно только Обито.       Он коротко прочищает горло, чтобы привлечь внимание, и начинает говорить раньше, чем об этом попросят.       — Давайте мы для начала обсудим, что, собственно говоря, произошло. Итачи, — зовет Обито, как может, мягко, — ты готов рассказать, как сам видишь ситуацию?       Итачи медленно распрямляет спину, но взгляд от пола не поднимает.       — Я не должен был нарушать правила. Я извиняюсь перед учителями и администрацией школы за это, — говорит он монотонно.       Анко удовлетворенно кивает и уже набирает воздух в грудь, когда Итачи решает продолжить:       — Но перед Заку я извиняться не буду, — и наконец смотрит Анко прямо в глаза.       Обито не должен, но чувствует солидарность.       — Итачи, — коротко одергивает пастор Шимура.       И раньше, чем спина Итачи успевает просесть под весом авторитета, Обито снова вмешивается:       — Итачи, что стало причиной драки?       Анко бросает на него раздраженный взгляд, но не перебивает.       — Они издевались над другим человеком. Потому что их больше и они сильнее.       — Итачи, — Анко поджимает губы. — Ты хотел защитить друга, мы это понимаем. Но это вопрос не личных отношений, а конфликта в стенах школы. Иногда важно признать свою часть ответственности, даже если…       — Я признаю ответственность перед школой. Но вины перед ним у меня нет.       — Хватит, — прерывает пастор и тут же обращается к Анко. — Миссис Умино, вы ведь знаете, ситуация Итачи немного сложнее, чем у других детей. Думаю, мистер Учиха подтвердит мои слова, — он скользит по Обито взглядом и, не дожидаясь ответа, продолжает. — Я не прошу особого к нему отношения. Я прошу дать нам немного времени, чтобы мы дома между собой обсудили эту ситуацию.       Обито догадывается, на каком языке пастор будет говорить с Итачи дома, и сжимает зубы, глотает собственную беспомощность.       Анко что-то прикидывает в своей голове, прежде чем кивнуть.       — Конечно. Но школе потребуется письменное объяснение и от Итачи, и от вас как от законного представителя. Также будет назначена беседа с матерью мистера Абуми.       — Я готов присутствовать на всех необходимых мероприятиях.       — Спасибо за понимание, — улыбается Анко. — Дисциплинарные меры мы еще обсудим и сообщим вам завтра. Сможете подъехать в школу около… — она заглядывает в ежедневник на столе, — девяти утра?       — Разумеется.       — Тогда сейчас я попрошу у вас письменные объяснения и на сегодня все.       В голове щелкает, будто перегорел какой-то предохранитель. Обито отчётливо понимает, что перестает выдерживать происходящее, а потому, мягко отделившись от подоконника, улыбается.       — Я вам больше не нужен?       — Нет, — отзывается Анко, уже занятая поиском бумаг по папкам. — Спасибо, мистер Учиха.       Когда Обито бегло прощается, никто ожидаемо не отвечает.              По ту сторону двери шумит коридор — уже перемена. Обито идет на автопилоте знакомым маршрутом. Лавирует между толпой, а внутри своей головы — между детскими воспоминаниями, где он маленький и незначительный, только и может, что склонять голову.       Как никогда ясно Обито осознает, что Итачи ему единокровный брат. По отцу. А по матери племянник — передразнивает сам себя Обито и чувствует тошноту.       Он сворачивает, но замедляет шаг, осознав, что слышит знакомый звук. Узнает его мгновенно, хоть просмотрел видео всего один раз. Смех, шум динамики, унизительные комментарии.       У окна стоят двое. Телефон у одного в руке, второй нависает над плечом, заглядывая в экран. Даже не пытаются скрыть, что смотрят.       Это родители Дейдары должны сидеть у Анко в кабинете и требовать объяснений — почему школа не в состоянии защитить нашего ребенка? Потому что до тех пор всем удобнее делать вид, что ничего не происходит. Родителям, видимо, тоже.       Единственное, что Обито мог, он сделал — написал Сасори. Тот был готов приехать в свой выходной, но отказался от этой затеи, узнав, что Дейдары здесь нет.       Но сейчас кажется, что этого недостаточно, и Обито останавливается рядом, уставившись на парней с самой простодушной улыбкой. Они тут же замечают его и, погасив экран, смотрят почти испуганно.       — Интересный ролик, да?       — Да мы просто… — начинает тот, что держал телефон.       — Знаете, — продолжает Обито все с той же улыбкой, — ваше поколение проводит так много времени в смартфонах и так мало за книгами. Попробуйте начать с популярной литературы. Стивена Кинга, например. «Кэрри», а еще лучше «Ярость» — очень рекомендую.       Обито пожимает плечами:       — Так, к слову пришлось.       Он уходит раньше, чем парни успевают ответить и, наверное, даже осознать сказанное. Обито знает, что поступил непрофессионально и, более того, поступил, как мудак. Стоило сначала взять себя в руки и вспомнить, что он — терапевтированный, ответственный взрослый, старающийся сделать мир добрее, а не строить из себя праведника.       Нужно будет обсудить это с супервизором. А пока — если кто-то возмутится его намеку, то пусть для начала найдет в этой дыре другого идиота, готового работать школьным психологом.             

***

             Утром, когда Дейдара застал его посреди гостиной, дед выразил желание поесть самостоятельно и ни на какие уговоры не поддался. Пришлось заварить ему овсянку быстрого приготовления — ничего более подходящего на кухне не нашлось — и сесть напротив, следить, чтобы не подавился.       Дед держит ложку по-детски неловко, каждый раз немного не доносит до рта и, вытянув губы, всасывает кашу с характерным звуком. Размокшие хлопья липнут к усам и бороде, капают на стол и подстеленную салфетку. Плевать. Дейдара потом уберет. Или оставит матери в отместку за то, что опять уехала и бросила деда без присмотра.       Дейдара вздыхает и одергивает рукава толстовки, подпирает щеку кулаком.       В носу сыро, будто плакал, внутри пусто.       Ночью Дейдара почти не спал, все думал о том, что услышал в закусочной. Он прекрасно понял, кого подозревает полиция. И был готов ненавидеть их за это, хоть ничего и не мог противопоставить их версии. Стоило догадаться, к чему все идет еще в тот вечер, когда унылый детектив предложил подвезти его до дома. Но Дейдаре спокойнее было злиться и все отрицать.       Раз за разом он возвращался к тем страшным дням, что почти стерлись из памяти. А потом, уже почти под утро, посмотрел видео с собой в главной роли, и все остальное перестало иметь значение. Сил хватило только швырнуть телефон в стену и забраться под одеяло с головой.       Дейдара хочет думать, что ничего не чувствует по этому поводу, но след от зубов на предплечье, дрожащие руки и боль в животе без конкретного источника говорят об обратном. Чувствует Дейдара слишком много, настолько, что кажется сам не в состоянии это осознать.       Надо было написать, а лучше позвонить Итачи. Глупый пришелец, скорее всего, как обычно, ничего не понял и весь извелся. Но Дейдара подумал об этом сильно позже и не нашел в себе сил даже проверить, в порядке ли телефон.       — Ты друг Куроцучи? — неожиданно спрашивает дед, застыв с ложкой в руках.       Дейдара косо ухмыляется.       — Приятель.       — Ааа… — тянет дед растерянно. — Это хорошо.       — Лучше некуда, ага, — Дейдара закатывает глаза и, скрестив руки на груди, откидывается на спинку стула.       Дед тут же забывает о нем, дальше сосредоточенно возится с ложкой, будто решает сложную задачу.       Дейдара смотрит на него и вдруг думает о том, что много лет назад на этой же кухне, за этим же столом он точно так же ел кашу, пачкая все вокруг себя, а дед сидел напротив и следил за ним внимательным взглядом. Только каша эта была не быстрого приготовления, а самая обычная. И пока дед варил ее, то терпеливо мешал, чтобы не было комочков. Он тогда был выше, пах по утрам пеной для бритья и, чтобы развлечь их обоих, просил рассказать ему, какого цвета небо, из чего сделан стол, почему нельзя есть землю вместо каши.       В груди становится тепло и вместе с тем тесно. Выдох выходит неровным, похожим на всхлип, и, на секунду забывшись, Дейдара зовет:       — Деда…       Тот замирает. Медленно поднимает на него воспаленные глаза. Смотрит внимательно, как будто бы даже осмысленно. Ложка мелко трясется в руке.       — Я… — он запинается. — Я не твой дед.       Он хрипло беспокойно смеется.       Руки Дейдары холодеют. Первым приходит стыд за собственную наивность. Ведь он достаточно читал про Альцгеймер, чтобы понимать — там давно нет никакого дедушки, только оболочка, которая продолжает жить на рефлексах и обрывках памяти.       Давно пора к этому привыкнуть.       Дейдара утирает глаза рукавом и бросает:       — Ешь давай, — так грубо, что пугается собственного голоса, и спешит сгладить углы. — Остынет.       Дед послушно кивает и опускает ложку в тарелку, как будто ничего не произошло.       Ничего и не произошло, но следующие несколько минут Дейдара сидит неподвижно, уставившись в одну точку. Сам не знает, о чем думает, но точно о чем-то неприятном.       Пустота внутри все отчетливее наполняется злостью. И к моменту, как щелкает замок входной двери, она готова литься через край.       Дейдара слышит шаги, возню, шуршание пакетов.       — Точно не нужна помощь? — тихо спрашивает Акацучи.       — Нет, — отвечает мать недовольно. — Езжай уже, куда ты там собирался.       — Ладно… до вечера. Я люблю тебя.       — Ага. Пока.       Зачем она так за него цепляется, если и может, что только огрызаться — Дейдара не понимает. Говорить с отчимом по-человечески наверняка было бы куда продуктивнее, чем, например, сокращать его, Дейдары, карманные деньги под предлогом «Акацучи и так слишком много для тебя делает».       Мать заходит на кухню с пакетами, слишком резко ставит их на тумбу у холодильника. Один заваливается на бок, выплюнув из себя пару яблок. Мать не обращает внимание и, пропустив даже приветствие, упирается в Дейдару взглядом.       — Почему ты дома?       Он откидывается на спинку стула, ухмыляется.       — А чего, нельзя, что ли?       — Не валяй дурака. У тебя школа.       — Да ссал я на эту школу, ага.       — Ссышь ты пока только против ветра, приятель, — мать раздраженно взмахивает руками. — Ты можешь хотя бы одну чертову неделю не создавать мне проблем?       Скривившись, она отворачивается, начинает разбирать пакеты. Движения нервные, резкие, но ее жест дает возможность закончить ссору здесь.       Несколько секунд Дейдара заставляет себя так и поступить, но обида слишком сильно давит на грудь.       — Ага. То есть, все это типа только чтобы тебя позлить, да?       Мать резко оборачивается.       — А что у тебя не так-то, ну? Посмотрите на него, великий страдалец!       Ложка вздрагивает в руках до того безучастного деда и со звоном летит на пол. Сам он весь сжимается и, закрыв голову руками, жалобно тянет:       — Не надо!.. Прекратите!..       — Да успокойся ты! — тут же огрызается мать. — Никто тебя не трогает.       Дейдара вскакивает, чуть не опрокинув стул. В последний момент сдерживает голос и вместо крика шипит сквозь зубы:       — На смей на него орать.       — Или что? — мать упирает руки в бока.       Ответить ей нечего. Будь у Дейдары хоть один рычаг давления, он бы им воспользовался. Но ей все равно.       Дейдара просто проходит мимо, берется за ручки коляски, чтобы забрать деда от стола. Тот дрожит и всхлипывает, но почти сразу забывает о том, что плакал, говорит обиженно, почти возмущенно:       — Я не доел!       — Я принесу тебе в комнату, — отвечает Дейдара сквозь зубы.       Мать молчит и это злит даже больше, чем все то дерьмо, которое она говорит обычно. Дейдара снова не выдерживает:       — Зачем ты вообще вернулась, а…       — Ради вас двоих! — ее голос вздрагивает и Дейдара цепляется за это, останавливается.       — Ради нас?! — он смеется.       Мать скрещивает руки на груди, смотрит прямо, и в ее взгляде чудится отвращение.       — Да. Ради вас.       Дейдара отпускает коляску и, развернувшись всем телом, бездумно закатывает рукава толстовки.       — И нахрен ты нужна, а? Чего не отдала? Меня в приемную семью, деда в дом престарелых. Что ты есть, что тебя нет — разница так-то только опеке есть, ну.       — Замолчи! — мать дергает рукой, но движение так и не становится замахом. — Ты знаешь, сколько я делаю?! Ты думаешь я хотела с больным стариком сидеть целыми днями?       Дейдара не успевает испугаться и теперь с ненавистью смотрит на руку, что могла бы залепить ему пощечину. Мать отводит ее, растирает лицо.       — Ты думаешь, мне легко? — продолжает она тише. — Ранняя беременность, болезнь отца и… Козучи. Как я должна справляться с этим всем?       — Козучи, Козучи… — Дейдара медленно глубоко вдыхает и раскрывает руки. — Мам, а я все еще здесь! Смотри! Я прямо перед тобой!       — И что ты от меня хочешь?! — кричит мать почти на срыв.       Распахнутые руки резко ослабевают. Злость куда-то девается, вместо нее приходит окончательное осознание — она не видит. И причина на поверхности.       — Ты, наверное, была бы рада, если б я исчез, а не он, да? — Дейдара улыбается и чувствует себя невыносимо жалким. Как будто умоляет сказать, что он не прав.       Кажется, пощечина была бы лучше.       Но мать молчит.       Сзади тихо плачет дед, и только его всхлипы заставляют взять себя в руки.       — Пошла ты… — шепчет Дейдара под нос.       Он хотел бы сбежать, но вместо этого демонстративно проходит мимо, чтобы взять чистую ложку и бумажные полотенца, забирает тарелку со стола, и кое-как, но катит коляску к двери.       — Дейдара… — окликает мать уже в спину.       Он не отвечает.       И она больше не зовет.             

***

             В машине Данзо долго молчит.       Итачи рассматривает его сжатые на руле руки, крупные, тяжелые, с узловатыми костяшками. Рассматривает и думает о том, что не должен бояться. Но страх, совершенно неподконтрольный, ползает вдоль позвоночника.       Стиснув зубы, Итачи переводит взгляд на дорогу. Впервые он будет наказан не за ошибку, а за свой осознанный выбор, и в этой мысли находится утешение. Находится твердость и храбрость выдержать.       — Не для этого я учил тебя драться, — говорит Данзо наконец.       Итачи должен был догадаться, что сделанное будет стоить ему тренировок. И пусть это обидно, он успокаивает себя тем, что умеет достаточно.        Переступив через себя, Итачи говорит то, что думает, а не то, что должен:       — Ты учил меня драться, чтобы я мог защитить тех, кто мне дорог. Я это сделал.       — Защитить — не значит распускать руки всякий раз, когда тебе кажется, что ты прав.       — Мне не кажется. Я прав.       Слишком резким движением Данзо поворачивает руль, и машина неаккуратно дергается на повороте.       — Дейдара тебя в это втянул?       — Нет.       — Но дело в нем?       — Он не виноват. Виноваты те, кто…       — Хватит, — прерывает Данзо, и Итачи не понимает, зачем тот задал вопрос, если не хочет слушать ответ. — Что бы ни произошло и кто бы ни был виноват, ты не должен был применять силу.       — Заку поступил неправильно. Никто другой не наказал бы его.       — А ты по какому праву решил, что можешь это делать?       — Потому что я сильнее.       Данзо впервые отрывается от дороги, чтобы бросить на Итачи взгляд. Не то напряженный, не то испуганный.       — Итачи, — говорит он сквозь зубы после долгой паузы, — есть миссис Абуми, есть администрация школы, есть полиция, в конце концов. Они должны заниматься поступками Заку, не ты.       — Но они этого не сделали.       Данзо хмурится, замолкает, а, когда начинает говорить, голос его становится тише:       — Два года назад… ты не пошел драться. Ты пошел искать помощи.       У Итачи стягивает горло, так резко, что он накрывает грудь ладонью.       Больно.       — Погибло три человека, — кое-как отвечает он, как только находит в себе силы.       — А сколько выжило?       С трудом Итачи сглатывает и смотрит на Данзо. На шрамы и колоратку под воротником, и не понимает ни того, ни другого.       Картина наконец складывается в пугающей своей очевидности.       — Если бы я убил Изуну, то выжило бы на три человека больше, — говорит Итачи тихо.       Машина виляет в сторону, но Данзо тут же выравнивает ее.       — Хватит, — голос хлесткий, командный. — Дома поговорим.       Через собственное сопротивление, Итачи отворачивается. Медленно восстанавливает дыхание, пытается угомонить бурлящее чувство в груди.       До сегодняшнего дня мысль об убийстве Изуны не приходила ему в голову, но сейчас вырвалась так легко, будто Итачи думал об этом каждый день.              Пока Данзо паркуется, пока они выходят из машины, пока поднимаются на порог и снимают уличную одежду, никто не нарушает молчание. Тяжелое, вязкое.       Итачи теряет бдительность, но резко приходит в себя, когда Данзо хватает его за предплечье, дергает и заносит руку. Итачи успевает зажмурить глаза и сжать зубы — мир вздрагивает и звенит то ли от пощечины, то ли от испуга.       — Я, должно быть, был слишком снисходителен с тобой, — Данзо перехватывает за челюсть и, сжав, заставляет посмотреть ему в лицо. — Кем ты себя возомнил?       Итачи не отвечает, только тяжело дышит. Хочется нагрубить в ответ, закричать или еще как-то показать свои злость и обиду — но он сдерживается: знает, что ничего не добьется, только затянет часть с тумаками.       Лицо Данзо даже сейчас остается пресным, будто нет в нем никакой мимики, кроме хмурой морщины между бровей. Но он несомненно в ярости — Итачи не видит, просто знает, что это так.       Когда Данзо отталкивает, Итачи сам пятится до тех пор, пока не упирается спиной в стену. Так он точно устоит на ногах.       Что-то не так. Не как обычно. Итачи не может понять, из-за того это, что он почувствовал сегодня право обороняться, или что-то не так в самом Данзо.       Тяжелым шагом тот несколько раз проходит по коридору из стороны в сторону, будто не находит себе место. А как останавливается, то бьет ладонью рядом с головой Итачи. Вцепляется в волосы, дергает, будто хочет теперь точно так же ударить о стену затылком.       Итачи сжимается, хватает его за предплечье, но ничего не происходит.       Все-таки что-то не так с самим Данзо: слишком уж хаотично тот себя ведет. Это пугает сильнее расправы. Итачи упорно повторяет себе, что нужно стоять на своем, но мысль о том, что эта опасность — последствие его же действий, не желает уходить из головы.       — Я должен был это предвидеть, — проговаривает Данзо сквозь зубы. — Но я поверил в твою покорность. Стоило понять, к чему все идет, еще когда ты начал скрывать от меня своего друга, — голос его идет наверх, но так и не достигает крика.       Он толкает от себя, но остается все так же небезопасно близко. Итачи с трудом делает несколько вдохов, смотрит широко распахнутыми глазами. Все кажется до тошноты знакомым. Как бесконечно повторяющийся день на ферме, из которого, как он думал, Итачи вырвался.       — Это Учихи воспитали в тебе гордыню и лживость! Но ничего, — Данзо растирает лицо ладонью, — я из тебя это выбью.       — Не надо, — беззвучно просит Итачи.       Данзо отходит на полшага назад, весь напряженный, словно готов напасть в любую секунду.       — Наверх, — командует он.       Итачи не уходит, как обычно, контролируя каждый шаг — он сбегает. Толку в этом мало, ведь Данзо скоро тоже будет здесь.       Тело помнит порядок действий: снять свитер, подойти к столу, упереться ладонями. Нужно просто сделать это. Итачи точно знает как, но словно бы впервые перестает понимать зачем.       В груди тянет, воздух застывает в легких. Твердости хватает только на один шаг — Итачи останавливается, обнимает себя за плечи. Проводит ладонями вверх, сжимает ткань у воротника.       Перед глазами не ферма, не отец, не затхлый подвал. Только Данзо, мечущийся по прихожей.       Итачи зажмуривается, теснее вцепляется в свитер. Пытается сказать себе, что не так важно, разденется он добровольно или по принуждению. Но разница все-таки есть. Не в действиях, в намерениях.       Внизу скрипит половица, гремят под тяжелыми шагами ступени.       Итачи разжимает пальцы и позволяет своим рукам безвольно упасть. Страх не уходит, но под ним находится что-то еще, едкое и злое. Это не спасает от того, чтобы вздрогнуть, когда дверь распахивается, но позволяет вскинуть голову и посмотреть на Данзо.       Тот твердым шагом входит в комнату и пихает дверь. Коротко застывает на пороге, вскинув брови, но тут же приказывает:       — Раздевайся.       Итачи не двигается, продолжает смотреть, несмотря на заходящийся пульс.       — Я сказал — раздевайся, — повторяет он и, не получив ответа, сокращает расстояние между ними.       Итачи рефлекторно отступает на шаг, но не рискует вырываться, когда рука тяжело опускается на плечо. Данзо тянет его к столу.       Из живота поднимается холодная дрожь.       Просить бесполезно — Итачи давно это знает и все равно шепчет:       — Не надо. Пожалуйста.       — Если ты считаешь, что за проступки нужно наказывать, то отвечай за свой проступок, как положено.       Когда Данзо давит на затылок, Итачи упирается ладонями в стол. Не как обычно, в поисках опоры. Он упирается, чтобы выгнуться, вывернуться, сбросить с себя чужую руку.       — Не смей сопротивляться! — Данзо повышает голос и под его давлением локти подгибаются.       Он все еще сильнее.       Удар грудью о стол выбивает воздух из легких. Итачи тратит несколько секунд, чтобы прийти в себя, и снова упирается.       — Не трогай меня!.. — кричит он, и голос жалко вздрагивает.       — Я тебя быстро на место поставлю! — Данзо вцепляется ему в волосы, утыкает лбом в столешницу. — Я запрещаю тебе общаться с Дейдарой. Ходить без меня будешь только в школу и обратно. И волосы твои я налысо обрею. Ты меня понял?       — Не надо!       Данзо дергает назад, разворачивает к себе. Его лицо расплывается перед глазами, но не настолько, чтобы нельзя было заметить, как потемнел взгляд.       Итачи видел это много раз. И наивно полагал, что не увидит снова.       Насколько хватает сил, он упирается руками Данзо в грудь, пытается оттолкнуть от себя.       — Ты такой же!       Данзо хватает его за руки, но замирает.       — Что ты несешь?       — Ты такой же, — повторяет Итачи на выдохе. Разум говорит молчать, но обида не дает последовать этому совету, — как мой отец, как Изуна!       И почувствовав силу собственного голоса, он говорит то, что кажется почти смертным приговором:       — Саске сбежал из-за тебя!       — Замолчи! — Данзо опрокидывает его на стол и рывком заносит кулак для удара.       Итачи успевает только зажмуриться и прикрыть лицо скрещенными предплечьями.       В тишине слышно только стук сердца и собственное сорванное дыхание. Сначала кажется, это время замедлилось и секунда, что отделяла от удара, тянется бесконечно долго. Но она проходит, а за ней еще одна и еще…       Тогда Итачи открывает глаза и чуть разводит руки, ровно настолько, чтобы увидеть, как дрожит сжатый кулак. По лицу Данзо ничего не прочитать. Только глаза широко открыты, будто вместо Итачи он увидел что-то совсем другое.       Рука медленно опускается.       Они смотрят друг на друга, пока Данзо вдруг не тянет на себя. Все так же резко, но без прежней грубости.       Уткнувшись подбородком ему в плечо, Итачи замирает. И окончательно перестает понимать, что происходит, когда Данзо обхватывает его руками.       — Прости… — шепчет он. — Прости меня…       Итачи сглатывает.       Тело не поспевает за разумом и все так же интуитивно ждет удара и готовится к бою. Только через волевое усилие Итачи остается стоять неподвижно.       — Отец Небесный, — голос Данзо хрипит, подрагивает, — избавь меня от гнева и надели терпением.       Итачи задерживает дыхание и, послушно прижавшись к Данзо, против воли ловит каждое слово.       — Останови мою руку, как остановил сегодня. Смягчи мое сердце. Не дай мне вершить зло, прикрываясь твоим именем. Прошу тебя.       Итачи закрывает глаза и вместо облегчения чувствует злость. Хочется ответить, что не Бог остановил руку Данзо сегодня — Данзо сделал это сам. А значит, никто другой не смягчит его сердце.       — Аминь.             

***

             Какаши постукивает пальцами по рулю, смотрит сквозь лобовое стекло на улицу перед участком и никак не может уехать. Чувство времени подводит, но все же хочется надеяться, что прошло пять минут, а не пятнадцать.       Всеобъемлющая растерянность не проходит.       Они с Тензо помогли ФБР обустроить рабочее место, передали материалы и в подробностях отчитались обо всех нюансах расследования. Агент Момочи задавал много вопросов, но не давал никаких оценок. Так, наверное, правильно, но из бывшего зала для брифингов они вышли окончательно дезориентированными.       Никакого вердикта им не озвучили. Очевидно, что Какаши больше не является ведущим детективом в этом расследовании. Вопрос в том, является ли он хоть кем-нибудь.       Какаши откидывается на спинку сидения и, порывшись в карманах, закуривает.       Убеждает себя не думать об этом до завтра, взять короткую передышку, когда можно не быть детективом Хатаке. Но тут же спотыкается об эту мысль.       Не быть детективом — значит завести машину и вернуться домой, где его не ждет ничего хорошего. Только отец, упивающийся дешевым виски и жалостью к себе.       Жалеть его тоже у Какаши нет никаких сил, и, сидя в прокуренной машине, он продолжает смотреть на участок.       Он знает всего одно место в этом городе, где хотел бы оказаться прямо сейчас. Ему не нужно ничего особенного, только самые обыденные вещи: поговорить, посмотреть вместе фильм, заняться сексом. Наверное, после поцелуя нет ничего зазорного в том, чтобы на это рассчитывать.       Переступив через непрошенный ступор, Какаши достает телефон, упирается в экран взглядом.       Это же не крик о помощи. Просто звонок человеку, который сам не против пойти на сближение.       — Детектив? — голос Обито на том конце звучит напряженно, и Какаши спешит заверить его:       — Я не по работе.       — О… — выдыхает Обито и на секунду замолкает. — Это что, прогресс в наших отношениях? Мы уже достаточно близки, чтобы я заслужил личный звонок?       Какаши невольно улыбается, склоняет голову. Чувствует отголоски вины за то, что и правда до этого звонил первым только по делу.       — А ты ждал?       — Ну, если честно, я начал подумывать, что не так уж сильно тебе и нравлюсь.       — Ты мне очень нравишься, — произносит Какаши с особым удовольствием от возможности сказать это вслух.       — Мне нужны серьезные доказательства, детектив.       Какаши больше не сомневается в своем праве сделать шаг навстречу.       — Я приеду?       — Когда?       — Сейчас.       Обито, тут же растеряв всю свою игривость, переходит на самый обыденной тон. Разве что в его голосе чудится немного волнения.       — А ты где, в участке?       — Ага.       — Может тогда заедешь в магазин по дороге? Или, если готов подождать, вместе где-нибудь поужинаем? А то у меня из еды только кофе.       — Да, конечно. Что купить?       — Можешь на свой вкус, я не особо привередливый. Молока, печенья и чего-нибудь на ужин. Ну, и на завтрак, если планируешь остаться на ночь.       Какаши жмурится, будто в машине тепло и солнечно, и, увлеченный разговором, чуть не роняет пепел себе на брюки.       — Понял, — он не уточняет, что уже решил остаться на ночь. — Тогда скоро буду.       — Жду, — тянет Обито почти нараспев.              На Пайн стрит Какаши едет неприлично воодушевленным. Не курит одну от одной и не думает про работу. Приятное предвкушение согревает изнутри.       Он паркует машину перед мрачным домом из песочного кирпича, подхватывает пакеты с соседнего сидения и, только выскочив на снежную улицу, осознает, куда приехал.       Вместо потертой зеленой двери взгляд упирается в окна третьего этажа. Там задернуты занавески и по ту их сторону горит свет. И отчего-то странно думать, что в той квартире продолжается жизнь.       Какаши сглатывает.       И наконец понимает, что сегодня его дело ушло в юрисдикцию ФБР. Значит, он не справился, и все его красивые обещания ничего не стоят. Главное, что детей найдут — говорит он себе как обычно, но проще не становится.       Щелкает замок, и со скрипом распахивается дверь.       — Какаши? — окликает Обито, высунув голову за порог. — Ты чего там стоишь?       — Прости… — Какаши часто моргает в попытке прийти в себя. — Задумался.       — Заходи, пока снегом не замело, — Обито машет рукой и отступает на шаг назад.       Без промедлений Какаши ныряет в прихожую следом и не успевает даже развязать шарф, как вокруг его плеч смыкаются кольцом руки. Не смущает Обито даже снег на плаще. Он притирается к щеке, скользит по ней губами в незавершенном поцелуе. Или Какаши просто нравится так думать.       Проведя ладонью вдоль его руки, Обито перехватывает пакеты и отходит.       — Будешь кофе?       — Ага, — кивает Какаши и неотрывно провожает Обито взглядом.              Хаос в этой квартире изменил очаги, будто кто-то навел здесь идеальный порядок, но не смог его удержать. Наверное, это тоже часть диагноза — Какаши собирался, но так и не нашел времени почитать про СДВГ.       Он моет руки, проходит в гостиную и уже без приглашения садится на диван.       — Как дела на работе? — спрашивает Какаши раньше, чем это сделает Обито.       Тот, не отрываясь от заваривания кофе, морщится, недовольно вытягивает губы.       — Так себе, если честно.       — Расскажешь? Или тебе нельзя?       Обито пожимает плечами.       — Никто из участников истории не ходит ко мне индивидуально, так что, думаю, да, можно, — он подходит с чашками в руках и пачкой печенья, прижатой локтем, расставляет все это на кофейном столике. — Жестокость взрослых порождает жестокость детей. Ничего нового.       Со вздохом Обито устраивается рядом и подбирает под себя ноги. Какаши вспоминает, как в прошлый раз они точно так же сидели на этом диване и, не переставая слушать, ищет следы ожогов на щеке Обито. Но сегодня кожа снова гладкая, и эта маленькая загадка никак не дает ему покоя.       — Одного мальчика травят в школе. Его друг подрался сегодня с обидчиками. А у меня не получается абстрагироваться и это очень плохо…       — Почему?       — Потому что, как психолог, я должен смотреть на причины, а не на следствия.       Какаши берет со столика чашку, отпивает.       — Нет, это я понимаю. Почему не можешь абстрагироваться?       — А, — Обито коротко, как будто бы нервно усмехается. — Меня тоже когда-то травили в школе.       Какаши недолго думает, прежде чем спросить напрямую:       — Из-за ожогов?       Обито тут же прикрывает щеку ладонью, смотрит испуганно, и Какаши становится неловко за то, что предпочел любопытство тактичности.       — Ничего не видно, — спешит успокоить он. — Я просто изучал все связанные с фермой дела.       Лицо Обито мрачнеет, но всего на секунду. Он тут же хитро улыбается, щурит глаза.       — Ничего от вас не скрыть, мистер детектив, — откинувшись на спинку дивана, он поднимает взгляд к потолку и задумчиво продолжает. — Я не думаю, что дело было именно в ожогах. Когда Мадара только увез меня, все думали, что я… ну, с нарушениями интеллекта.       — В смысле умственно отсталый?       — Фу, детектив. Так говорить некорректно, — Обито осуждающе цокает. — Но суть ты уловил верно. СДВГ и воспитание в секте… точнее, отсутствие воспитания сложилось в не очень хорошую картину.       — То есть, тебя отправили в спецшколу?       — Нет. Диагноз не подтвердился. Но совокупность проблем, которую за него приняли, осталась. А мы жили в бедном районе… в общем, никакой пощады, — Обито невесело улыбается и крутится в попытке устроиться.       Какаши не находит, что ответить, кроме банального и как будто совсем неуместного:       — Мне жаль…       — Ну-ну! Со временем я стал тем, с кем проще не связываться, и все наладилось.       — Научился драться?       — Нет. Зачем? Слова здесь куда эффективнее. — Обито ухмыляется. — Помню, про одного парня, который меня доставал, ходили слухи, что у него проблемы в семье. И я стал спрашивать, насилует ли его отчим. Каждый день. Сочувствовать ему, предполагать разные подробности, подсовывать ему в шкафчик номера службы помощи, агитировать одноклассников не оставаться равнодушными. Никто, разумеется, не воспринимал это всерьез. Кроме него. Он меня даже бил, чтобы я заткнулся. Но я продолжал. Я хотел, чтобы его трясло просто от того, что я появлюсь у него в поле зрения. И у меня это получилось.       Какаши не понимает, какие чувства вызывает у него история, но, когда он после паузы спрашивает, голос получается глухим:       — И что в итоге?       — Ну, — Обито пожимает плечами, — в итоге этот парень сломал мне два ребра, и его исключили из школы.       Он зачесывает волосы назад, усмехается, и его лицо замирает в этом выражении. Меняются только глаза, распахиваются широко, будто от внезапного осознания.       — Знаешь, я столько лет не рассказывал эту историю… она мне казалась забавной. Но больше не кажется.       — Пожалуй, — с облегчением соглашается Какаши, но, подумав еще раз, все же добавляет. — С другой стороны, ты защищался, как мог.       — Вроде бы да. А вроде бы я ни одному ребенку не дам совет делать так же, — Обито хмурится, отпивает кофе и поворачивает голову в сторону Какаши. — В любом случае… как твои дела? Что-то случилось?       От неожиданности Какаши подбирается и не находит ответа лучше, чем спросить:       — С чего ты взял?       — Ты не проявлял никакой инициативы. То есть… я понимаю, что это из-за расследования, поэтому никаких вопросов. Но вот ты здесь, а времени всего семь вечера.       — Ну… — Какаши замолкает: не знает как говорить, да и стоит ли. Ему нить собственных рассуждений кажется жалкой и мелочной, но эти выводы никак не помогают ее оборвать.       Он молчит, должно быть, слишком долго, но Обито не торопит. Даже перестает суетиться и беспокойно менять позы. Просто ждет, глядя в глаза, и Какаши с удивлением не ловит себя на желании отвести взгляд.       — Я больше не веду это дело.       — О… — Обито, смешавшись, коротко выдыхает, поджимает губы. — Кого-то прислали из города?..       Какаши кивает и будто сквозь силу произносит:       — ФБР…       — ФБР? — Обито округляет глаза и пересаживается ближе. — Но… почему сразу ФБР?..       — Дела касаются несовершеннолетних. Их теперь, наверное, объединят в серию. Последние два так точно. Возможно, еще и Козучи… — отчитывается Какаши по привычке и, пока он говорит, растущая пустота внутри ощущается не такой страшной.       — Козучи?.. — осторожно переспрашивает Обито.       — Ивасаки.       — А, понял, — Обито упирается взглядом в пол, но тут же снова поднимает его. — Тебя, получается, совсем отстранили от расследования?       — Финального решения еще не было.       — И… — тянет Обито, — как ты?       — Не знаю, — честно признается Какаши.       Обито недолго молчит, затем отставляет чашку, перекладывает ноги, пересаживается так, чтобы полностью развернуться к Какаши. Его голос чуть ощутимо меняется, становится мягче, спокойнее, но без тревожной вкрадчивости:       — На что похоже это «я не знаю»? В нем есть злость, пустота или усталость, например?       Какаши удивленно моргает. Вопрос Обито будто упирается в стену, за которой что-то происходит. Что-то, что никак не получается из себя вытащить.       — Пустота, наверное... — отвечает он без уверенности, что не сделал это наугад.       Обито думает секунду, продолжает:       — Сейчас может быть немного странно. Ты не против?       Какаши невольно усмехается и решает не говорить, что с Обито всегда немного странно.       — Нет, не против.       — Хорошо. Тогда постарайся просто отвечать на мои вопросы, ладно? У них нет правильных ответов и, если тебе нужно время, я тебя не тороплю.       Предисловие вызывает смутную тревогу, но Какаши не дает ей прорасти, кивает:       — Понял.       — Давай попробуем закончить фразу: «Если я не могу раскрыть дело, значит я…» — какой?       Еще более растерянный, Какаши пробует подобрать слова:       — Некомпетентный? — говорит он и, подумав, поправляет. — Бесполезный…       — А если ты бесполезный, то… что?       Где-то между грудной клеткой и горлом пережимает.       — То меня можно… выбросить…       По лицу Обито чуть уловимо скользит болезненное выражение.       — Ты так себя сейчас чувствуешь? Выброшенным?       — Да, но… — Какаши осекается, вдруг ощутив, каким неповоротливым от стыда становится язык. — Но это неважно. Важно, что эти люди в отличие от меня смогут найти детей…       — Мы это проходили в прошлый раз, — Обито улыбается, качает головой. — Речь о тебе, не о детях.       Какаши ставит на стол чашку, которую все это время сжимал, и растирает лицо руками.       — Наверное... — отвечает он невпопад, лишь бы не молчать слишком долго.       — Нет ничего стыдного в том, что тебе больно, Какаши, — говорит Обито и ему хочется верить. — Расскажешь про эту боль?       Выдох получается рваным. Какаши смотрит перед собой, не на Обито.       — Я боюсь... нет, не так... — он замолкает, думает, формулирует, чтобы не выскребать из себя мысли по одному слову. — Я не против не быть ведущим детективом. Правда. Хорошо, что этим делом наконец-то займется кто-то достаточно компетентный. Но... я, наверное, слишком привязался к этим детям. Я не могу просто уйти. Мне нужно быть частью расследования. В любом качестве. Не оставаться в стороне, пока другие делают то, что я не смог. Хоть чем-то помочь. Быть в курсе, понимаешь?..       Закончив, он глотает воздух и находит смелость посмотреть на Обито.       Тот выдерживает паузу, коротко кивает.       — То есть, это про связь с детьми, не про контроль расследования?       — Получается, что так… — подтверждает Какаши, и от этого делается немного легче.       — Хм… — Обито мнет подбородок и впервые за несколько минут отводит взгляд.       Когда он звучно щелкает пальцами, Какаши невольно вздрагивает.       — Крыса! Она еще у тебя?       — Да… — неуверенно отвечает Какаши и, запустив руку в карман, нащупывает подвеску, но отчего-то не спешит доставать.       — Дай, — Обито подскакивает с дивана.       Его воодушевление подкупает и, переступив через суеверные сомнения, Какаши достает фигурку серой крысы из кармана, вкладывает в раскрытую ладонь.       Обито зажимает ее в кулаке и отступает к стеллажу, где недолго суетливо копается. Когда он возвращается, крыса уже на шнурке. Разведя в стороны застежку, Обито оказывается рядом. Такая близость сбивает с толку. Не так, как разговоры. Совсем по-другому.       Какаши поднимает подбородок, позволяя осуществить задуманное. Приходит волнение, несоразмерная радость, словно он ребенок, и кто-то позвал его играть вместе в то, на что раньше можно было только смотреть с завистью.       Почти горячие руки Обито огибают шею, сходятся у затылка. И пока он застегивает замок, пальцы касаются кожи. От них расходятся волны тепла.       Шнурок ложится свободно. Вес крысы на груди почти не ощущается, но все же Какаши чувствует, что она там, и не может не вкладывать в это смысл.       — Все, теперь ты официально часть стаи, — тихо говорит Обито и, глядя сверху вниз почти в упор, улыбается.       Какаши не знает, что ответить, но это нисколько не смущает. Он тянется сам, проверяет — можно ли. Их лбы соприкасаются и Обито завершает его движение: наклоняется, ловит поцелуй.       Никто из них не торопится, привыкают друг к другу. Руки Какаши цепляют края расстегнутой рубашки, ладони Обито ложатся ему на плечи. А потом он весь подается ближе и, не отрываясь от губ, забирается на колени верхом. Какаши тут же обнимает и замечает, как напряжена спина под ладонями. Сам он, напротив, удивительно расслабленный, будто приезжать сюда и целовать Обито — это в порядке вещей.       Они жмутся теснее. Пальцы задевают одежду, но никто не решается раздеть другого первым. Когда ладонь Какаши заходит под футболку, задевая горячую кожу, Обито отстраняется.       — Эй… — шепчет он, — может продолжим в кровати?       — Хорошо, — Какаши кивает.       Обито бодро подскакивает и, ухватив за руку, тащит следом.       В спальне он не включает свет. Жалюзи полуприкрыты, так что приходится искать друг друга на ощупь.       Остановившись около кровати, Обито снова целует, пока его руки продвигаются вдоль груди Какаши, расстегивая пуговицу за пуговицей. Его собственную рубашку достаточно стащить с плеч.       Глаза постепенно привыкают, и, укладывая Обито на кровать, Какаши может разглядеть, насколько растерянное у него лицо.       — Все хорошо?       — Ага, — улыбается Обито и обнимает за шею.       Проходит целая вечность из поцелуев и прикосновений, прежде чем удается снять с него футболку. Обито не дает даже рассмотреть, сразу тянет к себе, тесно прижимается животом к животу. И касаясь его изувеченного плеча Какаши догадывается почему — кожа там фактурная, будто кое-как сшитая из мягких, неприятно глянцевых лоскутов. Но Какаши продолжает гладить.       Утыкается Обито в шею, вдыхает теплый солоноватый запах с чуть уловимой не то пряностью, не то горечью. От него в глубине живота отзывается жаром.       Продвигаясь поцелуями ниже, Какаши подцепляет пояс штанов, но не успевает даже приспустить — Обито касается его затылка, зовет почти неразборчиво:       — Эй, Какаши…       — Что такое? — он тут же вскидывает голову, хочет поймать взгляд, но Обито прикрывает глаза рукой и, если и смотрит, то только сквозь пальцы.       — Если ты вдруг хочешь… я имею ввиду, если ты меня хочешь… ну, это… — у него заплетается язык и, наверное, именно поэтому он заканчивает скороговоркой, — я пытаюсь сказать, что не против.       Какаши находит его девственную неловкость трогательной и не может не улыбаться.       — Это не обязательно. И я не люблю такой секс без подготовки.       — Вообще-то я это… предполагал, чем может закончиться, так что все в порядке. Ты правда можешь. И… ну, все в тумбе, что там может пригодиться…       Какаши упирается рукой в кровать, поднимается, чтобы посмотреть на Обито.       — А ты-то хочешь?       Ладонь соскальзывает с лица.       С промедлением Обито улыбается, совсем не похожий на себя обычного — смущенный, немного напуганный.       — Ну, я же не просто так готовился…       — Ладно, — Какаши подхватывает его под колени, тянет ближе.       Обито усмехается, поднимает бедра, помогая себя раздеть. А затем откидывается назад, хватает одной рукой за плечо Какаши, другой подбирает покрывало поближе.       Он отзывается на каждое прикосновение, но никакие ласки не делают его податливее. Напряжение чувствуется во всем: в мышцах, в дыхании, в немного неестественной позе не то на спине, не то на боку.       Какаши останавливается не сразу. Пробует замедлиться, стать еще аккуратнее, но ничего не меняется.       — Все хорошо? — снова спрашивает он.       — Что?.. — Обито открывает глаза. — Да-да, все хорошо…       Наконец Какаши замечает, стыдливо натянутое на правое плечо покрывало.       Картина сходится, осталось только добавить недостающие детали. Недолго подумав, Какаши небрежно, будто само так получилось, тянет Обито в сторону. Тот сопротивляется в первую секунду, но почти сразу поддается, позволяет уложить себя на живот.       Спина открывается целиком в тусклом свете из окна. Ожог едва заходит на шею, ползет от плеча на лопатку, правый бок и по руке до самого предплечья. Но про него Какаши знал, пусть и не представлял масштаб поражения. Не знал он о неровных линиях шрамов, тянущихся поперек спины.       Обито замирает, задерживает дыхание.       Кошмар, что он пережил, трудно уложить в голове. Обито утверждал, что давно оставил это в прошлом, но, глядя на него сейчас, Какаши не верит.       В груди сводит болезненной нежностью.       Он утыкается лбом между лопаток, касается кожи губами и чувствует, как Обито снова начинает дышать.       Протолкнув ладонь ему под живот, чтобы прижать еще ближе, Какаши наконец не чувствует механического сопротивления. И все становится легче.       Он продолжает без спешки. Трогает, гладит, целует, не делая разницы между поврежденными и чистыми участками кожи. Каким бы мрачным не было прошлое, теперь все это тоже часть Обито, которую нельзя не принять.       Тот почти не ласкает в ответ, но отвечает на каждое прикосновение телом. Скорее всего, он не особо опытный — догадывается Какаши и старается быть деликатен во всем, что делает.       У него было много парней. Но никогда не было Обито — и поэтому каждый его поворот головы, стон и движение навстречу имеют ценность.              Когда тело расслабляется, Какаши наваливается сверху, утыкается носом в шею и улыбается.       Кажется, бесконечно долго они так и лежат, слушают, как постепенно выравнивается дыхание. Жар проходит, но остается тепло — уютное, ленивое. Какаши знал, что влюблен, но не догадывался насколько. Говорить об этом не хочется, пусть пока все остается как есть.       Он медленно скатывается с Обито, помогает ему устроить голову у себя на плече. Гладит от ключицы до сгиба локтя, где кожа деформирована особенно сильно.       — Обито… я могу спросить?       Тот выдыхает, говорит тихо, ровно.       — Давай.       — Шрамы на спине… это со времен секты?       Обито коротко усмехается.       — Да.       — А ожоги?..       — Ты разве не читал материалы дела?       — Читал, но… — Какаши сглатывает. — Извини, мы можем закрыть эту тему.       — Ой, да все в порядке. Что ты хочешь знать?       Какаши мешкается, догадавшись, что, наверное, выбрал не тот момент для расспросов. Но сворачиваться уже поздно и он спрашивает:       — Что произошло?       — Сам не знаю, если честно, — хмыкает Обито и задумчиво проводит ладонью по груди Какаши. — На меня опрокинулась кастрюля с кипятком. Это единственное, в чем я уверен.       Он вздыхает, прижимается ближе.       — Я был не самым ловким ребенком, так что мог и сам ее задеть. Но, вполне вероятно, ей помогли упасть.       Какаши хмурится, пока Обито молча продолжает водить ладонью по его телу.       — Кто-то специально опрокинул на тебя кипяток?       Обито кивает и, добравшись рукой до живота, замирает, будто ждет чего-то.       — Зачем?       — На кухне были только я и Изуна.       От одного упоминания имени у Какаши сбивается пульс.       — Он, в целом, мог взять эту кастрюлю и вылить мне на голову. Все, кроме Мадары, поверили бы, что это случайно.       — У него были причины хотеть навредить тебе?       — О да, — усмехается Обито с неожиданной злостью. — Изуна ненавидел меня. Думал, я забрал у него брата. В каком-то смысле… — интонация обрывается и Обито продолжает, сам себя перебивая, — знаешь, что самое грустное? Не то, что это произошло со мной, а то, что на мне это не закончилось. Мы много говорили с Мадарой, когда узнали из новостей… у него, кажется, чувство вины за то, что тогда не пошел до конца.       Какаши слушает внимательно и чувствует каждое слово. Думает о том, сколько жизней мог бы спасти арест Таджимы почти двадцать лет назад, но никак не может приплести к этому Мадару.       — За то, что не стал бороться ? — предполагает Какаши.       — Ага. Но суд дал ему тридцать дней, чтобы найти работу, снять квартиру и организовать для меня минимальные условия. Что для человека, которому не дали закончить школу и продержали девять лет в изоляции… ну, ты сам понимаешь. Так что не думай, что ему было все равно. Он просто выбрал меня. А все остальное на совести полиции и CPS.       У Какаши нет желания оправдывать все инстанции округа. Он видел достаточно, чтобы знать, как часто система не справляется.       — Мадара в отличие от них сделал все, что мог, — говорит Какаши тихо.       В горле зудит необходимость рассказать, обозначить свою сопричастность, но он сглатывает. Это не у него ожоги и шрамы на спине и не ему приходилось, оказавшись выброшенным на берег взрослой жизни, ставить на ноги нейроотличного ребенка. Его боль опосредованная и от этого будто менее настоящая.       Он вертит эту мысль в голове. И не спрашивает, но пытается представить, что Обито сказал бы ему. А потом вдруг вспоминает, что тот уже это сделал, несколько недель назад по дороге в Котон Крик.       Боль нельзя сравнивать.       Какаши прикрывает глаза и решается.       — Ты ведь знаешь, что на ферме погиб полицейский?       — Отец Наруто, знаю, — отвечает Обито и, помолчав, будто догадывается. — Ты хорошо его знал?       — Да. Я в общем-то из-за него решил стать полицейским, — Какаши замолкает, так и не придумав, что говорить, пытается начать сначала. — Мой отец и его опекун раньше дружили, так что их семья очень поддерживала нас, когда мамы не стало, — но сбивается и переходит сразу к сути. — А еще он был моей первой любовью. Я ему так и не сказал, но, наверное, не жалею. Я просто рад, что он был в моей жизни и сделал меня тем, кто я есть.       Обито находит его ладонь, сжимает. Притирается ближе, и это оказывается куда ощутимее слов сочувствия.       — Когда я тебя первый раз увидел… — беспокойно шепчет Какаши и чувствует, как жар приливает к лицу, — я подумал… что ты точно так же улыбаешься и…       Эмоций оказывается слишком много. Они переплетаются, путаются, окончательно лишая возможности понять, зачем нужна эта исповедь.       Обито тактично не обращает внимание на то, как резко оборвалась фраза. Он утыкается носом в шею и вычленяет из истории ровно то, что на самом деле важно:       — Получается, нам сделал больно один и тот же человек.       Какаши медленно выдыхает.       — Получается, что так.       Обито крепче сжимает его ладонь, бегло касается кожи губами и вдруг кажется самым родным человеком, будто они знают друг друга с того самого года, когда за две с половиной тысячи миль отсюда рушились небоскребы.